Бенджамин и его женщины

В доме царит мирная, ласковая тишина. Заглядывает в окна молодой месяц… Бенджамин глубоко вздыхает, вспомнив, как он вот так же шёл ночью из уборной и застал в гостиной горестно всхлипывающую Софию. Ему даже кажется, что он снова слышит эти полные бессилия, беспредельного отчаяния звуки… Или действительно слышит?! В следующий миг до него доходит, что еле уловимый плач доносится из спальни Анны и Даниэлы. Кто из них мучается? Как ей помочь? Сейчас он узнает… Бенджамин как можно тише проскользнул в спальню. Остановился в дверях… Всхлипывания сразу же прекратились. Из-под одного одеяла показалась растрёпанная белокурая головка. На другой кровати спала крепким, спокойным сном Даниэла. Но Анна всё равно встала и подбежала к Бенджамину тихонько, словно мышонок. Опустилась на колени, покрыла поцелуями его руку. — Я готова выполнить всё, что вы прика… — Ч-ш-ш, Анна… Идём со мной. Он обхватил её за стройную обнажённую талию, помогая подняться на ноги. Погладил спутанные золотистые локоны… — Пойдём на кухню, — сказал Бенджамин, тихонько прикрыв с той стороны дверь спальни. — Расскажешь мне всё. — Хозяин, не надо… Да, всё прямо как той ночью. Поцелуи, которыми рабыня покрывает его ноги, жгут, пронзают кожу, словно раскалённые иглы. — Анна, встань… Посмотри на меня… Почему ты так не хочешь мне всё рассказать? — Мне больно, хозяин… Пожалуйста… молю вас… не режьте мне на части сердце. Позвольте вернуться в спальню… Или… я всё сделаю, что вы захотите. Прямо сейчас… Опять упала на колени… Взялась было за резинку его пижамных брюк. — Нет. Анна, не сейчас… Разжав руки, она сползла на пол. И, не сдержав подступивших к горлу рыданий, судорожно вцепилась пальчиками в его ногу пониже колена. Прижалась к ней головой… — Анна… — тихонько, словно ребёнку, сказал Бенджамин, опустившись рядом с ней на одно колено. — Анна, я знаю, что беда бывает непоправимой. Мы теряем тех, кого любим, и никто и ничто уже не вернёт их… Но вдруг я смогу тебе помочь? Вдруг твоё горе не так страшнό, и мне под силу осушить твои слёзы… Но я ничего не могу сделать, пока не знаю, что тебя мучает… Анна, я обещаю сделать всё, что в моих силах. Если захочешь — отпущу тебя на волю. Ответом был какой-то дикий звук — не то стон, не то хрип… А потом она даже не поцеловала — просто намертво прижалась губами к его щиколотке, поливая её нескончаемыми слезами. — Бенджамин… Молю тебя, Бенджамин… Если мне только что послышалось «отпущу на волю»… убей меня, прошу… Как угодно — зарежь, задуши… Я не в силах больше это терпеть. Нет… Боже… — Боже… — почти беззвучно повторил он. Вот тебе и неунывающая, полная искристой жизненной силы прекрасная нимфа… Как в ней вообще могло вместиться столько боли?! — Анна, я правда отпущу, — прошептал Бенджамин, крепко-крепко прижав к сердцу слабое, беспомощное, трясущееся в рыданиях существо. — Правда… Слышишь меня?.. Пойдём на кухню. Я тебя чаем напою. И ты успокоишься… А потом всё расскажешь. Безумные поцелуи влажных женских губ в шею, плечи… Пьянящая близость к его обнажённому до пояса телу её ничем не прикрытой груди. — Ох… Бенджамин сдаётся. Позволяет Анне освободить его от одежды полностью. Проникает в чудесную молодую плоть. Нежно целует мягкую зрелую грудь… Всё. Теперь — скорее освободить Анну от тяжести своего тела. Закутать в одеяло… Самому надеть хоть что-нибудь… Ну вот, теперь можно отнести её на руках на кухню…

* * *

— Я с Персефоны, — негромко произносит Анна, выпив чашку горячего зелёного чая и немного придя в себя. — С планеты мегаполисов? — Да… Я прожила там свои первые двадцать три года. Я люблю больше жизни сверкающую ночную жизнь городов, море людей и событий… Я училась на танцовщицу. На балерину. И меня взяли на работу в театр. Но я не пришла на первую же репетицию… — Что случилось? — тихо спросил Бенджамин. Впрочем, он и так уже догадывался… — Накануне я поздно вечером возвращалась домой. Навстречу шёл какой-то мужчина. Остановился, спросил меня что-то неразборчиво… Я подошла поближе, чтобы переспросить… После этого ничего не помню. Наверно, усыпил каким-то сильнодействующим газом… Очнулась я у него дома — вернее, в подвале. Он несколько дней заставлял меня выполнять все его желания. И я подчинялась, чтобы выжить. Подыгрывала ему… А потом он, видимо, решил заработать на мне большие деньги. И… — Притащил тебя на тот астероид и продал работорговцам? — Да… Я провела там два года. А потом ты спас меня, Бенджамин… Наклонившись, она приникла губами к его руке. Потёрлась об неё мягкой молочно-белой щекой… — Но ты здесь несчастлива? Прижалась к руке лбом, чтобы не поднимать на него взгляд… — Я знаю, что несчастлива, — как можно спокойнее, ласковее сказал он. — Ты ни в чём не виновата. Бенджамин успел уже полюбить эту тихую, полную почти нетронутой природы планету. После двенадцати лет, проведённых на стонущих от человеческого горя руинах, это был настоящий рай. Солнце, птичий свист поутру, капельки росы на шелковистой траве. Закаты, достойные кисти величайших во Вселенной живописцев. Тишина, покой, женские ласки… Ни на что другое не променял бы он эту отдалённую маленькую планету, похожую на безмятежную сказку. Но этой женщине, оказывается, до того мила суета мира небоскрёбов, что она каждую ночь убивается от горя. В этом он не понимает Анну. Но поможет. Пусть она будет счастлива… Хотя ему всегда будет не хватать её. — Я отвезу тебя на Персефону. И ты вернёшься в свой театр… Но сейчас я не могу. Найрият должна родить через пять месяцев — может, и раньше. А Персефона так далеко, что даже если я проведу там день, здесь пройдёт два месяца или около того. — Я понимаю, — всхлипнула Анна. — Ты хочешь быть рядом с ней… Но… Я дождусь, я найду в себе силы, если ты действительно отвезёшь меня домой. Но если это просто слова… я не хочу жить. Я не пикну, если ты прямо сейчас возьмёшь этот нож и… Прошу тебя… Как бы там ни было — помилуй меня… Не мучай… Сбросив одеяло, она встала на колени. Протянула ему нож. Приложила руку к своей левой груди. — Вот здесь сердце… Бенджамин мягко отнял у неё кухонный нож. Отложил подальше в сторону. Погладил шелковистую белоснежную кожу, под которой часто-часто билось полное горя и надежды сердце. — Я отвезу тебя домой. Подожди эти несколько месяцев — и… — Нет… В кухню тихонько, несмело вошла обнажённая Найрият. Видно, хотела быстренько сходить в уборную и снова нырнуть под одеяло, но по дороге в спальню увидела свет в кухне. — Ты успеешь, Бенджамин, — прошептала она. — Прости меня… Я не хотела подслушивать… Прости, не сердись… — Не бойся, — так же тихо сказал он, вставая и усаживая её на своё место. — И ты не бойся, малыш. Я не сержусь на твою маму… Его ладонь — тёплая, мягкая, ласковая — легла на круглый, как маленький арбуз, смуглый животик. — Ты успеешь, — положила она крошечную ладошку на руку Бенджамина. — Нельзя, чтобы Анна так мучилась… Помоги ей. Прошу тебя, милый мой… Анна тихо-тихо подползла к ним на коленях и прижалась губами к ноге Найрият. Казалось, целую вечность он уже не видел этой прекрасной смуглой груди, точёной шеи, округлых плеч… Наклонившись, тронул за плечо Анну. Та, прежде чем он успел что-то сказать, кивнула. Поняла с полувзгляда… Бенджамин прильнул губами к неповторимым, сладким как мёд губам Найрият. Как давно он уже не целовал жену вот так долго и страстно… А какое блаженство — покрывать нескончаемыми поцелуями её тело… Гладить плечи, спину, грудь… — Я люблю тебя… — прошептал он ей прямо в ухо. — Не дождусь тех дней, когда ты снова будешь моя вся, без остатка… Но сейчас тебе пора отдыхать… Иди к себе, моя хорошая. Найрият послушно ушла в свою спальню. Анна же поспешила успокоить разгорячённую плоть Бенджамина. И, тоже уходя к себе, нежно, заботливо укрыла его одеялом. Прильнула губами к его губам… Красавица. Таких во всей Вселенной, верно, единицы… Но даже она не целует, не ласкает его так, как Найрият. Даже её сводящая с ума кожа, её фигура олимпийской богини не мила ему так, как тело любимой жены. И о чём бы она, чудесная кроткая Найрият, ни попросила, он всё сделает. — Завтрашний день отведём на приготовления, — сказал Бенджамин. — Послезавтра полетим. Всё будет хорошо, Анна… — Я никогда тебя не забуду, — прошептала она, нежно, трепетно гладя его плечо. — Каждый мой танец будет только для тебя… А ты будешь помнить меня? — Всегда, — серьёзно поглядел он прямо ей в глаза. — Каждая из вас, моих пятерых женщин, уже часть меня. Мне больно будет расставаться с тобой, Анна… Иди в спальню. Завтра тебе понадобятся силы…

* * *

На следующий день они с Анной съездили в город и накупили ей одежды на первое время. Потом Бенджамин нанял, по его собственному выражению, «колымагу» — то есть межзвёздное такси, которое стоило в этой глуши поистине астрономическую сумму. Вообще-то он и не собирался больше никуда летать до конца дней своих. Налетался по всей Вселенной — везде одно и то же, хватит… Но что поделаешь, если нужно помочь женщине, за которую ты в ответе… «Колымага», как ни странно, без особых приключений долетела до шумной, пёстрой, но зловещей для Бенджамина планеты Персефоны. Вручив пилоту первую половину суммы, он велел этому угрюмому, похожему на гориллу субъекту отдыхать и готовиться к обратному полёту, после которого ему лучше всего было бы завернуть на ближайшую космическую свалку, да там свой допотопный драндулет и оставить. В ответ на сие предложение субъект ограничился лишь лаконичным высказыванием «в гиперпространство входит, обратно выходит — чего ещё надо?». Ну да, подумал Бенджамин, с этим не поспоришь, но трясёт на этих входах-выходах так, что их с Анной чуть не вывернуло. Хорошо хоть ей обратно не лететь… Наутро, однако, от жизненной силы Анны ходил ходуном весь гостиничный номер, который посчастливилось накануне найти Бенджамину. Гостиницы-то здесь, в одном из крупнейших городов планеты, обычно забиты так, что плюнуть негде. Этот памятный для Бенджамина день начался с того, что совершенно обнажённая Анна упала перед ним на колени, обняла за ногу и стала молить доставить ей удовольствие на прощание. Разумеется, молить долго ей не пришлось… Началась привычная игра в покорную рабыню и сурового хозяина. Только в этот раз договорились: если кто устанет — сразу об этом скажет, и всё. Как Бенджамин того и ожидал, первой запросила пощады Анна. Но и сам он уже был пока что удовлетворён — хотя и не истощён… И за что ему только такое наказание — почти неисчерпаемая мужская сила? Сколько раз она толкала его на страшные, непоправимые деяния? Вот, шрам на руке не даст соврать… Прохладный душ и сытный завтрак, похоже, полностью восстановили силы Анны. Зайдя ненадолго в спальню, она выпорхнула оттуда в наряде, который подчёркивал все достоинства её великолепной фигуры: обтягивающие чёрные брюки и чёрный же короткий топик с глубоким вырезом. В сочетании с белокурыми локонами и небесно-голубыми глазами эта одежда выглядела на ней просто великолепно. — Не слишком ли смело? — нахмурился Бенджамин. — Не боишься, что опять… — Шастать одна по ночным улицам я точно больше не буду, — так же серьёзно отвечала Анна. — И… я так надеюсь… у меня скоро появится кто-то, кто будет провожать меня домой. А если надо — защитит от любого мерзавца… И этот человек… будет похож на тебя. Цветущая молодая женщина спрятала лицо у него на груди. Обхватила чудесными белыми руками. Прижалась, ожидая ласки, тепла… Как София или Элен… — Бенджамин… Бенджамин… Сколько нежности в её голосе… Сколько трепетной ласки, смешанной с горечью расставания навсегда… Больно ей. Больно и ему… Но так нужно. Они вышли из гостиницы вдвоём. Бенджамин поймал Анне такси, и она укатила в свой театр. Номер он ей оплатил надолго. Денег на расходы тоже не пожалел… Пусть она встанет на ноги. Пусть начнёт блестящую карьеру балерины, и всё у неё будет хорошо…

* * *

Пилот «колымаги» вчера ясно дал понять, что будет готов не раньше, чем через сутки после посадки. До конца суток оставалось ещё несколько часов. В пустом гостиничном номере сидеть не хотелось — поэтому Бенджамин и вышел оттуда вместе с Анной. Хотя, если вдруг что, он сможет вернуться туда: забрал у портье ключ — и заходи… Кажется, накаркал. Не желая смешиваться с бесконечными шумными толпами, он подсознательно сворачивал в безлюдные переулки, проходы между домами. На бродячих животных и бомжей внимания не обращал… Но тут мимо пройти не получится. — Господин… Перед ним встала на колени грязная, худая проститутка в каких-то уродливых лохмотьях. В полумраке не разглядеть было как следует её лица. Но вроде бы молодая… Или совсем девчонка?! — Господин… — лепетала она дальше, сложив руки, словно для молитвы. — Прошу вас, подайте монетку. Я всё сделаю, что бы вы ни пожелали. Мне так хочется есть… Пожалуйста… Вы так прекрасны… Я верю, что вы мне поможете. Прошу… Как знакомо… Вот только эта судьбу не предскажет. А ему, по правде говоря, очень хотелось бы узнать, что его ждёт дальше. Что будет с ним и его женщинами. Кого родит ему любимая Найрият… Как он будет жить, разрываясь на части от любви и к ней, и к Даниэле. От жгучего чувства вины перед каждой из них, которое с недавних пор ни на миг не оставляет его в покое. — Молю вас… Этот почти неслышный шёпот вернул Бенджамина к действительности. Бессильно опущенная голова… Дрожащие худенькие руки, которые опираются на холодную, безучастную брусчатку… Ослабела от голода? А как он сам на войне мучился от недоедания долгими неделями… Как ценил каждый кусок хлеба, который удавалось урвать на проклятых руинах… Как жадно впивался в пищу зубами… — Дай мне руки. Проститутка подняла на него измученный взгляд… Видно, не сразу поняла, чего он от неё хочет. А потом доверчиво протянула ему чумазые ладошки. Бережно сжав их, Бенджамин помог несчастной встать на ноги. — Пойдём… В гостинице портье одарил его красноречивым взглядом: с вот этим в номер нельзя. Не менее уничтожающе посмотрев на это подобие человека в галстуке-бабочке, он швырнул ему такую толстую пачку денег, что маленькие бесцветные глазки выкатились, как у жабы. Сказать по правде, на жабу этот тип был удивительно похож. К счастью, в лифте с ними никто не ехал, и в номер зашли без помех. Там Бенджамин сразу же протянул проститутке оставшийся от завтрака бутерброд. Но она не взяла его. — Пожалуйста… — встав на колени, произнесла она дрожащим, еле слышным голосом. — Пожалуйста, не гневайтесь… Я не могу сейчас есть… Сначала… я должна всё сделать… что вы хотите. — Встань, — снова протянул он ей руки. — Раздевайся… Ну что, Бенджамин? Хоть с ней ты сумеешь с самого начала вести себя как человек? Надо надеяться… Когда проститутка освободилась от лохмотьев, он молча швырнул их в мусорную корзину. — Господин… — снова повалилась несчастная на колени. — Смилуйтесь… Не оставляйте меня без одежды… Как же я… так… — Нет… — прошептал он, вовремя обхватив её за плечи. Успел до того, как её губы коснулись его грязного после улицы ботинка… Здесь, при ярком свете, уже видно, что это неумытое лицо совсем ещё юное. — Сколько тебе лет? — Я не знаю… Не гневайтесь… Бессильно опустила голову… Склониться ниже-то он ей не даёт — всё ещё крепко держит за плечи. — Как твоё имя? — Аманда, господин… — Аманда, держи меня за руки… Встань… Ну, что ты сможешь заметить, Бенджамин? Смотри внимательнее. Синяк под глазом… На губах — остатки запёкшейся крови. Синяки на плечах. И на едва заметной груди… Живот и бёдра, кажется, без повреждений… Колени стёрты в кровь… Ступни босые, грязные… Ничего. Персонал в гостиницах для того и существует, чтобы убираться в грязных номерах. — Повернись спиной… Перекинь волосы наперёд… Сволочь! Худенькие немытые плечи вздрагивают… Стёртые колени снова пачкают начищенный до блеска паркет. — Господин, я не виновата… Не наказывайте… — Сволочь — это тот, кто располосовал тебе спину, — поспешно проговорил Бенджамин. — Не дрожи так… Не бойся меня… Я никогда тебя не обижу. Я помогу тебе. — Господин… — подняла на него Аманда полные боли и надежды серо-зелёные глаза. — Хозяин… Мой хозяин… Я… а-а… В следующий миг её мучительно, с потугами вырвало прямо на его ботинок. Чуть-чуть попало на сияющий жёлтый пол. — Хозяин… про-сти-те… Я… не… хотела… Я… стерплю наказание… только не выбрасывайте меня… на улицу… голой… Наказание… Ну конечно. Плюнь в любую толпу в этом роскошном мегаполисе — попадёшь в урода, который за такую «провинность», не дрогнув, изобьёт её до полусмерти. Или «пожалеет» и заставит подбирать вот это с ботинка и пола ртом. Хорошо, если он ошибается… Вот только синяки и кровь на всём её теле говорят об ином… Когда ей в последний раз давали монетку, а не только насиловали и били?.. И ведь каждый раз подходит с надеждой, что встретит человека. Че-ло-ве-ка… Он постарается поступить именно так. — Посиди пока тут, — пробормотал Бенджамин. — Подыши. Просто подыши… Что первым делом? Снять ботинок… В уборную… Так… чистый… Бумагу прихвати — стереть остатки рвоты с пола, чтобы её не стошнило снова… Хотя уже, верно, нечем. Явно же голодает. Кожа да кости… — Аманда, не бойся… Сейчас я тебя подниму… вот так… Мы идём в ванную. — Хозяин, я… не смогу. Нет сил… Может опять стошнить… Хозяин… молю… я не вынесу наказания. Я умру… Она уверена, что он несёт её в ванную, чтобы… Боже… Мало того: она боится наказания за то, что у неё не осталось никаких сил, чтобы удовлетворять скотские желания. Ну, признай же: скотские. И ты сам столько раз… А он думал, только на войне бывает такое, от чего выворачивает наизнанку и желудок, и душу. Но что творится в самой-то этой душе, если взглянуть в неё пристальней… Чем можно смыть грязь с Вселенной? Со всех пропитанных гнилью человеческих сердец? Где взять столько чистой воды?! — Мы идём в ванную, чтобы я тебя помыл… А наказания никакого не будет. Не будешь ты больше мучиться… Поняла? — Поняла, хозяин… Ничего ты не поняла… Положив её в пустую ванну, он включил тёплую воду… Пожалуй, можно погорячей… Вот так, пусть льётся пока. — Аманда, у тебя текла кровь… вот отсюда? — Да, хозяин… Каждый месяц текла… — А в последний раз когда это было? — Два месяца назад, хозяин… Или больше… — Ты знаешь, что это значит? Беззвучно шевелит губами… Глаза полны ужаса… Не знает. И боится сказать, что не знает… Сколько ей ещё придётся объяснять, что никто не собирается бить её за малейшую «провинность»? — Вот здесь, — легонько гладит он Аманду по тощему пока что животу, — у тебя уже растёт малыш. Через семь месяцев ты будешь мамой. И я позабочусь о вас обоих… Да, если представить, сколько на этой планете — да что там, в одном этом чёртовом городе! — вот таких бедняжек, то выворачивать будет долго… Всех не спасёшь. Для этого нужно, чтобы людей — че-ло-ве-ков! — было намного больше, чем сейчас. Но раз уже выпала ему эта встреча, раз бросила себя к его ногам эта сохранившая каким-то чудом веру в сказку девочка — он больше не даст ей мучиться. Ни-ког-да… А сейчас надо как можно нежнее смыть с неё грязь и кровь… Поменять воду… Теперь мылом… А волосы, оказывается, у неё не чёрные, а пепельные… Вытереть её насухо полотенцем — у самой-то сил нет… Господи, сколько он уже на неё смотрит и трогает руками — а желание и не думает просыпаться. Заслуга Анны, конечно… Но всё-таки только урод будет пускать слюни при виде истощённого, избитого, окровавленного тела девочки-подростка… А сколько их, таких уродов?! Так, теперь уложить её в кровать… Заказать в номер куриный бульон… А для себя — хороший обед. Хоть и насмотрелся только что на всякий ужас, а желудок-то прямо крутит от голода… Ну всё — теперь ждать, пока принесут… — Как твой живот, Аманда? Тошнит? Или наоборот? — Я… не знаю… Наверно, есть хочется, хозяин… — Меня зовут Бенджамин. Я тебе никакой не хозяин… Ты такой же человек, как и я. Поэтому не должна ползать передо мной на коленях. Не должна бояться задавать вопросы… Понятно? — Вы не… Да, я… наверно, умерла. Мне было так больно… А потом — столько чистой воды… Ты… ангел? Ты сказал, что я не буду больше мучиться… А не мучаются только в раю. Мне мама говорила… когда-то давно. — Нет… — горестно вздохнул Бенджамин. — Я человек… Вернее, стараюсь им быть. Рай тебе обещать не могу. Но там, куда я тебя отвезу, тихо и привольно. И там есть четыре хорошие женщины… Они станут тебе подругами. А я… Я буду… твоим старшим братом. Сейчас нам принесут поесть. И я тебя с ложечки покормлю… — Ангел… — пробормотала Аманда, нежно гладя его по руке. — Ангел Бен-джа-мин… Мой брат — ангел… Мама говорила, надо верить — и будет чудо. — Надо верить — и будет чудо… — задумчиво повторил он. Смахнул с ресниц две большущие слезы. Подумал о том, какие простые и какие всеобъемлющие эти слова. О том, что до ангела ему дальше, чем от той крошечной планетки-рая до Персефоны… Кстати, придётся разоряться на нормальное межзвёздное такси, а пилота той кучи металлолома послать к межпланетным чертям. Аманда точно не вынесет такой тряски…