ПТСР

                  

***

      Где-то внутри, глубоко-глубоко, Уэнсдей чувствовала сожаление — умирать от рук такого подонка, как Галпин, не хотелось. Это шло в разрез с её надеждами — погибнуть в схватке с мощным чудовищем или при испытании новейшей пыточной машины. Это совсем не соответствовало её ожиданиям — встретить смерть, как давнюю подругу, и уйти с высоко поднятой головой. Вместо этого — унизительное чувство поражения и страха. Не за себя, а за женщину, которой придётся видеть её бесславную кончину.       Умирать от пули — быстро, хоть и абсолютно скучно. Но в их ситуации — очень предпочтительно: не хотелось корчиться в агонии на глазах шерифа и доставлять ему ещё больше удовольствия. Хотя увидеть перед смертью директрису безумно хотелось. В последний раз. Чтобы просто попрощаться.       Уэнсдей нельзя было назвать наивной — у неё было много такого опыта, который взрослым людям даже и не снился. Однако этого было определённо мало, чтобы предугадать следующие действия — и даже не Галпина, а Уимс.       Перед выстрелом, перед тем, как ужасный звук разрушил весь её мир, холодные, но такие родные руки обхватили её и повалили на землю. Будто ангел-хранитель, Лариса прикрыла собой девушку, защищая от внешнего мира, от опасности, от смерти.       Аддамс не угадала — ад был совсем не таким, как она себе представляла, без кислотных дождей, грома и огненных котлов. Её персональный ад был в объятиях директрисы, — крепких, любящих, болезненных, но не от силы, а от горечи, которая заполнила всё вокруг. Уимс её оттолкнула, Уимс её спасла, Уимс приняла за неё смертельную пулю.       Внутри Уэнсдей что-то оборвалось, разрушилось только от одной мысли о смерти Ларисы. Грудь сдавило от паники и страха, куда сильнее и больнее, чем во время самого сильного припадка ранее. Карие глаза, прикрытые за мгновение до выстрела, широко распахнулись в ужасе и осознании произошедшего. Эта глупая, глупая, но такая любимая женщина решила спасти её ценой собственной жизни!       Глаза горели от слёз, а тело тряслось, словно в лихорадке. Все эмоции, которые только существовали, появились в одно мгновение и взорвались болезненным фейерверком: разрывающее изнутри чувство страха, чувство невыносимой потери, отчаянная злость на такой бессмысленный поступок. Не осталось ни следа невозмутимой, холодной и безэмоциональной девушки, которая, казалось, не могла никогда проявить никаких чувств. В этот момент она была слабой, беззащитной и уязвимой. Лариса Уимс погибла, и Уэнсдей Аддамс умерла вместе с ней. Одновременно. Как в самой банальной сказке.       Сказка ложь, да в ней намёк. Добрым молодцам урок…

***

      Самое худшее, что можно сделать с человеком, — заставить его ждать. Не дать ни капли информации, оставить наедине со своими мыслями и страхами, заставить поддаться панике и безумию. Именно эта участь досталась ребятам, которые с замиранием сердца ждали хоть чего-то.       Возможно, удачно спасённых и живых Уимс и Аддамс, которых вызволил сбещавший Вещь. Возможно, самого маленького помощника, подающего им знак для дальнейших действий. Возможно, ненавистного Галпина с сыном, направляющихся к машине с уже пробитыми колёсами и дающих понять, что их пленники мертвы.       Вместо этого, они получили выстрел. Оглушающий звук из домика, заставляющий каждого из группы перепугано пригнуться и замереть от страха. Самое худшее предзнаменование, которое означало, что они опоздали.       — Нет… Только не это… — испуганно прошептала Энид, смотря слезящимися глазами в сторону хижины. — Этого не может быть… Нет!       Девушка, не глядя ни на кого, подорвалась с места и бросилась к дому, машинально оголяя длинные когти и острые зубы.       — Синклер, куда? Постой! — попробовала остановить блондинку Бьянка, но та уже врывалась внутрь, потеряв любой страх и чувство самосохранения. Вслед за ней, не зная, что ещё сделать, побежали остальные, не желая оставлять ещё одного своего друга в беде. Больше смертей они не допустят.       В домике было тихо и даже как-то спокойно, словно не здесь только что кого-то застрелили, обрывая жизнь. Двери в подвальное помещение были открыты, и ребята сразу же ринулись туда, не думая о собственной безопасности. Всё, что увидели их перепуганные глаза — лежащее на полу тело, истекающее кровью от огнестрельного ранения в спину, и рыдающую фигуру над ним, умоляющую хриплым шёпотом — не умирать.

***

      Тайлер знал, что что-то случилось, когда такой спокойный и даже радостный отец разочарованно зарычал и побежал в подвал, держа в руке свой пистолет.       Тайлер знал, что, если Аддамс и директриса не успели сбежать, отец их убьёт — без промедления или жалости.       Тайлер знал, что это навсегда их изменит — сделает одного убийцей, а второго — молчаливым соучастником, согласившимся казнить невинных людей.       Тайлер знал, что это — его выбор. И никто, кроме него, этот выбор не сделает. Он выбрал. Если честно, уже давно, ещё когда впервые увидел похищенную Уимс — бессознательную и в крови. Она тоже всё давно решила — защитить свою школу, своих учеников, Уэнсдей. И за такой выбор ей придётся заплатить, как и Тайлеру — за свой.

***

      Умирать оказалось не так страшно и больно, как Лариса ожидала. Громкий выстрел всё-таки напоминал адский гром, который ей пророчила Аддамс; можно было представить, что слёзы на щеках Уэнсдей — это кислотный дождь, а тьма в подвале, едва рассеявшаяся из-за света наверху, вполне походила на ядовитый мрак. Если это — её ад, то Лариса — добровольная грешница.       В голове было пусто. Ни единой мысли, ни воспоминания, ни света в конце тоннеля — ничего, что должен видеть человек перед смертью. Только мягкое тело, которое она прижала к полу, прерывистое дыхание ей прямо в ухо и гладкая кожа шеи под пересохшими губами, куда повезло дотянуться в отчаянном защитном порыве. Если смерть — такая, то Лариса готова умирать снова и снова.       — Папа? — дрожащий шёпот позади как-то не вписывался в картину её персонального ада. — Папа, прошу, не умирай!       Осознание пришло внезапно, заставляя широко открыть глаза и поднять голову, чтобы сразу же встретиться с напуганными, заплаканными карими глазами.       Она жива. Она была жива и, судя по всему, невредима. Она была жива, как и девушка в её объятиях.       — Папа, пожалуйста… — позади кто-то безудержно рыдал, а наверху слышался громкий топот, направляющийся к подвалу. — Прости меня…       Но всё это не интересовало Ларису, которая, наконец-то, поняла, что смогла хотя бы на время избежать костлявой руки смерти. Лежащая под ней Аддамс тоже, видимо, приходила в себя: её полный ужаса взгляд сменился неверием, дрожащие губы приоткрылись от удивления, а тело напряглось, либо для нападения, либо для сокрушительных объятий. Благо, Уэнсдей выбрала последнее.       Тонкие холодные руки порывисто обвили её руками, притягивая ближе и обнимая крепко-крепко, словно их могли разлучить. Их могли, но не суть. Сухие губы отчаянно начали осыпать лицо Ларисы хаотическими поцелуями, касаясь нежно, мягко, любяще, как никогда прежде.       — Жива… Вы живы… живы… — в бреду бормотала Уэнсдей, продолжая покрывать щёки, подбородок, прикрытые в блаженстве глаза быстрыми поцелуями. — Глупая, такая глупая… Никогда не делайте больше… Я вам запрещаю…       Аддамс плакала, и Уимс тоже не могла сдержать слёзы облегчения. Она отдала ученице свои душу и сердце, была готова отдать за неё свою жизнь. И если в ответ её ругали и обвиняли в глупости и безрассудстве — то она с этим полностью согласна.       — Я так испугалась… — прошептала Уэнсдей, опаляя губы тёплым дыханием. — Что вы снова умрёте на моих руках… Из-за меня…       — Тише, котёнок, тише… — в ответ сказала Лариса, чувствуя, как девушка дрожала в её руках, как содрогались её плечи от слёз и адреналина, как она прижималась к ней всё ближе и ближе. — Всё хорошо… Теперь всё будет хорошо.       Женщина, немного наклонившись, прикоснулась к губам Уэнсдей, целуя глубоко, мягко и успокаивающе. Она не была уверена, закончилось ли всё, как она убеждала девушку, но в них больше не пытались стрелять, и это вселяло в неё надежду. И как передать эту надежду, если не через поцелуй, она не знала. Или не хотела. Да, не хотела.       Громкие шаги совсем рядом с подвалом заставили Уимс нехотя оторваться, оставляя Аддамс дезориентированной от недавнего поцелуя. Как бы ни хотелось продолжить, они всё ещё были в опасности, и нужно было быть начеку.       С трудом встав на колени, женщина повернулась в сторону входа, замечая лежащего на полу шерифа и склонённого над ним Тайлера, пытающегося закрыть сквозную огнестрельную рану дрожащими руками. Рядом лежал пистолет, второй пистолет, которым, видимо, юный Галпин и застрелил своего отца. Да, с поцелуями придётся точно подождать.       Следом за этим в помещение ворвались её ученики, напряжённые, немного напуганные, но готовые вступить в битву, если придётся. Радость за таких воспитанников смешалась с тревогой за них же.

***

      — Какого чёрта… — высказал общую мысль Петрополис, непонимающе глядя то на отца с сыном, то на директрису и одноклассницу.       Энид, казалось, полностью проигнорировала душещипательную сцену Галпинов и побежала прямо к связанным пленникам. Слёзы радости катились по щекам блондинки, когда она упала на колени возле Аддамс и крепко её обняла. Уимс с какой-то щемящей гордостью отметила, что Уэнсдей и не сопротивлялась — приняла объятия и подарила собственные, не такие воодушевлённые, конечно, но искренние.       Решив не мешать воссоединению подруг, женщина перевела взгляд на других подростков. Некоторые с опасением смотрели на Галпинов, предварительно убрав подальше от них оба пистолета, другие же нерешительно глазели на директрису, видимо, поражённые её весьма непрезентабельным видом.       Внезапно из толпы вышел Юджин, такой непривычно серьёзный, без улыбки, смотрящий на неё грустными глазами сквозь грязные от пыли очки. Парень, напугано глядя на Уимс, медленно подошел к ней и, достав из кармана нож, присел на корточки.       — Мистер Оттингер, не думаю, что я переживу ещё одно покушение, — с улыбкой произнесла Лариса, явно шутя, однако Юджин дёрнулся назад, видимо, не уловивший юмора.       — Директриса Уимс, вы что… Я бы никогда — голос парня дрожал, как и нож в его руке. — В-ваши запястья… Нужно разрезать верёвки!       Словно в подтверждение, подросток осторожно поднёс лезвие к рукам женщины и быстро перерезал верёвку.       — Я знаю. Спасибо, мистер Оттингер, — мягко сказала Лариса, сжимая руку Юджина в благодарность. — Думаю, мне понадобиться ваша помощь, чтобы встать.       Подняться ей не дали. Кучка учеников, наконец, отойдя от увиденного, бросились к своей директрисе с неловкими, но радостными объятиями. Девочки открыто плакали, парни — неудачно делали стойкий вид, что нет. Лариса и сама в который раз за эти бесконечные сутки заплакала, прижимая к сердцу каждого подростка, как родного. Хотя без «как». Каждый из них был родным, любимым и особенным. И, возможно, об этом им всем нужно было помнить намного чаще, чем только в такие опасные моменты.       В эмоциональный момент единения включились и Энид с Аддамс. Синклер, не скрывая своих чувств, с рыданиями накинулась на Уимс, говоря, как сильно она переживала за них обеих. Уэнсдей была сдержаннее. Уже стоя в стороне на нетвёрдых ногах, она смотрела на Ларису покрасневшими от слёз глазами, будто всё ещё не веря, что женщина жива и рядом.       — Иди сюда, котёнок, — прошептала Уимс, приподнимая руку и освобождая место в групповых объятиях для девушки. — Иди сюда.       И Уэнсдей пошла, игнорируя удивлённые таким обращением взгляды одноклассников, истерический смешок Энид и даже собственные принципы избегания телесного контакта. Судьба дала ей ещё один шанс, и она им непременно воспользуется.

***

      Тайлер ещё никогда не был так напуган. Ни тогда, когда мисс Гейтс рассказала, что его мать была Хайдом. Ни тогда, когда Лорел раскрывала его собственную сущность Хайда, приковывая с стене и нанося удар за ударом. Ни тогда, когда он впервые превратился в монстра и первый раз убил.       Сейчас страх был всепоглощающим, разрывающим его сознание и мир на куски. Парень сделал свой выбор, и цена — кровь отца на его руках. Выстрелить было просто: неспеша прицелиться, мягко нажать на курок — и «бах».       Когда отец упал на землю, он был ещё жив. Его глаза неожиданно спокойно смотрели на Тайлера снизу вверх, будто решение сына его совсем не удивило. Бледная рука судорожно сжимала ткань его свитера, будто отпустить — значило умереть. Может, оно так и было. Посиневшие губы пытались что-то прошептать — успокоить или отругать — однако Тайлер ничего не слышал и не понимал.       Он сам, выронив из дрожащих рук ружьё, упал на колени, безуспешно пытаясь зажать рану, которую сам и нанёс. Парень просил прощения, умолял отца не умирать, но всё было тщетно. Галпин старший долго не мучился — отошёл спокойно и легко. Слишком легко, как для грешника, каким он был на самом деле, но достаточно болезненно, и морально, и физически, чтобы до самого конца помнить то, что его убийца — собственный сын.       В подвал кто-то ворвался, но Тайлеру было всё равно: он плакал, как ребёнок, который потерял своего родителя; он рыдал, как убийца, любящий свою жертву больше всего в мире. Вокруг шептались люди: одни — грозились и сыпали проклятиями, другие — неуверенно сочувствовали и жалели. Кто-то тоже плакал, а кто-то смеялся и улыбался от облегчения.       Потом были сирены. Много и так громко, что он перестал слышать и чувствовать что-то ещё. Это его успокоило и усыпило: сирены ассоциировались с отцом. Но когда полицейские попытались забрать его от тела отца, Тайлер взбесился. Может быть, он и не дал отцу убить Аддамс и директрису, но и издеваться над его телом — тоже не даст.       Его убедила Уимс. Она долго, казалось, целую вечность стояла возле него на коленях, что-то говорила, шептала, благодарила и извинялась, а потом обняла его крепко-крепко, как отец в детстве, позволяя ему плакать у себя на груди.       — Отпусти, Тайлер, отпусти, — уговаривала его женщина, гладя по голове, как маленького мальчика. — Отпусти, дорогой.       И Тайлер отпустил.