Бенджамин и его женщины

Этим утром Анна была в ударе. А когда Анна в ударе, она припадает к ногам Бенджамина, поднимает прелестную белокурую головку и горячо просит: «Хозяин, позвольте станцевать для вас». Как и всегда, нестерпимое желание накрыло его сразу после этой просьбы. Все женщины, которых он в своё время вызволил из настоящего ада, были, безусловно, красивы — даже прекрасны. Но Анна… Роскошная молодая женщина в расцвете сил… Сама Афродита, наверное, побледнела бы и усохла от зависти, увидев её чистую светлую кожу, золотистые локоны, небесно-голубые глаза, идеальный овал лица. А что уж говорить о большой — почти огромной — груди, тонкой талии, широких бёдрах, длинных стройных ногах… Когда такая женщина, сбросив одежду, склоняется перед тобой до земли, ты на время, но начисто забываешь обо всём остальном. А уж если она для тебя танцует — поневоле чувствуешь себя чуть ли не божеством. Чем не прекрасная пленница-нимфа? Достаточно одной минуты её танца — и это самое большее, — как тебя накрывает вторая волна желания. И Анна прилежно удовлетворяет твою страсть. Что бы ты ни приказал — всё доставляет ей удовольствие. Но ничто не радует её так, как возможность танцевать. Показывать во всей красе своё чудесное гибкое тело. Возбуждать в мужчине желание и удовлетворять его, получая волны наслаждения. Снова и снова бросать себя к его ногам, изгибаясь, дразня, искушая… С ней Бенджамин забывал самого себя. Позволял сидящему в нём чудовищу делать всё, что ему заблагорассудится… Хотя нет. Даже в самые неистовые минуты желания — когда он упивался властью над этим красивейшим женским телом, когда приказывал Анне отдаваться ему или падать на пол и покрывать нескончаемыми поцелуями его ноги — у него хватало человечности не причинять ей настоящей боли. Хотя… не слишком ли много раз он уже убеждался, что глух и слеп к боли своих женщин? — Анна, что такое? — обеспокоенно спросил он, переведя дух после спада очередной — не то четвёртой, не то пятой — волны желания. — Ты плачешь? — Это вода, хозяин… — явно подавила всхлипывание рабыня. — Я спешила, потому что вы приказали быстрей возвращаться из ванной. Опустившись на пол, она прижалась головой к его ноге пониже колена. — Я готова исполнить любое ваше приказание… — На сегодня хватит, — негромко сказал Бенджамин. — Ты устала. Столько танцевать… и… — Спасибо вам, хозяин. Ему показалось, или чудесные округлые плечи дрогнули? Слишком долго она покрывает поцелуями его ботинок… Боится поднимать на него глаза? Нет, это всё-таки слишком долго. Мысли опять отступают… Дыхание становится частым, прерывистым… Но сколько же можно её мучить?! Беспощадная природа наделила его способностью чуть ли не по десять раз за день испытывать желание. Но не с одной и той же женщиной, сволочь… — Анна, одевайся и иди к себе. Приляг, отдохни. — Спасибо вам… Так и не подняв на него взгляда, она припадает губами к его руке. Неловко поднимается на ноги… Довёл, урод, до того, что её уже шатает от слабости… Вон как руки дрожат, когда она тунику надевает… Сейчас ты это заметил. А раньше? Сколько раз такое бывало раньше?! Но это не сейчас… Потом. Чуть позже… В душ. Прохладный, отрезвляющий. Хотя не от всего, увы, тебя может отмыть вода…

* * *

После душа Бенджамин, вытершись насухо и надев чистые брюки и футболку, заходит в комнату Анны и Даниэлы. Сейчас здесь только Анна. Лежит навзничь на кровати, но не спит. — Хозяин… — Не надо, Анна… Не вставай. Отдыхай… Я… хотел тебя спросить. Только не отпирайся… Ты плакала. Я видел… Что случилось? Может, я как-то помогу тебе? Или… ты испытываешь боль, когда я тебя беру? Мучаешься из-за меня? Скажи правду, Анна… За правду я не буду тебя бить… Не пугайся — за ложь тоже не буду. Но чтобы помочь тебе, мне нужна правда… Ты мучаешься из-за меня? Я жесток с тобой? — Нет, хозяин, — всхлипнув, мотает головой Анна. — Я не мучаюсь… из-за вас. Я знаю, для Элен и Софии всё это было насилием, сплошной болью… Ой, хозяин… Я сама не знаю, что говорю… Она вскакивает с кровати. Валится перед Бенджамином на колени. Покрывает поцелуями его руку… Прикажи хоть час целовать ноги — послушается… Что с тобой, неугомонная женщина-искра? Откуда в тебе вдруг взялась такая покорность, мягкость? — Ты права, Анна, — тихо сказал он. — Поднимайся… Нет, давай помогу тебе. Взяв красавицу на руки, Бенджамин целует дивную молочно-белую шею и волны золотистых волос. Осторожно опускает её на кровать. Садится рядом… — Ты всё правильно сказала. Я мучил их, сам того не понимая… — Со мной всё не так, хозяин, — снова мотает головой Анна. — Я получаю наслаждение с вами. Всегда… Я вам не вру. — Но откуда тогда слёзы? — проводит он пальцами по мокрой белоснежной щеке. — Хозяин… — снова судорожно всхлипывает она. — Если вы и правда не хотите мучить меня… Пожалуйста, не надо спрашивать… — Хорошо, — тяжело вздыхает Бенджамин. — Но если передумаешь — просто подойди и скажи. Хоть ночью разбудишь — я не рассержусь… Поняла? — Поняла, хозяин… С минуту он ещё стоит над её кроватью, вглядываясь в знакомое и в то же время незнакомое женское личико, на котором до сегодняшнего дня появлялись и исчезали какие угодно выражения, кроме вот такого. Нет. Признай, Бенджамин: ты просто не замечал этого раньше. Пора научиться признавать себя скотиной… Что за боль мучает тебя, Анна? Почему ты не хочешь открыться, излить душу, попросить помощи? Ещё раз вздохнув, он наклоняется, проводит ладонью по золотистым локонам рабыни и быстро уходит. Пусть хотя бы отдохнёт по-человечески… А ему нужно проверить, всё ли в порядке с другими слабыми, хрупкими и прекрасными созданиями, за которых он в ответе. Найрият и Даниэла обедают на кухне, весело болтая. Вот и хорошо… И самому, между прочим, подкрепиться не помешало бы… — Хорошие мои, я уйду ненадолго, — наевшись, сказал он. — Нужно проведать Элен и Софию. Поцелуй в чудесные алые губы Найрият. Потом — в нежную румяную щёку Даниэлы. Два переполненных любовью и нежностью женских взгляда… Нет, всё-таки не одни ужасы и боль есть в жизни. И это счастье…

* * *

Бенджамин прилежно стучится в дверь домика названых сестёр. Открывает — вернее, толкает незапертую дверь — Элен, которая, по всей видимости, усердно занималась стиркой. — Заходите, хозя… Заходи, Бенджамин. Миниатюрная женщина, улыбнувшись уголками губ, разводит руками: мол, пальцы в порошке. Чуть наклоняет голову и на несколько секунд прижимается губами к его руке — повыше локтя, где заканчивается рукав футболки. Оказывается, в одном поцелуе может быть столько нежности, что хватит, пожалуй, чтобы очистить от грязи не одну планету… Бенджамин отвечает ей тем же — ласково гладит шрамы на её обнажённых руках. Ещё один полный любви женский взгляд, способный лечить, озарять мягким светом его измученную, искорёженную душу… Элен идёт в ванную — заканчивать со стиркой. Бенджамин неспешно следует за нею… — Что это ты стираешь? — вдруг обжигает его тревога. — Где София? — В спальне, — хмурится Элен. — Отдыхает… Месячные у неё как раз ночью начались — да такие, что… сам видишь. Молодая женщина усердно пытается отстирать от простыни огромное кровавое пятно. — Давай я выжму, — тихонько предлагает Бенджамин. — И прополощу сам… — А ты умеешь? — округляет глаза Элен. — Нет, — прыскает он со смеху. — Но всё же надеюсь, что справлюсь. — Полоскать надо два раза. А я потом повешу её во дворе. Как хорошо, когда есть кто-то сильный, кто помогает… Когда Элен ушла во двор, Бенджамин тихонько зашёл в спальню. Хотя надо было постучаться. Вот уж привычка… София с искажённым болью лицом металась по спальне, будто раненая газель по клетке. — А я думал, ты лежишь… — пробормотал он. — Бенджамин! — всхлипнула несчастная. Обхватила обеими руками его шею. Прижалась всем телом… Как её трясёт от боли… — Господи… — прошептал он. — Ты моя бедняжка… Тебе Элен дала таблетку от спазмов? — Да… — прерывисто вздохнула София, всё так же крепко прижимаясь к нему. — Но нужно время, чтобы она подействовала… О-ой… Прошу… дай повисеть у тебя на шее. Так легче терпеть эту боль… Бенджамин… Бенджамин… Его футболка уже мокрая от её слёз… Неужели женщинам вот так больно не только тогда, когда они рожают? Он чуть приседает и обхватывает тонюсенькую талию Софии. Она ещё крепче обвивает руками шею названого брата. Прижимается щекой к его плечу…

* * *

— Тебе тяжело? Прошло уже несколько минут, за которые он успел много раз пройти из одного угла спальни в другой вместе с крепко-крепко вцепившейся в него юной женщиной. — Не тяжело, сестрёнка… Правильно — сам попробуй для разнообразия вот это «не тяжело, не больно»… — Мне уже вроде полегче. — Честно? — Честно… Отпускай… Он бережно наклоняется и ставит её ногами на пол. Она отпускает его шею, но тут же обвивает руками талию. Прячет лицо у него на груди… — Спасибо тебе… Кажется, дождалась, пока таблетка начала действовать. — Это у тебя в первый раз… с такой болью? — Нет, у меня всю жизнь так. Ну, и как он раньше этого не замечал? Хорошо хоть ума хватало оставлять их в покое во время месячных… Она тихонько ложится на кровать. Бенджамин садится рядом. Гладит её по плечу… — София, оправишься немного после кровотечения — повезу тебя в город, в больницу. Тут, конечно, не Альдебаран — сверхсовременного оборудования и светил медицины масштаба Вселенной не найдёшь, но всё-таки врачи есть. Надо надеяться, что помогут тебе. — Не нужно, Бенджамин… — Почему? — Будут меня заставлять раздеваться… Будут рассматривать… лезть туда… Руками везде трогать… Он поспешно убрал руку, которую, сам того не желая, уже переместил на грудь Софии. Привычка собственника, рабовладельца… Конечно же, ей неприятно, когда мужчина прикасается к сокровенным частям её тела. Сколько боли, издевательств она перенесла за последние пять лет… Разве после такого женщина может когда-нибудь захотеть, чтобы её взял мужчина? Когда всего лишь прикосновение — и такой страх, боль… — Хорошо, София, — низко опустил голову Бенджамин и во второй раз за день добавил: — Если передумаешь, просто скажи. Хоть ночью разбуди — я не рассержусь… А теперь отдыхай. — Поцелуй меня… Он нежно прижимается губами к её высокому белоснежному лбу. — Отдыхай, сестрёнка. Ни о чём не думай, ничего не бойся. Я рядом… Она берёт в обе ладошки его руку. Покрывает её поцелуями… Это не поцелуи рабыни. Просто беспредельная благодарность. Поэтому совесть не мучает его — хотя, он знает, остаётся на страже. К счастью, в последнее время она несёт службу всё исправнее… Но успокаиваться ещё ой как рано. В спальню заходит Элен. Бенджамин молча обнимает её, понимая, как сильно она ждёт этого чудесного проявления простого человеческого тепла. Как нужно ей — а какой женщине не нужно? — прижиматься к кому-то сильному, кто защищает её. Защищает и бережёт. И никогда не посмеет причинить ей боль. Сколько в стонущей от горя Вселенной женщин, лишённых такого счастья? Лучше не знать… — Я приду завтра, Элен, — тихо сказал он. — Я люблю тебя… — с трепетной нежностью провела она пальчиками по его щеке. — Бенджамин… спаситель мой… Спаситель-то спаситель… Ох… Но, кажется, хоть теперь он делает что-то правильно. В согласии с совестью. А дома ждут его ещё три женщины. Три судьбы, три повести о тяжкой боли и… он надеется… о наконец-то обретённом счастье.