ПТСР

***

      Первый месяц в «Неверморе» Уэнсдей была занята возвращением себя в норму. Ночные кошмары, не приносящие удовольствия; панические атаки, связанные с Уимс; параноидальная подозрительность ко всем, кто её окружал, — всё это тяжёлым грузом лежало на плечах девушки, мешая жить нормальной, в её смысле, жизнью. Но шли дни, и если Аддамс была не полностью самой собой, то уверенно двигалась в правильном направлении. Было ли это влиянием разговоров с директрисой или просто пришло время, но состояние понемногу улучшалось, а ночные звонки, хоть и были приятным (Уэнсдей в этом никому не признается) дополнением, но были уже необязательными       По мнению Аддамс, следующим шагом нужно было разобраться с причинами её неправильного состояния. Девушка была готова встретиться лицом к лицу с угрозами, которые на время забрали у неё покой. И если увидеться с Крекстоуном возможности не было (снова вызывать его из мира мёртвых не было никакого желания), то встреча с Тайлером и Лорел Гейтс была не такой уж и невозможной. Правда, в этом ей, вероятно, понадобится помощь директрисы.       Именно с этим вопросом одним утром Аддамс и пришла в кабинет Уимс, прерывая ей до этого вполне сносное утро.       — Мисс Аддамс, чем могу помочь? — глаза женщины настороженно смотрели за ученицей, чувствуя в воздухе отчётливое приближение проблем.       — Да, директор Уимс. Можете и обязаны, — утвердительно ответила Уэнсдей, вызывая этим у Ларисы недоумение.       — И чем же я провинилась, что чем-то вам обязана?       — По вашей вине Синклер ежедневно подрывает мой авторитет, подначивает и вообще в конец обнаглела — не боится меня, ведь находится под защитой моей девушки, — губы Аддамс скривились в усмешке. — Думаю, меньшее, что вы можете сделать, это помочь мне с одним небольшим делом.       Лариса, внимательно выслушав ученицу, откинулась в кресле назад. Это впервые они при свете дня говорили о своих ночных беседах и забавном недоразумении, которое возникло из-за пока неизвестной Уимс подписи в телефоне. Она помнила, как, желая сгладить конфликт, невольно стала должницей Аддамс. Однако если тогда это казалось чем-то вроде шутки, то сейчас чувствовалась вся серьёзность её положения: отказ от сделки мог отбросить прогресс их «отношений» далеко назад, а принятие неизвестных условий могло значительно усложнить ей жизнь.       Решив выбрать из двух зол меньшее, Уимс доброжелательно улыбнулась:       — Что ж, уговор дороже денег. Если ваша просьба не заставит меня нарушить закон или не писаные правила морали, то я с радостью попробую вам помочь.       — О, в этот раз никакого криминала, — успокоила девушка Ларису, однако та всё равно чувствовала подвох. — Мне просто нужно, чтобы вы помогли мне посетить одно место — психиатрическую больницу в Джерико.       — Простите? — резко переспросила Уимс, напряжённо выпрямляясь в кресле и опираясь локтями на стол. — Куда вы хотите попасть?       — Лечебницу, где держат Хайда и его хозяйку, — сказала девушка, заставляя директрису ещё больше возмутиться.       — И всё? Больше вам никуда не надо? В Белый дом, например? Или участок шерифа?       — Нет, пока у меня нет в планах посещения этих мест, — серьёзно ответила Аддамс, не обращая внимания на взрывное настроение директрисы. — Но если появятся — я непременно дам вам знать.       — Мисс Аддамс! Это не смешно! — Уимс раздражённо снова откинулась назад и прикрыла глаза, пытаясь немного успокоиться. — Зачем вам это нужно? Неужели чувство мести победило ваш здравый смысл?       — Дело не в мести, — абсолютно спокойно возразила девушка. — Мне просто нужно с ними встретиться и поговорить. Я очень не люблю незакрытые вопросы.       — А я очень не люблю глупые поступки! И не собираюсь их поощрять.       — Смею возразить, — с ядом в голосе произнесла Уэнсдей, понимая, что Уимс не собирается ей помогать. — Ваши поступки намного глупее, чем у меня. Вы прямо кладезь глупых решений, касающийся вас самих. Избегаете неприятных воспоминаний, боитесь мест и помещений с травмирующим опытом, вам страшно даже говорить о людях, которые причинили вам вред. Так кто тут поощряет глупое поведение?       — Прекратите, мисс Аддамс… — слабо попыталась возразить Уимс, но тяжесть претензий ученицы будто выбила из неё всё дыхание. А Уэнсдей и не думала прекращать наступление.       — Вероятно, вы ни разу не зашли в ту оранжерею. Настолько слабы, что вас может напугать даже помещение. Могу поспорить, что и имя Лорел Гейтс — табу! Как тогда предпочитаете? Та-кого-нельзя-называть?       — Хватит… — хрипло, почти умоляюще прошептала Лариса, сжимая края стола до побеления кончиков пальцев. Каждое слово — нож в сердце и удар по всем незажившим ранам, которые женщина игнорировала всё это время.       — Но я не такая, как вы. Я не буду прятаться от проблем, только чтобы сохранить лицо. Я использую всё и всех, чтобы достичь нужного результата. Я так использовала вас, и я так же использую Тайлера и Гейтс. С вашей помощью или без неё, — Уэнсдей, наконец, сказала всё, что считала нужным, и с беспристрастным лицом ожидала ответной реакции.       Вероятно, девушка даже не осознавала, как сильно её слова ударили по Ларисе. Внутри что-то разрушилось, открывая самые глубокие и болезненные раны. Тот покой, который, казалось, обрела женщина за последний месяц, в мгновение улетучился, оставляя в сознании начинающийся шторм. Использована. Который раз использовали, обманули, ткнули лицом прямо в её наивность. Ожидаемо, но от этого не менее больно.       Голубые глаза, смотрящие в последнее время на Аддамс чуть теплее, чуть мягче и чуть понимающе, теперь не выражали абсолютно ничего. Уязвимость и боль, появившиеся от слов ученицы, быстро пропали, оставляя только холод и беспристрастие.       — Я вас услышала, мисс Аддамс, — голос такой же холодный и сдавленный, будто каждое слово приносило боль. Хотя без «будто», было невыносимо больно. — К сожалению, ваши аргументы не переубедили меня — я не буду заниматься вашим проникновением в психиатрическую больницу. Вероятно, вам нужно будет подыскать кого-то другого, чтобы и дальше использовать в своих целях. И я абсолютно уверена, что вы на отлично справитесь с этой задачей. Вам ведь не впервые, правда?       Уимс резко кивнула в сторону двери, явно не собираясь продолжать дискуссию и тратить время на вежливые прощания. Гордо подняв подбородок, Уэнсдей молча покинула кабинет, тоже не собираясь отказываться от своих планов. Она всё равно проникнет в лечебницу Джерико, другого варианта не было. Но по пути в её комнату девушку не покидала тревожная мысль, что она допустила большую ошибку.

***

      Весь день и вечер Аддамс старалась не думать о ситуации с директрисой. Старательно занимая мысли визитом в больницу, она игнорировала неприятное чувство в груди, поселившееся там после разговора. Учитывая, что Уимс не согласилась ей помогать, это негласно означало, что она попытается помешать. Из-за этого планирование значительно усложнилось, требуя намного больше времени и ресурсов. Одного дня для этого точно не хватит.       Но на часах было уже давно за полночь, и ни сил, ни желания продолжать не осталось даже у сверхпродуктивной Уэнсдей. Хотелось по привычке взять телефон и позвонить директрисе, однако девушка сдержала этот порыв — ей больше не требовались ночные разговоры, чтобы не паниковать. Да и после сегодняшнего было непонятно, была ли такая привилегия у Аддамс или уже нет. Даже если нет — её это абсолютно не беспокоило, ни капли, даже в мыслях не было.       Но сон пока не шёл, и Уэнсдей, не особо заботясь, чтобы не разбудить соседку, достала из тумбочки свою коллекцию холодного оружия и стала её рассматривать под лунным светом. Тонкие пальцы осторожно, даже бережно касались холодных рукояток, проходились по острым лезвиям, наслаждаясь близостью к опасности, боли и смерти.       Сонное сознание, на мгновение потеряв концентрацию, бесконтрольно начало приводить ассоциации, заводя девушку ещё дальше в чертоги разума: смерть — похороны — кладбище — могила её скорпиона… Нет, не туда! Нож — острое лезвие — боль в животе — Крекстоун… Нет-нет, снова не туда! Опасность — адреналин — расследования — Хайд — Лорел Гейтс — умирающая на полу директриса Уимс… Нет, стоп!       Тонкие пальцы нервно дёрнулись, с большей силой касаясь лезвия. Неосторожное движение, несдержанное шипение — и маленький порез красной линией появился на бледной ладони. Тёмные глаза заворожённо смотрели на алую жидкость, заполняющую ранку, переливающуюся через края и кровавыми ручейками омывающую руку. Но крови немного — порез неглубокий, и Аддамс разочарованно уставилась на нож. Был бы он хорошо заточен — рана была бы больше, глубже и больнее. То, что сейчас нужно Аддамс. Возможно, разговор с Уимс задел её немного больше, чем она хотела бы признать. Или это были голубые глаза, в которых она на миг увидела своё настоящее отражение — заносчивую, желающую ударить побольнее и перешедшую все границы?       Неряшливо прижав окровавленную руку платком, девушка начала искать, чем можно заточить неугодное оружие, но была прервана сонным голосом Энид:       — Ты злишься?       — Нет, — медленно ответила Уэнсдей, настороженно смотря в ту сторону, где должна лежать Синклер.       — Значит, точить ножи в три часа ночи — это просто хобби?       — А ты сомневаешься в оригинальности моих увлечений?       — Я? Конечно, нет, — сказала блондинка, высовывая голову из-под подушки и включая лампу. — Значит, это не имеет никакого отношения к тому, что ты сегодня не звонила своей девушке? Что ты уже натворила?       Аддамс, по традиции, хотела ответить что-то грубое, чтобы приставучая соседка отстала, однако боль в груди — та самая, которая появилась после ссоры с Уимс, — не дала этого сделать. Наоборот, оставив ножи в покое, Уэнсдей полностью повернулась к Энид, пытаясь сложить мысли в кучу:       — Допустим… Я совершила необдуманный поступок. Сказала немного лишнего.       — Если уж ты признала свою вину, то явно сильно накосячила! — немного поражённо произнесла Синклер. — Расскажешь?       — Нет!       — Ладно, это было ожидаемо. Попробуем исправить твой косяк наугад, — кивнула блондинка и села на кровати, готовая ринуться в бой. — Тебе нужно обязательно извиниться. Да-да, извиниться, не смотри так на меня. Ей вообще нужно памятник поставить!       — За что?       — У тебя есть привычка отталкивать людей, которые хотят быть к тебе ближе. И если она смогла прорвать твою оборону — за терпение и труд ей полагается награда. Ну что-то кроме мрачной тебя, приукрашенной чёрным юмором, наглостью и любовью к пыткам.       — Ну и что ты посоветуешь, о, глава фанклуба моей девушки? — несколько защитно спросила Аддамс, пытаясь поумерить восхищение соседки.       — Ты должна записать ей обращение в Тик-токе! Все девочки млеют от такого! — дрожа от радостного возбуждения, почти пропела Энид. — Или давай с Йоко и Дивиной устроим флешмоб! Я договорюсь с Уимс, для такого дела она согласится!       Аддамс с тихим ужасом слушала советы Синклер, даже боясь представить, как бы она делала всё это неподобство, и, главное, реакцию самой директрисы. Нет, это был не вариант.       — Не думаю, что мне это подходит, — категорично ответила Уэнсдей, вызывая у Энид грустное выражение лица. — Моя… девушка старше, чем мы. Намного старше.       — О… Ооо… — поражённо протянула блондинка, раскрытыми глазами глядя на Аддамс. — Уэнс, а ты умеешь сделать сюрприз. Хотя, почему я удивляюсь?! Понятно, что только опытная женщина смогла бы тебя покорить. Боже, Уэнс, она твоя mommy, да? Офигеть!       Щёки Аддамс непроизвольно покраснели от настолько яркой реакции соседки. Всё это недоразумение с «её девушкой» вышло из-под контроля:       — Ты можешь быть тише? Я не хочу, чтобы здесь через минуту были все твои подружки-сплетницы!       — Молчу-молчу! Но… Хах, я должна была догадаться! — Синклер почти восхищённо смотрела на подругу, но всеми силами пыталась скрыть выпирающие эмоции. — Значит, тебе нужно извиниться перед женщиной. Конечно, те варианты не подойдут! Здесь нужна классика! Цветы, конфеты… письма! Романтическое свидание, конечно, танцы, поцелуи! Уэнс, у тебя куча работы! Давай, говори, что твоя женщина любит?       — Похоже, что я занимаюсь такими глупостями? — Аддамс нахмурила брови, не имея никакого желания принимать участие в этом фарсе.       — Ты хочешь, чтобы она тебя простила? — грозно спросила Энид и, дождавшись неуверенного кивка, продолжила: — Тогда прикинься глупой и ответь на вопрос: «Какие цветы любит твоя женщина?»       — Что такое цветы?       — Ну не такой тупой! — вскричала Синклер под издевающимся взглядом Аддамс.       — Я не знаю, Энид, не знаю. Ни любимых цветов, ни сладостей, ни музыки, даже цвет любимый не знаю, — тонкие губы непроизвольно изгибались в насмешливой улыбке, глядя на неприкрытое неодобрение соседки.       — Это невозможно! Может, она просила тебя что-то? Ну кроме того, чтобы не убивать меня.       Уэнсдей уже хотела отрицательно покачать головой, но память внезапно подкинула давно забытую фразу директрисы, на которую она раньше не обращала внимание:

«… я намерена сделать всё, чтобы услышать ваш смех снова…»

      — Она хотела услышать снова, как я смеюсь.       В ответ Аддамс ожидала насмешку, подкол по поводу того, что это глупо и неважно, что нужно предлагать что-то реальное… Но Энид, на удивление, не смеялась и не шутила. Она как-то странно, будто ей раскрыли большую тайну, смотрела на соседку:       — Снова? Вау, Уэнс. Тебе определённо нужно вернуть эту женщину. Не знаю как, но ты просто обязана. Другой такой ты точно не найдёшь.       — Спасибо, Шерлок, — ехидно ответила Уэнсдей, игнорируя странную реакцию Синклер на её слова. — Ладно, разберусь с этим завтра. Ложись спать.       Энид, всё ещё странно на неё смотрящая, молча кивнула, потушила свет и легла в кровать. Когда Аддамс уже собрала и спрятала своё оружие, готовясь тоже попробовать заснуть, Синклер внезапно прошептала:       — Тебе очень повезло, Уэнс. Если ты её не вернёшь — это будет твоя самая большая ошибка.       На этот комментарий Аддамс не ответила, закрыв глаза и притворившись, что заснула. Но проклятая боль в груди откликнулась на слова, заставляя сердце биться быстрее. Она действительно больше не зависела от Уимс, но это абсолютно не значило, что она не хотела бы этого.

***

      Когда часы на телефоне показали три ночи, Лариса, наконец, признала, что Аддамс ей не позвонит. Это было логично и понятно после их неудавшегося разговора, но надежда до последнего теплилась, чтобы быть убитой холодной реальностью. Аддамс она больше не нужна — и это был признанный и уже доказанный факт.       Уимс с силой бросила телефон на тумбочку, совсем не заботясь о его целостности. Хотелось курить. Но она не делала этого ещё со школы, и снова начинать из-за несносной ученицы не собиралась. А вот выпить можно было, алкоголь — её давний друг, он её, как некоторые, не использовал.       Сильнее затянув пояс халата, женщина в темноте вышла из спальни и направилась на кухню. Даже без света она нашла начатую бутылку и стакан, но, помедлив, поставила последний назад: сегодня был плохой день, можно и с горла.       Присев на стульчик, Лариса откупорила коньяк и сделала большой глоток, обжигая горло дорогим алкоголем. Но чёртова Аддамс даже это испортила — жидкость камнем упала в желудок, оставляя не приятное тепло, а тошноту:       — И ты, Брут? — расстроено прошептала Уимс, но назло сделала ещё один глоток. — Нет, ты не будешь меня использовать, как она. Не будешь!       Третий глоток — и тошнота, наконец, прошла, оставляя лишь плавающее чувство опьянения. Вот так, хорошо, всё так, как и должно быть. Без Аддамс, без предательства, без боли.       Глаза устало закрылись, желая поддаться дремоте, но в голове метались мысли и воспоминания. И все, как на подбор, связаны с её ученицей:       «… я не такая, как вы…»

«… я использовала вас…»

      «… вы прямо кладезь глупых решений, касающийся вас самих…»

«… вы ещё долго будете бояться зайти в это помещение…»

      «… настолько слабы, что вас может напугать даже помещение…»       — Я не слабая! — рыдающий крик в пустоту. Она даже не заметила, как начала плакать. Плечи, которые смогли так долго держать вес академии изгоев, политиков Джерико и покушений на её жизнь, согнулись и затряслись от обидных слов девчонки с двумя чёрными косичками. — Я не слабая… Она меня просто не знает… Не слабая… Мне всё равно на неё мнение… Всё равно на неё… Она мне не нужна…       Слёзы заливали бледное лицо, смывая приросшую маску невозмутимости. Покрасневшие глаза умоляюще вглядывались в поверхность кухонного стола, будто там были ответы на все вопросы и просьбы. Губы, без привычной брони из красной помады, уязвимо дрожали, выпуская изо рта ноющие всхлипы. Сейчас она была не неуязвимой директрисой Уимс, а просто Ларисой, которая опять приспустила свои стены, чтобы который раз быть уничтоженной членом семейки Аддамс.       — Я не слабая… Я докажу… — разум, затуманенный алкоголем и тоской, толкал сделать что-то безрассудное, что-то по-глупому храброе, только чтобы стереть с себя ненавистную метку слабости.       Схватив покрепче бутылку, женщина встала во весь рост, пытаясь удержать равновесие на шатающихся ногах. Влажные от слёз глаза расфокусировано скользнули по кухне, пытаясь найти связку с ключами от кабинетов. Вспомнив, что она лежит в ящике письменного стола, Лариса медленно, цепляясь за стены и предметы мебели, дошла до кабинета. Дрожащие руки с трудом нашли нужный ключ и спрятали его в карман халата, опасаясь потерять по дороге.       Весь путь по школе прошёл, как в тумане. Несколько раз Уимс была близка к тому, чтобы упасть со ступенек и свернуть себе шею — вот было бы утром разговоров, что директриса, пережив два нападения, двинула коней, навернувшись на лестнице.       Двери оранжереи, как и всегда, оказались перед ней внезапно. Алкогольный хмель, который дал сил и смелости прийти сюда, внезапно выветрился — ещё один предатель. Но эта проблема была решаемой: два больших глотка коньяка — и туман в голове опять сделал её храброй. Да, то, что надо.       С трудом открыв массивные двери теплицы, женщина ввалилась в помещение. Вокруг, как и в прошлом семестре, были различные растения, мешки с землей, пакеты с насекомыми и мелкими грызунами. Когда-то это зрелище заставило бы её мечтательно улыбнуться и перенестись мыслями в счастливые школьные годы. Но сейчас этот вид выбил весь воздух из груди и заставил сердце замереть в ужасе. Каждое растение, каждый предмет, запах, температура — всё напоминало о том вечере, когда её отравили, когда женщина, которую она считала другом, хладнокровно ввела ей яд, даже на миг не помедлив, не задумавшись, что этим убивала своего наставника и коллегу.       В горле пересохло, и Лариса снова сделала глоток, почти не чувствуя вкуса алкоголя. Вместо этого в рту было горько, прямо как тогда, когда она умирала в конвульсиях на полу; был металлический вкус крови — она и в прошлый раз его чувствовала; была боль — такая же, как и тогда, когда шприц глубоко вошёл ей в шею.       То ли от страха, то ли от лошадиной дозы алкоголя, но ноги стали подкашиваться, и Уимс неловко опустилась на пол. Бутылка вылетела из слабой хватки, разбиваясь на десятки мелких осколков, больно впившихся ей в ладони. Вместо эффекта отрезвления, боль ещё глубже погружала в вязкий кошмар. Пьяные глаза то и дело видели в разных углах оранжереи силуэт Гейтс; шум в ушах иногда сменялся смехом Аддамс, единожды услышанным, но запомненным навсегда.       По щекам снова потекли слёзы, которые Уимс бесполезно пыталась вытереть окровавленными руками и делала ещё больший беспорядок на лице:       — Да, я боюсь… — хриплый шёпот тонул в пустоте комнаты, как Лариса тонула в своём кошмаре. — Я боюсь, Аддамс, слышишь?! Я трусиха… Я убегаю от проблем…       Зубы до крови прикусили губу, словно наказывая. Она заслужила. Заслужила быть преданной и использованной.       — Мне так страшно… И некому меня спасти… Аддамс, почему ты меня не спасаешь?..