Бенджамин и его женщины

4 месяца спустя — Хозяин… Этот еле слышный шёпот донёсся до Бенджамина, когда он шёл через гостиную — из уборной в свою спальню. В окна заглядывала полуночная луна. Её лучи серебрили белую тунику стоящей на коленях рабыни. Плечи её часто-часто вздрагивали. — София! — ахнул Бенджамин. — Что?! Что с тобой? Сердце будто провалилось куда-то в желудок. Неужели что-то серьёзное с ребёнком? Глубоко вдохнув и медленно выдохнув, он подошёл к рабыне, велел ей обхватить его за шею и поднял на ноги — так осторожно, будто она была из хрусталя. — Что с тобой? — прошептал Бенджамин ещё раз, бережно сжав её лицо в ладонях и заглянув глубоко в полные страха и боли зелёные глаза. — Ну, скажи мне… — Хозяин… — с усилием произнесла София. — Хозяин… Бенджамин… Конечно же, рабыням не разрешалось называть хозяина по имени. Но из-за сковавшего всё его существо страха он едва подумал о наказании. Да и как её, беременную, наказывать? Даже невесомая пощёчина была бы мерзостью. Даже голоса повысить он бы не посмел. — Что случилось? — с таким же усилием пробормотал он. Хотя уже понимал: что-то страшное… Неужели же она потеряла ребёнка?! Он знал — бывает иногда и такое… Неужели здесь его вина? Недосмотрел за ней… Вдруг она таскала что-то тяжёлое? — Бен-джа-мин… — судорожно всхлипнула София, медленно сползая на пол. — Простите меня… Помилуйте… Равнодушная луна серебрит длинные — как у сказочной древесной девы или водяной нимфы — русые волосы, которые медленно спадают на пол, пока юная женщина покрывает нескончаемыми поцелуями ноги Бенджамина. Впервые в жизни он не испытывает от этого наивысшего проявления женской покорности никакого наслаждения. Её поцелуи жгут кожу, словно огнём. Впиваются в него колючими иглами… Неужели она ещё и считает себя виноватой?! Неужели думает, что за такое он способен её наказать, сделать с ней что-то ужасное? По его щекам сбегают две слезы. Тоже горячие и беспощадные… Стремительно накатывает волна щемящей нежности, смешанной с беспредельной болью. Горло словно сдавливает огромная железная рука… Но надо же сказать Софии, чтобы перестала! Чтобы поднялась на ноги… — Я вам соврала… — поднимает наконец она полный ужаса и муки взгляд на Бенджамина. — Соврала тогда, четыре месяца назад… Эти слова, будто кинжал, пронзают всю его боль и страх. И они быстро развеиваются — словно утренний туман. Вот только разгоняет их не солнце. — Ты… соврала, что беременна? — медленно-медленно выговаривает он. Ну конечно… Четыре месяца прошло, а она ничуть не пополнела. И её ни разу не тошнило — не то что Найрият, которая беременна уже месяца два и мучается, бедняжка, от токсикоза. Как он раньше-то не догадался? Вот идиот… Сделала из него дурачка. Соврала, чтобы он оставил её в покое и удовлетворял природные мужские потребности с другими рабынями. Сладкую жизнь себе устроила… А сколько он провёл чудесных минут, мечтая о ребёнке — о своём продолжении, своей родной крови… И неважно, мальчик это был бы или девочка. А эта сволочь, оказывается, вот так… Не в силах сдержать слепую ярость, Бенджамин со всей силы бьёт стоящую перед ним на коленях Софию по лицу. Не кулаком — ладонью. Но и этого оказывается достаточно, чтобы она повалилась на пол и сжалась в дрожащий комочек. — Пощадите… — доносится до его ушей еле-еле слышный шёпот. — Не калечьте меня… Не мучайте долго… Пожалуйста… В этой мольбе не слышно надежды. Только дикий, животный страх… Волна ярости медленно отступает. Не в силах Бенджамин смотреть на искажённое ужасом и болью — болью от его удара! — женское лицо и продолжать злиться. Подступает новая волна — мерзкой, липкой вины. Он только что ударил существо, которое во много раз слабей его и никак не может себя защитить. И она, увидев его ярость, думает сейчас, что он способен на гораздо бόльшую мерзость. И боится, боится, боится… — Бенджамин… — шепчет она, крепко зажмурившись. — Бенджамин… Не надо… Пусть это будет быстро… Пусть будет один миг. Я его перетерплю… Я буду вспоминать, как ты гладил меня. Как обнимал… Я тебя… люблю. И снова кинжал… Только на этот раз несравнимо более острый. Но в то же время животворящий, согревающий. Никто, никто не говорил ему «люблю». Разве что в детстве… Но это было десятки лет назад. — Раздевайся… Сейчас он попытается загладить вину. Успокоить дрожащую от ужаса женщину нежными прикосновениями к её обнажённому телу… София, судорожно всхлипнув, с трудом встаёт на колени. Медленно стягивает серебристую от лунных лучей тунику. Обречённо прижимается лбом к полу около ног Бенджамина. Ждёт расправы. Медленной, жестокой, зверской… Идиот… Но слова «я ничего с тобой не сделаю» всё ещё упорно не желают выговариваться. Горло продолжает сжимать предательская железная лапа. Он молча опускается на одно колено. Берёт на руки дрожащее хрупкое существо. Садится на диван, удерживая Софию, как ребёнка, на коленях. — Бенджамин… Бенджамин… Она судорожно вцепляется пальцами в его ночную футболку. Утыкается лбом ему в шею… Боится его пуще огня. И одновременно… ищет у него защиты. Остатки ярости отползают куда-то неизмеримо далеко… Сердце снова сжимается от такой всепоглощающей нежности, которой он никогда прежде не знал. Нужно успокоиться. Им обоим… Он медленно, осторожно гладит её дрожащие обнажённые руки… худенькие плечи… небольшую, но нежную грудь… Перекидывает наперёд мягкие русые волосы. Проводит пальцами по шелковистой белоснежной спине… — Зачем ты соврала? — выдавливает наконец из себя Бенджамин. В огромных зелёных глазах ещё не угас беспредельный ужас. Наверняка горло Софии тоже сжимает беспощадная лапа страха и боли… — Не надо бояться… Он нежно касается губами длинной белоснежной шеи. Ещё раз… И ещё. — Не бойся. Ничего я с тобой не сделаю. Не могу я убивать или мучить беззащитных… Но мне нужно знать, зачем ты так отвратительно солгала. Как ты так могла… Разве поступают столь жестоко с тем, кого любят?.. Да что там — разве правду ты мне сейчас сказала… Просто из страха, да? Ну, отвечай… — Я тебя люблю… — запинаясь, произнесла София. Опустила дрожащие руки на его плечи. Несмело погладила их… — Это правда. И я бы не полюбила тебя, если бы не соврала… Когда ты перестал меня мучить, когда твои прикосновения стали нежными… — Я?! — вырвалось у Бенджамина. — Мучил тебя?.. Ну, сейчас — да, я тебя ударил, и это мерзость. Я это признаю — мне и самому мерзко… Но когда ещё? Я же ничего страшного не делал с тобой, София. — Делал… — низко-низко опустила она голову. — Когда? — одними губами прошептал он. — Анна, Даниэла, Найрият… — медленно заговорила София, обратив невидящий взгляд на серебристую круглую луну за окном. — Им это нужно. Мне и Элен — нет. Мы мучаемся от этого… Мой отец начал брать меня силой, когда я была ещё маленькой… Вот почему она тогда на вопрос «чего ты так боишься?» ответила, верно, первое, что пришло в голову: «боюсь, что родится девочка»! Вот почему так плакала и припадала к его ногам, когда он пообещал, что не будет делать этого с дочерью! — В двенадцать лет, — продолжала София, — я не выдержала и сбежала из дома. Заблудилась в пустыне… Но меня нашли… — Работорговцы? — Да. Я уже была женщиной, и поэтому там… в той преисподней… меня насиловали и били пять лет. Пока не появился ты… и я забыла, что такое побои, и жить стало легче. Но всё равно я мучилась. И однажды не выдержала… когда поняла, что сейчас опять… и конца этому не будет… Бенджамин осторожно поднял её на руки и пересадил на диван. Подобрал с пола серебристую тунику. Помог Софии одеться… Сейчас волны других сильных чувств глушат желание. Но зачем дразнить себя, если… — Я не знал… — шёпотом произнёс он, опустившись около бедняжки на одно колено. — Не знал, не понимал… Я не мучаю слабых. Женщины хотят, чтобы их брали, — если это делается не грубо, не по-зверски. А некоторым только так, с болью, и нравится… Это всё, что я знал… Значит, Элен я тоже мучил? — Да… Но она тоже… любит тебя. Когда ты просто гладишь, обнимаешь её, — это для неё счастье. Она часто так говорит… И для меня это тоже счастье… Эти четыре месяца я была счастлива. Но сегодня — когда я поняла, что больше не могу скрывать ложь, что ты вот-вот начнёшь подозревать… Бенджамин медленно поднялся на ноги и сел рядом с рабыней… Нет — с бывшей рабыней. — Я вас отпускаю, — тихо сказал он. — Тебя и Элен. Я вам больше не хозяин. Завтра поеду в город — распоряжусь, чтобы для вас построили отдельный домик неподалёку от этого. И вы будете жить и ни в чём не нуждаться. А я буду навещать вас. И обнимать… А если вы вдруг захотите ребёнка… или просто чего-то большего… София провела пальцами по его лицу с такой трепетной нежностью, что никакое «спасибо» не смогло бы сравниться с этим прикосновением. Чудесным, как рассветы на этой не тронутой жестокостью планете… — Я тебя люблю… Не как мужа — как брата. Люблю… Бенджамин… — У меня на другой планете… в другой галактике… две сестры, — улыбнулся он сквозь нежданные слёзы. — Теперь будут ещё две — здесь, рядом со мной. София ничего не сказала — просто покрыла поцелуями его лицо. А потом взяла за руку и тоже прижалась к ней губами… — Не надо… — прошептал Бенджамин. — Если ты не хочешь — не надо. — Это моя благодарность, — заглянула ему в глаза, в самую душу София. — Можно мне идти? Я от усталости, кажется, сейчас свалюсь… — Не спрашивай разрешения, — вздохнул он. — Я тоже пойду спать. До завтра… И прости меня… за всё. Я правда не знал… А то, что ударил тебя… — Я прощаю, — прижалась лбом к его плечу бывшая рабыня. — Давай всё это забудем… До завтра. Убедившись, что она дошла до спальни рабынь, Бенджамин с трудом доплёлся до своей комнаты, где крепко спала Найрият. Тихо-тихо забравшись под одеяло, он прошептал: — Завтра я спрошу тебя, сколько раз тебе было больно. Сколько мучений ты испытала из-за меня… Мне казалось, что я не причиняю вам боли. Но теперь… Юная женщина, не просыпаясь, крепко прижалась к нему. Её прикосновения, аромат кожи, мерное дыхание всегда усыпляли его лучше всякого снотворного. И теперь, как бы он ни был взволнован и подавлен, чудесное природное лекарство подействовало столь же безотказно. «Кого же ты подаришь мне? — только и успел он подумать, прежде чем погрузиться в целебный сон. — Мальчика или девочку?.. Я люблю тебя… А ты, если любишь, когда-нибудь скажешь мне об этом сама. Как София…»