Бенджамин и его женщины

Когда Найрият проснулась, солнечные лучи уже довольно настойчиво заглядывали в окна. Неужели она проспала без перерыва так долго? Неужели ей не пришлось вставать ещё до рассвета и мчаться в уборную — выдавать обратно не переварившийся ужин? Хотя сходить туда и правда не помешает… Но желудок вроде бы ведёт себя спокойно. Как хорошо… Тот, кого она и боится, и любит одинаково — больше всего на свете, — ещё спит. Крепко спит, спокойно… Наверное, ходил ночью к рабыням — удовлетворять неудержимую страсть. Элен говорила, что тридцать два года — для мужчины такой возраст, когда он почти не думает ни о чём другом. Тем более хозяин двенадцать лет провёл на войне, где особенно не расслабишься. Хотя… Был ли он среди тех, кто, разворовывая руины расстрелянных селений, насиловал, калечил и убивал оставшихся в живых женщин… и девочек? Нет… Найрият отчаянно хочется верить, что не способен он был на такое… Пусть ей часто было тяжело исполнять обязанности его жены-рабыни… Но на том проклятом астероиде за десять с лишним лет ей довелось навидаться и наслушаться такого, по сравнению с чем её нынешняя жизнь — благодать, да и только. Надев тунику, она спешит в ванную комнату. И, выйдя оттуда, чувствует, что неплохо бы как следует подкрепиться… Ох, неужели токсикоз больше не будет мучить её? Было бы просто чудесно… На кухне Элен и София как раз заканчивают готовить завтрак. А пока Найрият с немалым аппетитом ест чудесные блинчики с сиропом, рассказывают удивительные новости. Так вот почему он до сих пор спит как убитый! Погружённая в свои мысли, она медленно возвращается в спальню… Да, хозяин всё ещё спит. Что ж, неплохо бы и ей полежать немного, понежиться после сытного завтрака. В кои-то веки… Раздевшись, Найрият ложится на спину, но не успевает как следует накрыться одеялом. Хозяин, не просыпаясь, переворачивается на другой бок — лицом к ней. Кладёт руку ей на обнажённую грудь… Рука с довольно ощутимым нажимом скользит ниже… — Не надо… — вырывается у будущей матери. — Бенджамин… Не надо! Она судорожно хватается за его руку, не позволяя надавить на живот. Что ей теперь будет? Рабыням не положено перечить хозяину. И ещё она назвала его по имени. Вырвалось так неудачно… А София только что рассказала, как он ударил её ночью… Да, всё, что случилось потом, и впрямь удивительно, однако Найрият всё равно страшно. Если он ударил Софию — может обойтись точно так же и с ней…

* * *

— Бенджамин… Не надо! От этого полного мольбы вскрика он вмиг просыпается. И ничего не понимает. Лежащая рядом Найрият судорожно сжимает обеими руками его ладонь. Обнажённая грудь часто вздымается… — Помилуйте… — произносит она уже еле слышным шёпотом. — Молю вас… Бенджамин наконец переводит взгляд на её лицо. В кротких, как у лани, карих глазах столько страха… Нет, ужаса. — Что случилось? — вмиг забыл он о проснувшемся было желании. — Что с тобой, Найрият? Отпусти мою руку… — Не могу… — шепчет юная женщина. И крепко зажмуривается — явно от переполнившего её страха. Так не годится — это может навредить малышу. Или малышке… — Не бойся… — как можно ласковей произносит сбитый с толку Бенджамин. — Ты так в неё вцепилась, будто я тебя бить ею собрался… Ты что? Приснилось, может, что-то страшное? — Вы… вы могли убить нашего ребёнка… — Что?! Ох, зачем он так громко это выкрикнул… Вот дурак… Как же сильно она боится его! — Что ты такое говоришь? — тихо-тихо сказал Бенджамин. — Как я мог бы… Я ни тебя, ни его… или её… пальцем не трону. Отпусти руку. Не бойся… Я её сразу же уберу. Только не бойся… Дрожащие женские пальчики медленно разжимаются… По смуглым щекам бегут и бегут слёзы… — Ну что ты… — шепчет он, чувствуя, как противно сжимается сердце. Утыкается носом ей в плечо… Прижимается к нему губами — так ласково, будто это не она, а только что родившийся малыш или малышка. Кажется, Найрият вздохнула с облегчением… Он с нежностью смотрит ей в глаза. Пусть она увидит, что в его взгляде нет ни капельки злости. — Почему ты подумала, что я… Закончить фразу он просто не может — к горлу словно подкатывается огромный ком. — Вы… во сне… надавили мне рукой на грудь, — с усилием выдыхает Найрият. — А потом всё ниже… Я должна была вас остановить. Мой ребёнок… Прошу, не бейте меня… Пожалуйста… — Ох… — в ужасе стонет Бенджамин. — Опять мне что-то про войну снилось. Подробностей даже и не помню… А наяву-то что наделал… — Хозяин… — начинает было Найрият. — Зови меня по имени… Ты же назвала меня только что просто Бенджамином. Вот так и зови. Ты моя жена. Я тебя люблю… — П-правда? — широко раскрывает она глаза. Вроде бы даже про страх забыла… Вот и чудесно. — Люблю… — шепчет он. — Люблю вас обоих. И никогда — никогда! — не бойся, что я тебя ударю. А во сне… Я, наверное, в гостиную переселюсь. А ты будешь спать спокойно… Покалечила меня эта война. Век проживу — не забуду, какой ужас там был… — Бенджамин… — проводит Найрият пальчиками по длинному шраму, который тянется от локтя его левой руки до кисти. — Я… Она почему-то испуганно замолкает. — Что, моя хорошая? Надо же — вырвалось ласковое слово… И такое он, оказывается, умеет… — Ты что-то хочешь спросить, да? — догадывается Бенджамин. — Спрашивай. — Я… боюсь… — Не ударю, — уговаривает он, прижавшись лбом к её мягкому обнажённому плечу. — И кричать не буду. Обещаю. — Бенджамин, ты… Ой… — Всё правильно. Вот так и говори мне: «ты». Раньше ты была мне никем. Просто девушкой, которую я пожалел. Потом — красивой рабыней, которой я хотел владеть. Но теперь… Пройдёт несколько месяцев, и мы станем… мамой и папой. Пусть ребёнок растёт и видит нас именно такими. Не хозяином и рабыней, а… семьёй. И у меня не будет секретов от моей жены. Спрашивай… — Бенджамин, ты… когда воевал… и попадал на руины… И там были выжившие женщины и девочки… Я слышала, солдаты их… мучили… А ты? Опять зажмурилась от страха… Ему тоже захотелось закрыть глаза… Нет, лучше бы провалиться куда-нибудь поглубже под землю. — Я был там, — глубоко вздохнул он. — Сам не насиловал, не калечил их. Но бывало… Если другие мучили и специально оставляли живыми… Я их добивал. Старался, чтобы один миг — и всё. Молодые женщины… И юные совсем… И… Боже… Разве такое забудешь? Разве спрячешь в глубине сознания, сколько бы ни прошло лет? Чтобы не зарыдать в голос, он вжался лицом в подушку. Затрясся в беззвучном плаче… И ведь прятал эти слёзы в себе двенадцать лет… Нет, уже больше. — Бенджамин… Ласковые женские пальчики осторожно приподнимают его футболку. Гладят спину, которую пересекает ещё один шрам — от позвоночника до правого бока. — Бенджамин… Мой Бенджамин… Это уже почти «люблю»… Так хорошо… Судорожные всхлипывания постепенно стихают. А Найрият всё гладит и гладит ему спину… Её нежные прикосновения успокаивают, дают силы жить дальше — даже с такими жуткими воспоминаниями. — Давай теперь я тебя поглажу, — просит он. — И малыша… Можно? Я не сделаю больно. Веришь мне? Найрият молча кивает и сбрасывает одеяло по пояс. Хорошо, что в таком состоянии не до желания. Должна же быть от этого хоть какая-то польза… Бенджамин гладит грудь жены без малейшего нажима. Еле прикасаясь… А живот… Нет, оказывается, он может ещё нежнее. — Это я — твой папа… — шепчет он, прижавшись на мгновение губами к мягкой, бархатистой женской коже пониже пупка. — Я тебя люблю… Я буду тебя защищать. И твою маму… Я никогда вас не обижу. А вы никогда меня не бойтесь… Хорошо? — Хорошо… — чуть заметно улыбается Найрият. — Ты лучше полежи сегодня, — слегка хмурится Бенджамин. — А то вон как перепугалась меня, дурака… А я теперь за малыша знаешь как боюсь… Он осторожно накрывает жену одеялом. Гладит заплаканные щёки и спутанные чёрные волосы… — Успокоилась немножко? — Да… — Не бойся говорить правду. — Правда, успокоилась… — Вот и хорошо… А теперь скажи честно: за то время, что мы вместе, я тебя мучил? Было тебе больно? Было так, что я брал тебя слишком часто? Скажи правду… Я должен знать, чтобы не повторять больше такого — потом, когда ты родишь. И она рассказала ему всё как есть. Что в первый раз было очень больно. Что он действительно слишком часто овладевал ей, а она не смела возразить. Что скрывала от него, как могла, всю свою боль — и телесную, и душевную. Что месячные у неё начались всего три года назад, и… — Погоди… — с ужасом протянул Бенджамин. — Сколько… тебе лет? Он не особенно разбирался в таких тонкостях, как женский возраст. Фигура у Найрият, когда он впервые увидел её, была вроде бы как у взрослой, развившейся девушки. Да и лицо было точно уж не детским. Но… какое там детское лицо в преисподней? Кто такое вообще видел? Там же и в четырнадцать поседеешь… если выживешь. — Я не знаю, — тихо сказала она. — Я была маленькой… Только-только научилась говорить как следует и считать немножко… — А сколько лет ты провела… в том аду? — Точно не помню. Может, одиннадцать. А может, двенадцать… Да ей не больше шестнадцати! Если не меньше… А она уже носит под сердцем ребёнка. А сколько раз он её… А сколько раз она, совсем ещё девочка, валялась у него в ногах… Анна, допустим, явно получает от этого удовольствие. Это для неё лишь игра. А Найрият… Девочка… Она же просто пикнуть боялась! Хорошо ещё, что он не заставил её тогда расстегнуть ту молнию. И разрешил вообще этого не делать… А Элен… Покорная, на всё согласная. А ведь мучилась… До самого сегодняшнего дня… А София! Софии хоть семнадцать… Элен явно старше. Анна — тоже. Молодая женщина в самом расцвете сил и красоты. А Даниэла… Что он вообще знает про Даниэлу? Но Найрият… Ну, теперь ему точно известно, что он сволочь. Но что можно сделать? Пути назад уже нет. Она носит его ребёнка… Родит — и, если захочет, пусть станет свободной. А если заберет малыша, и он больше никогда его не увидит?! Значит, судьба у него, Бенджамина, такая… Больше никогда он эту девочку ни к чему не принудит. Захочет — пусть уходит. Живёт нормальной жизнью… А деньгами он её обеспечит. Пусть от этих мёртвых бумажек будет какая-то польза… — Доигрался… — слышит он собственный горестный вздох. — О чём ты думаешь? — шепчет рядом Найрият. Всё ещё боится спрашивать… — О том, что я урод, — говорит он чистую правду. — Я не мог подумать, что ты сама ещё ребёнок… Не мог догадаться… — Я не помню, как была ребёнком, — задумчиво шепчет юная женщина. Ну конечно… У неё же толком не было детства… — Слушай… Я сейчас бегом одеваюсь — и в город. Мне там надо кое-какие дела сделать… — Найти людей, чтобы для Элен и Софии дом построили? — И это тоже… А как ты узнала? — Они рассказали. Я сегодня позавтракала, и… — Правда? — просиял Бенджамин. — Ты молодец… Вы оба молодцы… Так вот, я ещё зайду в магазин, где книги. Надеюсь, там есть сказки… Буду вам читать. И тебе, и малышу. Как мне когда-то мама читала… Пусть слушает… Ты знаешь, что он уже сейчас всё понимает? — Правда? — Правда… Нет, какой я всё-таки идиот… Побегу хоть что-то исправлять. А ты отдыхай и ни о чём плохом не думай. — Бенджамин, я… тебя люблю. Сердце опять сжимается. На этот раз — от животворящей, трепетной нежности. От счастья… Найрият проводит ладонью по его щеке, которая хранит ещё следы недавних слёз. Одеяло медленно сползает с её груди… Не смотри, скотина! Бенджамин поспешно отворачивается и спешит в ванную. Сколько всего надо успеть… Сколько ошибок попытаться исправить… Но может, хоть что-то получится? Война калечит всех. Но некоторые сопротивляются, и человеческое в них не умирает. Остаётся ему только надеяться, что он — один из таких… — Возвращайся скорее… — доносится до него робкий голос жены. На миг он оборачивается — уже стоя в дверях. Протягивает руку — будто гладит Найрият по волосам. Пусть придаст ему силы, пусть лечит его запутавшуюся душу её счастливая улыбка… Только бы она не ушла, не оставила его… Но это уж как судьба решит. А пока стоит надеяться на лучшее. Что толку-то унывать раньше времени?