Бенджамин и его женщины

Бенджамин проснулся среди ночи от собственного сдавленного крика. И тут же порадовался, что уже два месяца спит здесь, на диване в гостиной, а не рядом с Найрият. Он самое меньшее напугал бы её. Навредил бы своему ребёнку… Опять не дают покоя сны-воспоминания о проклятой войне. Да ещё и привиделись не какие-нибудь, а самые жуткие, самые мерзкие события из всех, которые он пережил за те двенадцать лет. Застонав от бессилия, Бенджамин обнял колени и упёрся в них лбом. — Боже… — прошептал он, глотая непрошеные слёзы. — Что же тогда всё-таки случилось? Как мне узнать… Как искупить вину, если… Нет. Это «если» настолько тяжкое, настолько липкое и мерзкое, что никогда ему не отмыться. Не отмолить, не искупить такой грех. Остаётся только надеяться, что… — Хозяин… Нет, есть всё-таки милосердие во Вселенной… Он здесь не один. Его окружают женщины, с которыми он почти всегда вёл себя как сволочь, но которые почему-то любят его. Ну, или которым хотя бы не наплевать на него. Как и ему никогда не наплевать было на них. — Хозяин… — снова доносится до него робкий шёпот. — Прошу вас, не злитесь на меня… В комнате кромешная тьма. Наверное, сейчас как раз середина безлунной ночи. — Кто здесь? Это может быть или Анна, или Даниэла. Найрият-то зовёт его по имени… А может, сюда зачем-то пришла София или Элен? Бенджамин наугад протягивает руку. Нащупывает мягкие длинные волосы… Или Даниэла, или София. Раз она молчит — выяснить её имя можно лишь одним способом. — Ох… Не София. Она так не стонет, когда прикасаются к её груди — которая, кстати, меньше, чем у Даниэлы. Грудь обнажённая — тем легче узнать… — Даниэла, что случилось? — Мне почему-то не спалось… А потом я услышала ваш крик и подумала: вдруг вам плохо… Если я чем-то могу помочь — только прикажите… — Ты стоишь на коленях? — вырвалось у Бенджамина. Ну конечно — она не посмела бы сесть на диван даже у его ног. Тоже боится — как и все. Кроме, может быть, Анны… — Сволочь… — пробормотал он. — Пожалуйста, не злитесь на меня… Я… помочь хотела… — Это я сволочь, — объяснил Бенджамин. — А ты не бойся… Ты плачешь? Так и есть. Всхлипнула… Напугал её. Небось, подумала, что ударит или ещё что похуже сделает. — Не плачь… — погладил он нежную мокрую щёку. — Сядь около меня… Нет, лучше полежи рядом. Даниэла, судя по звукам, встала с колен. В следующий миг Бенджамин уже ощущал тепло прижавшегося к нему женского тела. Стало немного легче… — Я сделаю всё, что вы скажете, хозяин… Хитрая, однако. Знает, что вопросы задавать не положено, — а хочет знать, как она может ему помочь… За что ему такая забота от неё? А может, это и не забота вовсе? Может, она просто не хочет, чтобы над ней издевались, и поэтому из кожи вон лезет, чтобы выслужиться перед ним? Нет, лучше уж мучиться одному, чем… вот так. — Даниэла, если не хочешь здесь лежать — можешь идти к себе. Я не рассержусь, ничего тебе не сделаю. — Я хотела помочь… — едва слышно прошептала она. Значит, всё-таки заботится… Бенджамин шумно вздохнул и нежно погладил шелковистую спину молодой женщины… — Сколько тебе лет? — услышал он собственный голос. — Двадцать два, хозяин. Ну, хоть здесь у него совесть чистая… Ой, не спеши, Бенджамин… — Скажи, Даниэла… — с усилием пробормотал он. — За все эти месяцы… я часто делал тебе больно? Ты мучилась из-за меня? Молчание… Нет этого хуже. Боится и поэтому не знает, как ответить. — Наказания не будет, — уговаривает он. — Я даже кричать на тебя не стану. Обещаю… Бенджамин нежно касается губами плеч и шеи Даниэлы… Это должно её успокоить. — Я… — Ну, не бойся… — У меня колени болят… иногда. Значит, всегда болят. Знает он уже это «иногда» и «не очень»… — Никогда больше не становись передо мной на колени, — сдавленно произносит Бенджамин. — Правда?! Ой, я не хотела кричать… Но как же тогда… А вот тут — растерянность, тревога. — Тебя не тошнит случайно, когда я заставляю… Вот! Сам же и сказал: «заставляю». Лишь бы ему было хорошо — а они пусть выполняют все его прихоти. Спас их от уродов из преисподней — и пусть отрабатывают на коленях, да? И ведь молчит… — Даниэла… Просто скажи: да или нет… Тебе ничего не будет. — А вы… не… — Ну что?.. Что ты хочешь сказать? Промахнувшись мимо щеки, он целует её в ухо — прямо в мочку. Тихонько смеётся… Когда он вообще смеялся в последний раз? Ой, много воды утекло… — Даниэла… — Да… Иногда бывает, подташнивает. Знает он, что скрывается за такими ответами… Сволочь! Сам бы попробовал хоть разик какому-нибудь мужику… Не стошнило бы? А если добавить ещё боль в коленях… Найрият у него хватило совести избавить от этого. И то он перед ней вины не расхлебает… А расхлебает ли все издевательства над Элен и Софией? А над этой несчастной? — Я никогда больше не буду тебя заставлять это делать, — медленно, сдавленно произносит Бенджамин. — Хозяин… — прерывисто вздыхает Даниэла. — Любимый мой… Ох, простите меня… Ну вот за что ему такие подарки судьбы? А ведь он даже не может в ответ сказать, что любит её. Она ему чужая. Он её совсем не знает… Но кто мешает узнать? — Сколько лет ты провела на том астероиде? — Десять… — Бедняжка… — тихонько ахнул Бенджамин. — Как ты вытерпела там столько времени? Или… тебя сначала готовили на продажу втридорога, как Найрият? — Нет… — Боже… С двенадцати лет. Как София… Но той несчастной довелось промыкаться там пять лет, а не десять. — Даниэла, когда я беру тебя, ты мучаешься? — спросил он прямо. — Нет, хозяин… — Скажи мне правду. Просто скажи правду — я тебе обещаю, что вот эти руки никогда не ударят тебя… Я виноват перед Софией. Я жестоко ударил её. А до этого — ещё более жестоко издевался над ней, хотя даже и не подозревал, что издеваюсь. Я не хочу повторять таких ошибок… Всякий раз, когда я входил в неё, она испытывала нестерпимые муки. И поэтому не выдержала и соврала мне про беременность. — Я знаю, хозяин… Но я… я наоборот. Мне очень хорошо, когда вы со мной это делаете. Правда… Она нежно поцеловала его в шею. Погладила обнажённое плечо… — Но… как так может быть? Как ты выдерживала издевательства всех тех уродов и можешь получать удовольствие со мной? — Я не знаю, хозяин… Наверно, я так устроена. Ну, и мне всё-таки очень везло — участи Элен… или ещё страшнее… посчастливилось избежать. Со мной делали только… всё, что делали вы, и ещё били. Бывало очень больно, но обходилось всего лишь синяками и кровоподтёками. А когда я попала к вам, стало легче… — Но всё равно ты мучилась… — со вздохом погладил он чудесные длинные волосы. — Хорошо, что мне приснился этот кошмар, и ты пришла… — Я не знаю, как вам помочь… Но очень хочу, хозяин. — Увы, ты ничем не поможешь мне… Хотя… Просто выслушай меня. Может, мне станет легче, если я кому-то расскажу про тот ужас…

* * *

Когда Бенджамин попал на очередную разваленную, стонущую от боли полумёртвых людей планету, за плечами у него уже лежали три года «доблестной воинской службы». То есть участия в уничтожении всех якобы врагов человеческой расы. Врагов и предателей… Тогда он уже понимал, что не могут быть врагами и предателями, заслуживающими смерти в муках, невинные мирные жители. Тем более подростки и дети. Но выпутаться из липкой паутины, которой опутало его верховное правительство населённых людьми планет — в том числе насильно отнятых у представителей других рас, — у него уже не было возможности. Тем более что он ничего больше не умел делать. Только стрелять, стрелять, стрелять… Ну, и ещё грабить руины домов, чтобы выжить. Зайдя в первый же полуразрушенный дом того цветущего до недавних пор селения, Бенджамин увидел очередную страшную картину. На полу лежала, скорчившись и сотрясаясь в беззвучном плаче, обнажённая девочка-подросток. Дрожащей рукой он тронул её за плечо… Она широко открыла глаза. Перестала плакать. Верно, дыхание перехватило от ужаса… — Не надо… — одними губами взмолилась девочка. — Не… на-до… — Я посмотрю, тяжело ли ты ранена, — выдавил из себя Бенджамин. — Дай посмотреть… Разожми руки. Опять придётся добивать? Опять страшная рана, которую ей нанёс какой-то зверь в человеческом облике? Ведь не какой-нибудь склизкий серый комок щупальцев. Человек. Че-ло-ве-ка-ми они называются… Боже, за что это ему… Девочка, видно, решила, что нужно слушаться, — иначе будет ещё хуже. Разжала руки, которыми держала притиснутые к животу колени. Господи… — Ох… — не сдержал Бенджамин вздоха облегчения. Хотя ужасного всё равно было достаточно. Кровь алела только в одном месте — пониже живота. — Меня… пожалели, — пролепетала девочка. — Пожалейте и вы… Прошу… Конечно, пожалели. Всего-то изнасиловали… Сколько ей? Да не больше двенадцати… Хотя грудь уже довольно заметная… В этот-то миг Бенджамин и сделал самое ужасное из всего, что только помнил из своих поступков. Сколько он ни пытался потом оправдать себя, сколько ни убеждал, что не мог иначе… Да, он уже три года не был с женщиной. И, как только отпускали хоть немного ужасы войны, желание войти в женскую плоть становилось просто нестерпимым. Вытесняло все мысли. Всё человеческое, что ещё оставалось в нём… Но вот это маленькое, раздавленное горем и ужасом существо… Эти огромные серо-голубые глаза, молящие о пощаде… Однако его рука уже сама собой легла ей на грудь. Стремительной волной накатило желание… Дальше он всё-таки не смог. К счастью, увидел — словно сквозь липкий багряный туман, но увидел, — как из глаз девочки начинают потоками литься слёзы. Почувствовал, как малюсенькие пальчики тщетно пытаются оторвать от не развившейся ещё как следует груди его беспощадную руку. Несколько секунд Бенджамин разглядывал пальцы, которые только что отнял от трепещущего детского тела. Что она наделала, эта рука? Что он чуть не натворил только что из-за неё, проклятой?! А волна желания не отступает… И девочка это видит. По её лицу льются и льются слёзы… Есть у него ещё вторая рука — правая. И она сейчас ему поможет… Неловким, судорожным движением он достаёт из-за пояса лазерный пистолет. Нажимает кнопку, преобразующую его в острый как бритва нож. — Нет! — доносится до него сквозь клочья густого багряного тумана отчаянный детский крик. — Не режьте меня! Пожалуйста… Возьмите! Я не буду мешать… Девочка убирает ручонки, которыми закрывала грудь, и протягивает их по швам. Распрямляет ноги. — Только не режьте… Я буду слу-шать-ся… Она сжимает губы, чтобы не зарыдать в голос… Боится разозлить его! Разрываемый двумя ощущениями — диким желанием, которое от взгляда на её неприкрытое тело стало ещё сильнее, и жалостью, от которой хотелось зарыдать самому, — он понимает наконец, что надо бы отойти в другой угол. И, засучив до локтя рукав, рассекает ножом ненавистную левую руку… Страшно, по-звериному кричит от боли… — Не бойся… — толчками выдавливает из себя Бенджамин несколько секунд спустя. — Я тебя… не трону. Девочка… маленькая… Помоги мне… Порез получился глубже, чем он хотел. Вена вроде бы не должна быть задета, но кровь хлещет таким потоком, что и погибнуть недолго. К счастью, девочка умудряется где-то найти чистое полотенце. Довольно умело перевязывает ему руку… Но тут же, пошатнувшись, падает на пол. Сколько их было, этих уродов? Сколько «человек» издевалось над ней? — Подожди… — смотрит он сверху вниз в наполненные болью и надеждой серо-голубые глаза. — Я сейчас… Так… Чистая вода… Губка… Ещё одно полотенце… Простыня… Сгодится и она. Бенджамин садится на корточки рядом с доведённой до полного изнеможения девочкой. Рука болит так, что проклятое желание улетучилось без остатка. Слава Богу… Он обмывает, как умеет, всё её тело. Смывает страшное кровавое пятно… Вытирает маленькую женщину полотенцем. Закутывает в простыню… Чувствует, как силы покидают и его…

* * *

— Я лёг, обессиленный, рядом с ней, — продолжал Бенджамин, крепко прижимая к себе тёплую, ласковую молодую женщину. — И заснул. А когда проснулся — рядом её уже не было… Я выбежал из полуразваленного дома. Искал, звал… Не нашёл. Она пропала без следа. Но чего я до сих пор не знаю… и что терзает меня хуже всех остальных жутких воспоминаний… — Что? — тихонько, по-матерински нежно спросила Даниэла. — Я… не знаю, сделал с ней то… самое ужасное… или нет. Я спал… и мне снилось… Даже боль в руке не помогала. Я чувствовал во сне близость её тела… — Ты боишься, что взял меня тогда силой, но не помнишь этого точно? — Что?! — подскочил, словно от удара током, Бенджамин. — Бо-же… Ну конечно! Двенадцать лет. Плюс десять на том астероиде… У той девочки, он помнит, были рыжие волосы. А глаза… Он судорожно нащупал кнопку лампы, что стояла на тумбочке рядом с диваном. — Узнал? — ласково прошептала Даниэла. — Да… — одними губами произнёс Бенджамин. — Эти серо-голубые глаза… Какой же я болван, что раньше ни разу не посмотрел в них как следует! Это ты… Девочка… Выжила… Выросла… Так тебя тогда забрали работорговцы? — Увы, да… Остальное ты знаешь… А я тоже только сейчас поняла, кто ты есть. Тогда, в том полумраке… еле живая… — Да кого запомнишь в таком состоянии… — беспомощно махнул рукой Бенджамин. — Но я помнила, что ко мне пришёл человек, который помог. Который нанёс очень страшную рану себе, чтобы не сделать больно мне. И вымыл меня. И согрел теплом своего тела… Ночью было так холодно… — Даниэла… Прошу, скажи мне правду. Посмотри прямо в глаза и скажи… Я тогда… не… Она молча покачала головой. Прижала к своему лицу его левую руку. Покрыла нежными поцелуями шрам. — Бенджамин… Убей меня, если хочешь, но я больше всего на свете мечтаю звать тебя по имени… — Я тебя не трону… — прошептал он. — Всегда это помни… А теперь, если ты устала, лучше иди в свою спальню. Твоя красота при свете — это слишком… — Если ты возьмёшь меня сейчас — это будет счастье, — пристально, бесконечно ласково взглянула она ему в глаза. Не врёт. И… не боится? — Бенджамин… — светится от счастья Даниэла, проводя пальчиками по его спутанным светлым волосам. — Бенджамин… Освободив его от лёгкой ночной одежды, она садится верхом. Покрывает жарками поцелуями его лицо и тело… Прикладывает обе руки — левую, со шрамом, и спасительницу правую — к своей чудесной зрелой груди. И он гладит её, стараясь не давить, не мять во всепоглощающем приступе желания… Когда эта неудержимая волна отпускает его, он засыпает, обессиленный, в объятиях женщины, которая отныне будет звать его по имени и стоять рядом с ним как равная. Женщины, которая сняла с него тяжелейшую ношу. И которая — он изо всех сил надеется! — испытала с ним больше счастья, чем боли. Потом, очень скоро, поймёт он, что на душе не так-то и легко. Но вот в чём теперь вина, где он теперь ошибся… Правда, это не будет давить так страшно, как та ноша десятилетней давности. Но нет-нет да и заскребётся где-то в потаённом уголке души. А сейчас он спит. И не ведает, что тихо-тихо подходит к нему та, которая носит его ребёнка. И которая слышала весь их разговор… Найрият поправляет одеяло. Гладит по волосам Бенджамина, потом Даниэлу. Тихонько уходит в свою спальню… Судорожных всхлипываний в другой спальне не слышит никто — слишком они тихие, сдавленные. Что мучает твоих женщин, Бенджамин? Сможешь ты унять их боль, или тебе не хватит жизни? Пока ты не задумываешься над этим. Пока ты просто спишь. Без сновидений. И это лучше всяких — даже самых чудесных — снов. Но не бойся — та девочка никогда уже не приснится тебе. Та ноша уже над тобой не властна. Ты заставил чудовище, сидящее в тебе, отступить ценой своей крови. Не забывай, что у тебя есть на это силы, Бенджамин…