Непослушный послушник

Федька так и сидел упорно в своей келье, не выходил ни на богослужения, ни на послушания, ни в трапезную. Игумена это странное положение дел крайне раздражало. Посадить на хлеб и воду Басманова он никак не мог, боясь гнева Государя, поэтому еду приносили прямо к нему в келью. Федька даже повеселел. Демьян чувствовал, что тот что-то задумал, но в свои планы стремянного он пока не посвящал. Когда сидеть взаперти ему надоедало, он наряжался в лучшую шубу на соболях, да гулял по монастырю, дыша свежим северным воздухом, будто заезжий богомолец, вызывая переглядки и шепот за спиной. Однако за ворота так просто было не выйти, это Федька тоже уяснил, пройдясь несколько раз мимо них. Само присутствие Федора, его наглое пренебрежение монастырским уставом и совершеннейшее нежелание отмаливать грехи и «исправляться» возмущало игумена, но и тут он был бессилен. Басманов был ему как бельмо на глазу. Запереть в келье? Еще удавится там, а ему потом государь — голову с плеч. Это ладно. Так со зла может и монастырь разогнать, а добро монастырское в казну отписать. «Ой, беда. Жили-не тужили, так принесла нелегкая помазанника Божьего. Ох, и искушение всем нам. Прости, Господи» — крестился на иконы в своей келье игумен. *** Марк пришел и на другой день и привел с собою еще двух молодых послушников. Басманов рассказывал им свои сказочки, да с такими охальными шутками и бесстыдными подробностями, что невинные юноши краснели до ушей, однако смеха сдержать не могли. Следующим вечером народу к Федьке в келью набилось еще больше. Сидели на всех лавках, а кто и на полу. В основном, это были юные послушники, готовящиеся принять постриг и несколько молодых монахов. Демьян вытащил из одного из сундуков пряники и орешки, которыми Басманов щедро угощал собравшихся. Шутки, смех и веселье заглушали толстые каменные стены. — Государь говаривал, что в ваших монастырских погребах вино хранится больно хорошее, — Федька обвел насмешливым взглядом всех собравшихся, — надо бы отведать, а? — Так ключ от подвала только у келаря, — протянул Марк испуганно, — да и нехорошо это, Федор Лексеич! Федька лишь закатил глаза: — А как же гостеприимство? Я вот вас угощаю, а вы? Да и не заметит никто! Там вина у вас небось на сто лет припасено. — У меня есть ключ, — тихо промолвил сидевший в углу совсем молоденький прыщавый послушник с прилизанными жидкими волосенками, — отец келарь посылал за кагором для службы. Уже через полчаса в Федькиной келье стало еще жарче и веселее. Кагор действительно оказался превосходным и непривычные к выпивке монахи быстро захмелели. Федьке нравилось, что они смотрят на него с восхищением и он щедро делился не только пряниками, но и своими историями, перемежая правду с вымыслом. Марк от вина тоже расхрабрился, отвел Басманова в сторону, вцепился пальцами в алмазную пуговку на его кафтане и горячо зашептал на ухо: — Федор Алексеич! А как опричниками делаются? — Че-го? Тебе зачем? — Федор Алексеич… тошно мне в монастыре. Батюшка принудил, а не лежит у меня душа к жизни монашеской. Измену желаю выметать, как ты! Федька расхохотался. — На службу к государю хочешь поступить? Больно хилый ты для воина! Марк погрустнел, но Федька был сегодня весьма великодушен: — Ладно, возьму тебя с собой! Найду тебе местечко, в опричнине грамотные тоже нужны. Вот только и ты мне помоги… — он зашептал что-то на ухо Марку, на что тот согласно закивал, закусив губу. Монахи уже так разошлись, что громко смеялись, болтали без умолку, перебивая друг друга, кто-то разлил федькино жасминовое масло и в келье стоял одуряющий цветочный аромат, смешанный с винными парами. Басманов со смехом наряжал прыщавого скромника в свой лазоревый, шитый серебряными птицами кафтан, утверждая, что в Москве он был бы первым женихом. Демка травил байки о военных подвигах. Марк лизал леденец, который вручил ему Басманов, случайно обнаружив его в одном из сундуков. Вдруг Федька провозгласил: — А ведь я, братцы, с самого детства на клиросе пел! Матушка в наш храм Никиты-мученика меня в белом кафтане каждое воскресенье водила, — он уже был весьма навеселе и болтал заплетающимся языком все подряд, — и государь теперь завсегда требует, чтоб в соборе я пел… в белом стихаре… будто ангел, говорит… Внезапно в голову ему пришла новая мысль: — А хотите спою вам нашу, опричную? Монахи одобрительно загалдели. Федька залез на лавку и звучным голосом громко затянул: — ГОООСТИ ВЪЕЕЕХАЛИ К БОЯРАМ ВО ДВОРЫЫЫ!.. ЗАГУЛЯЛИ ПО БОЯРАМ ТОПОРЫ! Но песню окончить ему было не суждено. Дверь кельи распахнулась, и на пороге возник бледный от ярости отец Тихон.