Непослушный послушник

Он внимательно обвел глазами собравшихся, и взгляд его остановился на Федьке, который по прежнему стоял на лавке и ошалело хлопал ресницами. — Ступайте все! Завтра с вами поговорим! — громогласно провозглосил игумен. Монахи стремительно скрылись, опустив головы. Теперь настоятель не казался Федьке благообразным седым старцем. Высокий и широкий в плечах, с посохом в руке, пылающий праведным гневом, он чем-то напомнил ему Государя. Он ухватил Басманова за расшитый камнями и жемчугом воротник и притянул к себе: — Никаких слуг, никаких нарядов, в подвал, под замок, на хлеб и воду! — прорычал он, — работать у меня будешь до седьмого пота, трутень! На службах всех стоять будешь подле меня! А начнешь артачиться, розгами из тебя дурь выбью! Видно было, что терпение старца лопнуло. На Федькино безделье и упрямство он еще мог закрыть глаза, но на то, что тот втянул в свои безобразия и грешные забавы послушников — уже нет. Игумену был уже безразличен возможный гнев государя и все же, вернувшись в свою келью, он принялся писать ему письмо. Задача была непростая. Уж очень хотелось высказать все, как есть: что столь наглых и испорченных юнцов как царский любимец он в своей жизни не встречал — да неглуп был игумен. Знал он, как переменчив государь в своих настроениях, да какое положение при нем занимает Федор. Не за себя боялся — за монастырь. А потому он тщательно подбирал выражения. «Смирение стяжать да гордыню избыть можно только по внутреннему произволению своему, а насильно то не делается» … «Такового желания я в юном Феодоре не нахожу» … «Негоже в монастыре святом мирскому человеку жить не по уставу, да других в соблазн вводить» … «Смилуйся, государь, челом бью, в ноги тебе падаю, возрыдав: приезжай скорее да забери кравчего своего от греха подальше. Нет сил боле на его безобразия смотреть» Наконец, к утру письмо было дописано, и передано было гонцу с тем, чтобы как можно быстрее доставить его Государю. *** Тем временем в Александровской Слободе Иоанн Васильевич не находил себе места. Покой и сон он потерял с того самого момента, как его каптана выехала на рассвете из монастырских ворот. Не помогали ни пост, ни всенощные бдения. Хотя и не было любимого кравчего рядом, перед глазами у царя все время стоял его образ. Вспоминалась то тень густых ресниц на нежной щеке, то хриплый его шепот в ночи, переходивший в тяжелые стоны, то юношеская отзывчивость Федора на ласки. Но не только плотские видения тревожили государя. Ощущал он остро и свою вину за то, что оставил Федора, не предупредив. Успокаивал себя тем, что так будет лучше для их общего спасения. Но непросто в монастыре. Да и отец Тихон известен был суровостью своей, неподкупностью, нестяжательством, братию держал в строгости и целомудрии. Федька, несмотря на военный опыт, цветок весенний, к аскезе не приучен. Домашней неженке первый ледок тяжек. Ну ничего, успокаивал себя государь, зато душу свою спасет цветик мой полевой трудами и молитвой. Подле меня только грехи мои душу его отравляют зловонным своим дыханием. Лучше ему там, среди иноков смиренных и раболепных, да мудрых старцев. Но как представит, что его Федюшу горделивого на работы тяжкие холопские отправляют, так сердце кровью обливается. Да как же мальчишка его любимый, в холе и неге выросший, и к еще большей роскоши во дворце привыкший, будет в тесной келейке жить да на лавке жесткой спать? И вместо кушаний изысканных да сластей — постной и грубой пищей монастырской питаться. Да и привык Федор тут к почету да уважению, что царскому Кравчему оказывают, а там не выше простого послушника будет. Зашлось у Ивана сердце от жалости, горло сжало, да так что и терпеть этих мучений больше не было сил. «Что ж наделал я, ох и не простит меня Федюша за такое…» Царь метался, страдая от мук совести и не прошло седмицы, как он принял решение. Всю ночь государь провел в полубреду, и на расссвете выехал в монастырь с твердым намерением вернуться обратно с Федором. *** На удивление отца Тихона, Федька не стал спорить и покорился его воле. Надел монашескую рясу, сережки снял, кудри спрятал под глубокий капюшон. Безропотно позволил отвести себя в темницу. На службе вечерней стоял сосредоточенно, только все искал в толпе кого-то глазами. Отцу Тихону сделалось не по себе. Молчание и покорность Федора пугали его еще больше, чем крики и злость. А ну как юнец горделивый руки на себя наложить решил? Ой, беда. Иль так розог испугался? Тоже вряд ли. Что-то подсказывало игумену, что дело здесь в другом. Но в чем — понять он пока не мог. После вечерней службы отправился в подвал к себе покорно. — Завтра, брат Феодор, пойдешь на послушание! — отец Тихон окинул его строгим взглядом, Федька же стоял, опустив ресницы и покорно глядя в пол. Сердце игумена даже смягчилось: никак осознал заблудший порочный юноша провинности свои! Вот что строгость-то делает! — На коровник тебя отправляю, сынок, прибраться там надобно, коровок обиходить. Скотина, она же как человек — чистоту любит! — Федька вспыхнул, блеснул глазами на старца и вновь покорно опустил голову, — оно, конечно, ароматы там, не роза и жасмин, — захохотал игумен, — зато оченно смирению способствует. — Как прикажешь, батюшка, — с самыми покорными интонациями произнес Федор. Отец-настоятель убедился, что Федьку вновь отвели в темницу и закрыли на замок и только тогда отправился в свою келью. *** Когда время перевалило за полночь и монахи уже спали, черная фигура в капюшоне, крадучись, двинулась по монастырскому двору, освещенному ярким лунным светом. От темной монастырской стены отделились еще двое, цепочкой они пробрались вдоль стены к неприметной дверце, заваленной снегом, но загодя откопанной. Скрипнул тяжелый замок. Троица вышла за ограду монастыря, где их ждали на привязи уже оседланные, бьющие копытами скакуны. Через несколько минут три всадника, удаляясь все дальше от монастыря, утонули в белом вихре начавшейся метели.