Бенджамин и его женщины

Кромешная тьма… Такая же безлунная ночь, как вчера, — когда у них с Бенджамином словно спала с глаз пелена. И для этого не нужны были серебристые лучи ночного светила. Даниэла осторожно поднимается с кровати. Не одеваясь, крадётся наощупь к выходу из спальни… Ну вот, дверь нашла… Теперь бы умудриться пройти через гостиную как можно тише — чтобы не потревожить и так неспокойный сон Бенджамина. Слава Богу, хоть в этой замечательной маленькой комнатке можно включить свет… Как хорошо… Так, а теперь после света вообще ничего не видно: открывай глаза, закрывай — один межпланетный чёрт. — Ай! Так, опрокинула стул… Ага, ножки целы. А свои ноги? Пока непонятно… Но без синяков точно не обойдётся. Дикий вскрик… Идиотка ты, Даниэла. Напугала его… Наверное, война снилась. А тут — непроглядная тьма, да ещё такой шум! Шелест одеяла… Прерывистый вздох… — Опять приснилось… — донеслось до неё еле слышное бормотание. — Боже, как тяжело… Такое не стерпеть… одному… Сдавленное всхлипывание… Ох, кажется, она не только слышит, но и видит его. Глаза всё-таки привыкли к темноте. Он сидит на краю дивана, обхватив голову руками… Ляжет снова? Только бы лёг — а то ещё наткнётся на неё. Что она тогда скажет в своё оправдание? Что не хотела до полусмерти пугать его и бередить давние страшные раны? Можно подумать, ему от этого станет легче… А может, пойдёт туда, куда ходила только что она? Тогда удалось бы незамеченной проскользнуть в спальню. Ну, точно! Хоть бы не заме… — А-а-ай! — Господи… Кто здесь?! Что ему сказать? Страшно… Разозлится? Ударит? А если ещё хуже — смотреть после этого не захочет в её сторону? Надо отозваться… Но в горле огромным комом засел страх… — Видно, схожу с ума потихоньку, — доносится до неё горестный шёпот. — Не понимаю, где сон, а где явь… Чёрт, не могу нащупать лампу… Пойду так. Бенджамин выходит, но возвращается через какую-нибудь минуту. За это время Даниэле только-только удаётся отдышаться и чуть-чуть прийти в себя. Ну, и что теперь? Снова затаить дыхание и ждать, пока ляжет и уснёт. Вот он добрался ощупью до дивана… Сел, бессильно уронив голову на руки… — Такое не стерпеть одному… — сдавленно прошептал в пустоту. Нет — это он думает, что в пустоту! — Ты не один… И пусть теперь делает с ней что угодно. Она всё стерпит, потому что виновата. — Кто здесь?! — Даниэла, хозяин… Я не хотела, чтобы вы мучились. Я всё сделаю… только бы вам легче стало. — Где ты? — Я сейчас… Перевернуться… Встать на колени… Больно, но что уж поделаешь. Надо было лучше смотреть — не наткнулась бы на стул. Не было бы этих страшных всхлипываний, тяжких вздохов… Что ты таишь ото всех, любимый? Что так ужасно мучает тебя? Если бы только узнать… И суметь помочь… — Я здесь… Вот его нога… Прижаться к ней губами — это самое меньшее, что можно сделать сейчас. Сейчас, когда её душу режет на части его боль, — боль, которую она чувствует лучше, чем свою. Вздрогнул — словно не тёплые женские губы коснулись его кожи, а раскалённое железо. Снова сделала только хуже… — Я стерплю наказание, — вжалась она лбом в пол около его ноги. — Лишь бы вам стало хоть немного легче… — Стоишь на коленях… Терпишь боль, стелешься к моим ногам… Что ты могла такого сделать? Как ещё тебя можно наказать? За что?! — Это я тебя разбудила. Шла из уборной и опрокинула стул… Я слышала, как страшно, как горестно ты стонал от тяжести воспоминаний… Бенджамин, из-за меня ты так перепугался… Я тоже знаю, как это ужасно — просыпаться в одиночестве в полной темноте от кошмарного сна… Стоять перед тобой на коленях — это самое малое, чего я заслуживаю. Любое твоё приказание я выполню. Стерплю всё — только бы ты отвлёкся от своей боли и тебе стало легче… Что тебе сделать? Я готова до утра покрывать поцелуями твои ноги. Но вижу, ты этого не хочешь… Чем я могу искупить вину? Молчание… Тихий прерывистый вздох… — Бенджамин?.. — Поднимись, чтобы я мог держать тебя в руках. Даниэла покорно распрямляется. Сладостно вздрагивает от прикосновений ласковых, осторожных рук, которые берут её за плечи… скользят ниже — к локтям… ладоням… Бенджамин поднимается на ноги. Кладёт её руки себе на пояс. — Ты знаешь, что надо делать… Да, она знает. Потянуть резинку пижамных брюк вниз… и… Ему отлично известно: это для неё мучение, наказание. Пусть на том астероиде она испытала и много чего пострашнее, но всё равно это насилие над ней. Но если так — пусть будет так. Он испытает удовольствие и отвлечётся от ужасных мыслей… Ну же, собери всю силу воли, Даниэла… и давай… — Стой! Пальцы Бенджамина осторожно обхватывают запястья Даниэлы… Вот уже его чудесные тёплые руки берут её за обнажённую талию… Она стоит на ногах рядом с ним. А его руки… его губы… обжигают всё её тело сладостным, трепетным огнём. И тут же заставляют дрожать, словно от холода, и прижиматься, прижиматься к нему, ища спасительного тепла… Вот уже под ней — мягкий диван. А над ней — самая чудесная тяжесть на свете. Тяжесть родного тела… Теперь уже она обнимает, гладит его, содрогаясь от волн всепоглощающего наслаждения… которые медленно, но отступают. — Что это? — шепчет она, проведя ладонью там, где ещё никогда не ласкала его тело. — Третий шрам? Первый — заветный, на всю жизнь связавший их судьбы — на левой руке. Второй — она уже знает, на спине. О нём Бенджамин ничего не рассказывал. Но вот этот, на левом бедре… — Ужасная была рана, да? Этот больше всех… Он ложится на бок рядом с ней. Укрывает её и себя одеялом. Кладёт руку ей на грудь — как раз туда, где бьётся ещё не успокоившееся сердце. Прижавшись на мгновение губами к её плечу, утыкается в него лбом. Ей не просто хорошо. Не просто тепло и уютно. В её душе заполняется пустота, похожая на вот этот полный мрак в гостиной. Не просто заполняется, а растворяется, словно от лучей ослепительного утреннего солнца. Да, в комнате по-прежнему темно и тихо. Но если вот здесь — в сердце, которое бьётся прямо в руке любимого — сияет солнце и поёт чудесный птичий хор, то страшна ли ему, сердцу-то, даже самая непроглядная темнота вокруг? Прожить во тьме, в нескончаемых страданиях двадцать два года. И наконец-то дождаться утра… — Я люблю тебя, Бенджамин… Если тебе станет легче — расскажи про свои шрамы. Пусть боль навсегда оставит тебя… Я заберу её… — Тот, что на спине, оставил мне осколок мины. Зацепил по касательной — это и раной считать нельзя. И не болит он у меня… Душа не болит от него. А вот этот, третий… Мне сегодня приснилась как раз та бедняжка. Весь тот ужас будто ожил… Знаешь… Мне показалось, что я и наяву наступил на неё… и услышал её крик. — Любимый мой… То была я. Когда из-за меня опрокинулся стул и ты проснулся в ужасе, я замерла. Думала, ты найдёшь меня и… так разозлишься, что… ох, я не знаю… — Девочка… — ласково потёрся щекой об её плечо Бенджамин. — Я тебя не трону… Никогда… Этот дрожащий от нежности шёпот медленно, но верно разгоняет все её страхи. Какой дурой она была! Боялась. Не верила, что Бенджамин, в каком бы состоянии ни был, не поднимет на неё руку. Не заставит мучиться. Потому что любит. Любит… Это надо помнить. Его любовь поможет ей перестать сжиматься в комочек. Поможет встать с колен и почувствовать себя человеком — как несколько минут назад. Тьма осталась позади. Это утро… — Ты её спас? — прошептала Даниэла. — Как и меня? — Нет… — тяжело вздохнул Бенджамин. — Не смог. И никогда не узнаю, была ли в том моя вина… Но ты… милая моя… девочка моя… Что бы между нами ни произошло в будущем, какую бы боль ты невольно ни причинила мне — помни, что никакая вина не имеет такой силы, чтобы положить тебя мне под ноги. Никогда я не захочу, чтобы у тебя болели колени. Чтобы ты мучилась из-за меня… Теперь я знаю, что ради меня, ради моего удовольствия ты пойдёшь на всё. Какой чёрт меня дёрнул это проверять — не знаю. Но я хоть успел вовремя остановить тебя… Прости меня… А передо мной ты не виновата. Я проснулся от ужасного воспоминания — и ты оказалась рядом. И темнота уже не так ужасна… Здесь будто сияет солнце… — Ты его тоже чувствуешь? — всхлипнула от счастья Даниэла. — Да… А этот шрам… Я рад, что он у меня есть. Он напоминает мне, что я… пытался быть человеком. — Что же там могло случиться… Это тоже была девочка? — Нет… Я… вот так же зашёл в полуразваленный дом… Это всегда было страшно. Не знаешь, что тебя ждёт каждый раз… Каждый раз что-то по-своему ужасное… А тогда вроде бы никого в развалинах не было. Я сделал несколько шагов… И вдруг — тоненький женский вскрик! Я наступил ей на руку… — Её завалило, а руки́ ты не заметил? — Будь я внимательней — заметил бы… Это был ужас… Я бросился разбирать завал… Она еле дышала. Грудь была придавлена тяжёлым обломком стены. Я убрал его, но… думаю, было уже поздно… Хотя что я мог знать… И тут зашли другие солдаты. Увидели её… и живот… — Она была беременна?! — У неё уже начались схватки… Их было несколько, этих солдат. Почти все сразу же вышли. А один… посмотрел на неё. И я понял, что он собирается с ней сделать… Я выхватил оружие и загородил женщину собой. Он тоже направил на меня лазерный пистолет… Я видел это, словно в растянутом времени… — Ты убил его? — Да. Успел выстрелить первым. А он, наверно, дёрнулся, когда я уже в него попал, но бедро мне оцарапал. А перевязывать времени не было. Я понял, что ребёнок тоже умрёт, если я не помогу ему родиться… Женщину начало трясти… так страшно… Она задыхалась… Я чуть не заметался в панике. Но потом подумал про этого малыша… и… Не помню толком, что было дальше. Кажется, нашёл воду… полотенца… Шептал ей, как безумный, чтобы она дышала, дышала, дышала… Чтобы толкала малыша… Не знаю, слышала она меня или нет. Понимала ли… Но тут я увидел, как он выходит. Сначала головка… я её подхватил… А потом он весь сразу выскользнул… — Мальчик? — Мальчик… Но она уже его не увидела. Затихла сразу, и всё… Я не знаю, мог ли что-то сделать, чтобы спасти и её… Но что я в этом смыслю… Так или иначе, малыша надо было спасать. Он был такой крохотный… такой грязный и беспомощный… и так тоненько кричал… Меня всего трясло — то ли от жалости к нему и его матери, то ли от потери крови… Но я смог его вымыть. Завернул в чистое полотенце. И… — Понял, что не знаешь, как дальше? — Да. Но оставаться в той разваленной хижине уже не было смысла. И я вышел… Один из тех уродов сказал, что ребёнка лучше застрелить… Я прижал его к себе, сел на землю и скорчился… Сколько так просидел — не знаю. Но вдруг понял, что малыш заснул. А рядом никого нет. И я поднялся на ноги… хотя меня шатало… И тут увидел её… — Кого?.. Кого, Бенджамин? — Ту старуху… Она встала передо мной на колени, протянула руки… Заплакала, стала молить, чтобы я отдал ребёнка ей… Если бы она знала, что я и так отдал бы… В общем, рану мне перевязала эта старуха. Спасла меня… Но я свалился сразу. Потерял сознание… Очнулся уже на звездолёте — там меня корабельный врач малость подлечил. Один солдат, как я потом узнал, взвалил меня на плечи и принёс туда… Мы с ним подружились. Именно ему я обязан деньгами, которые позволили мне начать новую жизнь. Жизнь с тобой, и Найрият, и Анной… и моими назваными сёстрами… Пусть простят они меня за всё… — Уже простили… — вздохнула Даниэла. — Ты разве не видел, как они на тебя смотрят?.. А этот малыш… Давай надеяться, что он выжил. Говорят, люди, которые оказываются на волосок от смерти — а тем более рождаются так, — живут долго… Я тебя люблю, Бенджамин. И горжусь тем, что люблю такого человека. И он любит меня… Теперь я это знаю. Знаю, что могу без страха стоять рядом с тобой на ногах… Спи… А завтра будет солнце… А если набегут чёрные тучи — оно будет вот здесь. У нас в душах… У тебя удивительная душа, Бенджамин. Не каждый переживёт столько лет войны и… Спи… Я рядом. Я забрала твою боль… Пусть тебе будет легче… Заснул. Спокойно так… Ей хочется верить, что его боль и впрямь отступила далеко-далеко. А шрамы… Без этих шрамов он не был бы Бенджамином, её возлюбленным. И возлюбленным Найрият и отцом её будущего ребёнка. И названым братом Софии и Элен. Его рука всё ещё покоится там, где бьётся сердце Даниэлы. Прекрасные ясно-голубые глаза закрыты. Мужественное, но не грубое лицо расслаблено, спокойно… Она нежно-нежно, чтобы не разбудить ненароком, касается губами его мягких светлых волос. И так же спокойно, безмятежно засыпает. А за окном уже встаёт чистое, вечно юное утреннее солнце. Но они спят крепко, и его лучи не разбудят их раньше времени…