Отпустить, нельзя оставить

      Как Артём и ожидал, почти неделя дежурства в наземном аванпосту оказалась той еще смертной скукой. Не скатиться в пучину уныния окончательно ему помогло лишь общество Павла, который удивительно легко нашел общий язык с местными завсегдатаями уже на второй день их вынужденного пребывания в церкви даже при том, что большую часть времени он предпочитал держаться близ Артёма. Это было безусловно лестно, в чем тот, разумеется, ни за что бы не признался. К сожалению, пересекались они не столь часто, как Чёрному того хотелось бы (в этом он и подавно не стал бы объявлять во всеуслышание), и в основном на обедах. Все потому что на эту работу определили всего двух человек: Павел взял на себя утренне-дневные смены, когда как Чёрный — вечерние, плавно перетекающие в ночь. Так ему было комфортнее. Кажется, до войны подобных ему людей называли «совами». Ни одной из этих птиц Артём ни разу так и не встретил на поверхности, даже когда ему случалось выбираться туда ночью, потому уже смутно помнил, как они вообще выглядят. Впрочем, для себя он не находил этот факт столь критичным в сравнении с тем, чтобы забыть, например, облик солнца или лунного диска.       Уличные фонари погасли вот уже как пару десятков лет, и теперь луна в компании звезд во все времена года остается единственным источником света на улицах мертвой ночной Москвы, обретая зимой, на взгляд Артёма, особое очарование. В метро с его вечной ночью окружающий мрак разгоняли свечи, керосиновые лампы и мало где сохранившееся электрическое освещение, и то в основном аварийное зловещего алого оттенка, а из естественных источников света по ночам и вовсе есть разве что грибы (насколько вообще можно считать естественным их ядовито-зеленое флуоресцентное свечение). Само же время суток на большинстве станций уже давно потеряло значение. Родная Артёму ВДНХ входила в тот малый процент, на который не распространялось столь печальное обстоятельство, так что в отличие от ситуации большинства жителей метро, его внутренние часы сбиты не были. Он просто привык бодрствовать ночью, из-за чего нередко страдал в ордене с его строгим графиком буквально на все: от подъема до отбоя. Что ж, вот и нашелся еще один плюс в этом задании. В наземном аванпосту хотя бы можно нормально выспаться.       Поправочка: но только не сегодня. Едва Артём успел задремать после отработанной смены, как извечно веселый голос его напарника прямо с порога комнаты вероломно втащил его обратно в мир бодрствования:       — У меня для тебя две новости: хорошая и плохая. С какой начать?       Впрочем, от бодрости для засыпающего на ходу Артёма в этом жестоком мире было одно название. Поэтому свой ответ он скорее зевнул, чем озвучил, потирая кулаком усталые глаза:       — Давай с хорошей для разнообразия…       — Мы идем домой! — ради пущей торжественности Павел даже развел руками. Артём невольно улыбнулся. Новости, разумеется, а не кое-чьим артистичным замашкам, как оправдал бы это он сам, спроси его кто-нибудь: что это он так загадочно улыбается?       — Ну а подвох? — и сам же эту легенду разрушил бы в тот же момент своим скептическим настроем. — За дверью нас поджидает скорбящее семейство Костика?       — Я вижу, твой оптимизм решил не просыпаться вместе с тобой, — с сочувствующей полуулыбкой заметил Павел и продолжил как-то совсем уж неуверенно. Словно решив, что уж лучше бы Артём попал в точку со своим полушутливым предположением. — Подвох в том, что вход, по которому мы шли в тот раз, запечатали… Резко присевшему на кровати Артёму моментально расхотелось спать, так еще и не до конца прошедшее сотрясение напомнило о себе легким приступом тошноты от такого подъема.       — Что?!       — Не смотри на меня как на врага народа, это не моя идея, — Морозов с ухмылкой оперся плечом о косяк давно отсутствующей двери, — и насчет ворот не волнуйся — я попросил Влада присмотреть за ними пару минут, пока передаю тебе новости.       — А ты перестань читать мои мысли, — с притворной обидой буркнул Артём.       Павел умудрился состроить еще более самодовольную физиономию.       — Боюсь, этого я пообещать не могу. Уж больно они у тебя громкие.       Артём искренне надеялся, что это не так. Потому что в последнее время его мысли представляют из себя полный кавардак, и немалая доля заслуг за это лежала именно на плечах Морозова.       Он поспешил перевести тему:       — Так что случилось?       — Помнишь нашего одноногого незадачливого гостя? — дождавшись утвердительного кивка, Павел продолжил. — Так вот, после того, как мы с тобой ушли, его нашла группа ребят, которых Герман отправил проверять сломанную дверь. Те, разумеется, доложили о нем полковнику, и он, в отличие от крыс, совсем не пришел в восторг от такого сюрприза. Мельник посчитал, что этот выход слишком приметный. Одной маскировкой тут не обойдешься, проще заварить люк. Что они, в общем-то, и сделали.       — Но ведь другой ближайший спуск в «Метро-2» находится в нескольких километрах от этого аванпоста! — сокрушенно простонал Артём и с кислой миной подтянул к себе рюкзак с закрепленной на нем картой. — Мельник точно сделал это специально! Даже не отрицай!       Отрицать Павел не стал, но все же беззлобно посмеивался теперь на его ворчание. За прошедшие дни Артём попривык к напарнику достаточно, чтобы поделиться своими опасениями насчет личной неприязни их командира к его персоне. Справедливости ради, этот спуск в Д-6 был открыт десятилетиями (ну, если опустить момент, что дверь в свою очередь сломалась совсем недавно; по большому счету Артёму просто хотелось позлиться на полковника), Мельник и впрямь мог бы подождать с еще хотя бы недельку, пока они не вернутся с задания, а не усложнять Чёрному жизнь своими решениями. Да смысл теперь плакаться над разбитым противогазом?       — Чем смеяться, лучше бы помог найти обходной путь, — спустившись на нижний ярус кровати, Артём положил карту на колени и сосредоточенно нахмурился. Как Павел умудрялся даже в таких обстоятельствах сохранять свою беспечность, оставалось выше его понимания. — Это ведь и в твоих интересах тоже!       — Ладно, ладно, прости, ты совершенно прав, — подняв ладони в примирительном жесте, Павел оттолкнулся от дверного косяка и подошел к кровати, на которой сидел Артём. — Ну показывай, что там.       «Как будто ты не успел выучить ее наизусть» — подумал Черный, решив не озвучивать это вслух. Впрочем, он бы не смог это сделать, даже если бы захотел. Потому что едва не проглотил язык, почувствовав, как матрас прогибается под весом еще одного человека. Павел решил не ограничиваться одним лишь стоянием рядом и без всяких церемоний присел на кровать. Причем, настолько близко, буквально вплотную к нему, что Артём даже сквозь штанину чувствовал жар, исходящий от чужого бедра. Формально, Морозов имел на это полное право, ведь нижний ярус кровати принадлежал ему, так что рейнджеру даже нечего было возразить насчет такого наглого нарушения личного пространства. Ему не оставалось ничего другого, кроме как проглотить все возмущения и не самым твердым голосом предложить первый попавшийся на глаза вариант, лишь бы не усугублять неловкую, видимо, лишь в его глазах ситуацию затяжным молчанием:       — Может, пройдем напрямую? Спустимся на твою станцию, а с нее перейдем на Кропоткинскую? Красные разрешают транзит через их станции, по крайней мере бойцам Ордена.       — Дурная идея идти через красных, — ответил Павел без особого энтузиазма.       — Ты же жил с ними буквально по соседству, — Артём подозрительно на него покосился. И тотчас же об этом пожалел, поскольку ему стоило больших усилий не вздрогнуть, когда он понял, что лицо мужчины теперь тоже находилось к нему смущающе близко. Дабы скрыть свою неловкость, Чёрный прочистил резко запершившее горло и обратился в воспоминания, надеясь тем самым отвлечься. Как-то раз у них зашел разговор о жизни до вступления в Орден, в котором Морозов обмолвился о «Парке Культуры», бывшем его родной станцией. До этого Артём знал о прошлом своего напарника лишь то, что он с Ганзы — и то со слов Ульмана. Зато он также прекрасно знал, что на Ганзу красные напирать не осмеливались со времен красно-ганзейской войны и с тех самых пор подминали под себя лишь «независимые» смежные станции вроде печально известного Кузнецкого Моста.       — Поэтому и не хочу в лишний раз с ними связываться! — заупрямился Морозов, которого как будто нисколько не волновало положение, в котором они оказались. Спорить, однако, Артём не стал и только закатил глаза на кое-чье упрямство. Разве что еще мысленно посетовал на себя за то, что как будто бы во всем Морозову потакает. Что тут скажешь: чужое тепло отвлекало и путало и без того разрозненные мысли.       — Ладно. Что насчет Парка Победы?       Его собеседник издал откровенно нервный смешок.       — Еще хуже. У этой станции крайне печальная судьба, ты разве не знал? Не говоря уже о том, что никто из тех, кто рискнул в нее спуститься, больше не возвращались…       — Серьезно? Я слышал лишь то, что она заброшена с тех пор, как в тоннеле между ней и Киевской произошел обвал, отрезавший станцию от остального метро…       — «Заброшена»? — Паша мрачно усмехнулся, покачав головой. — Интересное слово ты выбрал, если учесть, что никто ее и не покидал. Все местное население буквально вымерло, Артём. До чего дрянная смерть… Этих ребят лучше не тревожить, если только не хочешь составить им компанию.       Не будь он знаком с Ханом, Чёрный бы даже посмеялся над суеверностью напарника. А так он просто хмыкнул, переместив устроенный на карте палец сильно правее. Хотя и без особых надежд на положительный ответ.       — Я так понимаю, церковные катакомбы тоже не вариант?       — Как будто ты сам в них так и рвешься, — как оказалось, не зря. — Давай оставим их на самый крайний случай.       — Но это и есть он! — вырвалось у Артёма, а после его понесло, точно по инерции. — Ты забраковал все оптимальные варианты! Другие входы слишком далеко, нам попросту не хватит фильтров, чтобы до них добраться. А даже если мы найдем сталкерские схроны на поверхности, у меня нет никакого желания добираться домой несколько дней, когда можно просто… — неожиданно даже для себя он вдруг оборвал недовольную тираду на полуслове, заметив на карте кое-что еще. Настолько затертый коричневый значок, что он был едва различим при дневном свете. — Хм. Слушай, нам ведь не обязательно спускаться в сам Парк Победы. Смотри, рядом есть технические тоннели. Они ведут прямо в Д-6!       Заинтересованный Павел наклонился ближе к карте.       — И правда… — и хотя бы в этот раз не стал спорить.       На том и порешили.

***

      После краткого обсуждения дальнейших действий Артёму все же удалось урвать себе еще пару-тройку часов сна, пока около десяти часов утра в храм не заявились их сменщики. Этих мужчин он уже видел, в Спарте они состояли на порядок дольше него, да и возрастом были заметно старше. Последний факт даже немного поумерил его обиду на полковника, дав Чёрному понять, что на подобные задания тот, как оказалось, отправлял не только «желторотых юнцов» вроде него, но и гораздо более опытных бойцов. Собрались напарники в кратчайшие сроки, уже привычно обмениваясь дружескими колкостями в процессе, на выходе попрощались с товарищами по Ордену рукопожатиями и пресловутыми пожеланиями удачи (Артёму стоило больших усилий не скривить лицо), и уже максимум минут через двадцать бодрым шагом направлялись к станции «Парк Победы». Впрочем, таковым он пробыл недолго. Чем ближе к ним была эта станция, тем беспокойнее становилось у Чёрного на душе.       Слова Павла о вымирании всего ее населения никак не шли из его головы, точно как когда его напарник обронил при их знакомстве ту странную фразу о драконах и их сокровищах. Артём настолько тянул с вопросом о ней, что даже не заметил, как прошло уже несколько дней, и в итоге посчитал, что спустя столько времени спрашивать о ее значении уже попросту неприлично. Вдруг Павел бы счел это за недоверие к нему? А ведь его мучило банальное любопытство, честно! Как бы то ни было, ситуацию с превеликим сожалением пришлось замять и забыть. Но чувство, которое Чёрный испытывал от слов напарника теперь, больше походило на смутную тревогу. Хан учил его доверять своему чутью, и Артём готовился к худшему, крепче сжимая в руках ствол убойника. Пусть даже это самое чутье подсказывало ему, что нависшую над ними дамокловым мечом невидимую угрозу не отпугнуть обычной дробью. Однако поворачивать назад и искать другие пути было уже поздно — они и так исчерпали больше фильтров, чем рассчитывали, поскольку в двух кварталах от храма им встретилась неестественно многочисленная стая стражей голов в двадцать минимум, из-за чего пришлось сделать немалый крюк, чтобы обойти ее. Павел до сих пор не был уверен, что им это удалось, так что тоже находился настороже, оглядываясь по сторонам на предмет кровожадных преследователей едва ли не чаще, чем смотрел вперед или под ноги. Напряженная атмосфера не располагала к болтовне даже его, что само по себе говорило о многом. И большую часть пути они преодолели в сосредоточенном молчании.       Лишь раз проблеск привычного ему Паши напомнил о себе, хотя обстоятельства того оказались не самыми приятными. Уже на подходе к наружному входу на станцию спартанцы наткнулись на обвал. Земля на этом участке дороги раскололась надвое от некогда прилетевшей ракеты, поэтому кто-то из сталкеров заботливо протянул между краями разрыва импровизированный мост из дощечек. Вот только судя по их состоянию, сделано это было еще в прошлом году. За прошедшие месяцы погода не пощадила импровизированный мост. Его вид не внушал доверия, не говоря уже о пронзительном скрипе, что он издавал, стоило наступить на его поверхность хотя бы одной ногой. Но позволить себе такую роскошь, как еще один крюк, ребята уже попросту не могли. Фильтров оставалось максимум на полчаса — и это с учетом парочки найденных ими по пути. Никому из них не хотелось даже думать, что им останется делать, если единственный спуск в метро на километры вокруг окажется запечатанным. А ведь его еще предстояло найти.       Поэтому Артём, как негласный предводитель их маленького отряда, поспешил преодолеть пропасть первым. Раскол был не слишком глубоким, так что в случае падения с доски они рисковали максимум что-то себе сломать, а не убиться, что уже радовало. Проверять свои предположения, впрочем, никто из них не спешил. Падение — еще полбеды. Куда интереснее вопрос: как в случае него выбираться из этой западни? Тем более с вероятным переломом. К счастью, искать на него ответ спартанцам все-таки не пришлось, хоть они и подошли к этой необходимости критически близко. Но если Артёма мост еще худо-бедно выдержал, хоть и скрипел весь его путь с одного конца на другой так, будто он прошел по нему вприпрыжку, то Павлу, что передвигался по узеньким балкам даже осторожнее, медленно переступая с одной ноги на другую, как всегда, повезло меньше. Ему оставалось всего несколько шагов, когда мост все-таки сдался, с сочным хрустом ломаясь под его ногами. Звук оказался столь пронзительным, что спартанцы не удивились бы, оповести он об их присутствии всех хищников в округе. И не успей Артём вовремя схватить Павла за руку, вытаскивая вслед за собой наверх, тот оказался бы в смертельной опасности, даже если бы умудрился ничего себе не сломать при падении. Ловушка в расколе в определенных обстоятельствах легко превращалась в кормушку, наполнением которой Морозов едва не стал, если бы не его напарник, потому что приход мутантов — теперь лишь вопрос времени. Понимая это ничуть не хуже Артёма, машинально устроивший руку на его плече Павел, отдышавшись, выпрямился и с улыбкой произнес, глядя ему прямо в глаза:       — Спасибо, Артём! И как тебе еще не надоело меня вечно спасать?       На этот раз в его непривычно мягком голосе не звучало ни капли лукавства, лишь искренняя благодарность и что-то такое, от чего на смену мимолетному страху в груди рейнджера пришло что-то столь же щекотное, но на этот раз гораздо более приятное.       — Ты точно мой герой… — будто предыдущих теплых слов было мало, зачем-то решил добавить Павел, лишь после этого наконец отпуская его плечо. Хорошо, что в противогазе хотя бы не было видно, как у Артёма загорелись уши.       Еще лучше, что после подставы с мостом неприятности все же решили взять передышку и не вмешиваться в их злоключения. Даже расщедрились настолько, что парням не пришлось приближаться к проклятой станции ближе, чем на сто метров, поскольку вход в сеть технических тоннелей располагался на поверхности под люком, аналогичном тому, через который они поднимались к храму на прошлой неделе. Только этот люк действительно оказался гораздо менее приметным и находился в значительном отдалении от основного входа в метро. Вдобавок к этому он был надежно скрыт снегом и зарослями пожухлой травы, часть которой даже пришлось оперативно срезать ножами, дабы хотя бы увидеть его целиком. Не оставалось никаких сомнений, что если бы спартанцы не знали заранее, что и где искать, возможно, им бы пришлось потратить на поиски еще минимум час, а таким запасом времени они уже полчаса как не обладали. Им также пришлось знатно попотеть, чтобы поднять этот люк, несмотря на то, что никто из ребят не жаловался на свою физическую форму, но это было хорошим знаком: данный вход в Д-6 ни по каким критериям нельзя было назвать легкодоступным. Но самая главная радостная новость для напарников, конечно, заключалась в том, что он не оказался запечатан. А значит первый и, хотелось обоим надеяться, самый сложный этап возвращения домой официально позади.

***

      Некоторые излишне суеверные жители метро искренне верили, что проклятые станции и отрезки путей полнились всякого рода чертовщиной потому, что последствия войны пробудили их от долгого сна. Будто те были живыми. Одни считали, что всему виной была радиация, за двадцать лет изменившая до неузнаваемости сотни видов населявших планету существ. Другие — что эти станции, полустанки и тоннели с дурной репутацией ожили потому, что поглотили в себя души сотен тысяч погибших, напитавшись их болью и злобой на свою несправедливую судьбу. И происходило это далеко не сразу, а постепенно: в зависимости от концентрации и частоты смертей в их пределах. В поддержку этой теории действовал тот факт, что проклятые участки метро стали считаться таковыми отнюдь не с первого (и вместе с тем последнего) дня войны. Еще совсем недавно какая-нибудь Тургеневская существенно ничем не отличалась от родной Артёму ВДНХ; там тоже было оживленно и уютно настолько, насколько это вообще возможно в нынешних реалиях. Кто знает, во что бы в итоге превратилась ВДНХ, если бы Черные так и продолжили свои попытки выйти с ее жителями на контакт, сводя их с ума и заставляя в страхе убивать друг друга.       Так вот, если бы Артём имел склонность к суевериям, он бы сказал, что тоннель, в котором они с Павлом оказались, был настроен к ним исключительно враждебно. Хотя с виду и не скажешь, ведь он был, на удивление, сухим, тихим и странно теплым. Но воздух здесь казался тяжелым, даже будучи пропущенным сквозь фильтры противогаза, которые спартанцы предусмотрительно не спешили снимать. Он словно оседал на дне легких вместо того, чтобы по обыкновению поделиться кислородом с кровью и выйти на выдохе углекислым газом. Даже темнота здесь казалась другой. Опасной, густой и как будто бы темнее типичного для необитаемых тоннелей мрака в несколько раз. Свет от фонариков едва улавливал очертания стен и путей под ногами, а ведь они были полностью заряжены перед выходом, да и у Артёма на поясе висел портативный ручной зарядник на крайние случаи, с которым он не расставался точно так же, как со своими планшетом и походным дневником. Он даже снял его, отточенным движением подсоединив к своему фонарю и пару раз нажав на ручку, чтобы удостовериться в том, что тот работает на полную мощность. Странно — самое меньшее, что можно было сказать на этот счет. А там, где в метро происходит что-то странное, жди беды. И это уже не суеверие, а закономерность, выявленная всеобщими усилиями остатков человечества за двадцать лет выживания под землей.       — Да уж, завел ты нас в самые дебри… — явно подумав о том же самом, протянул Павел, наконец нарушая воцарившуюся после спуска напряженную тишину. И несмотря на его иронично-обвинительный тон, Артём все равно был рад его слышать. Чего, естественно, показывать не стал, пораженно фыркнув от такой наглости в сторону, откуда раздался голос:       — Эй! Если бы кое-кто не отказался идти через красных, мне бы и не пришлось никуда нас заводить!       Скорчивший забавную физиономию Павел прикрыл глаза рукой, так как теперь Артём светил фонариком прямо ему в лицо. Будто хотел убедиться, что рядом с ним все еще его напарник, а не что-то, выдающее себя за него. И сейчас рейнджеру было как никогда плевать, что своими действиями он мог напомнить Морозову о том, как неделю назад он вот так же наставлял на него ствол дробовика, говоря этим: смотри, какого параноика тебе поставили в пару! Но уж лучше быть живым параноиком, чем мертвым скептиком, не так ли?       — Что ж, признаю, был не прав, — сказал Павел три самых заветных слова, которые рейнджер так давно хотел от него услышать, но тут же в своей манере смешливо добавил, развеяв волшебство момента, — однако совершенно не обязательно пытаться ослепить меня из мести. Я думал, герои выше этого!       Было что-то успокаивающее в том, как Паша не изменял своей невыносимости даже в столь гнетущей обстановке. Это вызвало у Артёма невольную улыбку. Она вообще стала частой гостьей на его лице с появлением в его жизни этого человека. Тому даже не требовалось постоянно находиться поблизости — зачастую Чёрному достаточно было только мысли о нем, чтобы сразу почувствовать себя чуточку лучше. И это так-то тревожный звоночек, если задуматься. Но сейчас у него были заботы поважнее опасений о зарождении нежелательных чувств к очередному товарищу по Ордену. Например, он не хотел бесследно сгинуть, подобно тому, самому первому…       А уж тем более утянуть вслед за собой Пашу.       — Прости, — Не без колебаний, Артём все же опустил фонарь, но так, чтобы продолжать видеть хотя бы Пашины ноги. На всякий случай. — Просто тут так темно, что я боюсь, как бы мы случайно не разделились и не потеряли друг друга…       — Ну, этого можно избежать одним очень простым способом, — что-то пакостное угадывалось в подозрительно довольном тоне Морозова, да любопытство рейнджера в который раз оказалось сильнее его. — Ты только сейчас не пугайся, ладно?       Несмотря на странную, но тем не менее принятую им во внимание просьбу-предупреждение, Артём все равно крупно вздрогнул, едва почувствовав, как что-то коснулось его предплечья, а после невесомо спустилось вдоль него до самой кисти, пока не нашло то, что, видимо, искало: его ладонь. И либо он стремительно сходит с ума, либо Павел действительно только что как ни в чем не бывало взял его за руку. Чёрный, признаться, не был уверен, какой из этих вариантов пугал его больше.       — Так мы точно не потеряемся! — и только виновник всех его душевных метаний за последнюю неделю оставался все так же беспечен, будто Артёму в самом деле лишь чудилось это прикосновение. Одно в окружившей их кромешной темноте было хорошо: Морозов не смог стать свидетелем всей той гаммы чувств, что отразились в тот момент на лице Артёма. А посмотреть там было на что.       — Неплохая идея, — только и смог он выдавить из себя, мысленно обрадовавшись, что голос, в отличие от лица, его не подвел, оставаясь все таким же спокойным. Хотя он явно теперь звучал как-то хрипло, но в замкнутом пространстве противогаза этого все равно не разберешь.       — А плохих у меня и не бывает, — фыркнули в ответ.       Больше стоять на месте Артём просто не мог. И дело было не только в том, что долго находиться в проклятых участках метро без движения чревато. Просто так ничто не отвлекало его от ощущения Пашиной ладони в его собственной, неприятно вспотевшей под перчаткой от обуявшего все его существо волнения. Черт возьми, а когда он вообще в последний раз хотя бы вот так держался за ручки с какой-нибудь девчонкой? Уже и не вспомнить…       Увидь их с Пашей сейчас Ульман (хотя в такой темноте они сами-то не могли друг друга разглядеть), точно надорвал бы живот от смеха, и Артём бы даже не осудил его за это. Маловероятно, чтобы еще хоть кто-то в метро оказался настолько безбашенным, чтобы приглашать пассию на романтическую прогулку по проклятому тоннелю. Ох, о чем он вообще думает?! Павел ведь наверняка взял его за руку без всякой задней мысли! Нет. Не так. Он сделал это из заботы за него! Паша действительно прислушался к его опасениям потеряться, а не отшутился, чего от него Артём, признаться, ожидал больше. А он, такой неблагодарный, уже напридумывал себе всякого! И все-таки им действительно нужно ускориться. Вдруг это так странно на него тоннель влияет? Не хватало еще, чтобы его состояние усугубилось, и мысли приняли совсем уж сомнительный характер. Мало ли, что там черные наворотили в его мозгах? Они, наверное, и сами до конца не знают. Вернее, не знали, да… И спросить-то теперь не спросишь — своими руками ведь истребил. Всех до единого…       Подавленный очередным подсознательным напоминанием о своей ошибке, Артём на какое-то время даже умудрился абстрагироваться как от руки в своей ладони, так и от того, в каком месте они с ее обладателем вообще сейчас находились. О последнем, впрочем, и без его внимания к своему окружению постоянно напоминали сгустившаяся перед глазами чернота, с трудом разрываемая лучами фонариков, и едва уловимое ощущение спуска все ниже и ниже. «Будто в ад» — так и напрашивалась в мысли не самая приятная ассоциация. Хотя вот это уже не удивляло, если вспомнить, что тоннель, по которому они с Морозовым шли, является частью вовсе не Парка Победы, а Метро-2 — самой глубокой и наименее исследованной части московской подземки. Так что Артём заранее морально подготавливал себя к нескольким часам спуска.       Пашина ладонь в его руке, горячая даже сквозь два слоя носимых обоими спартанцами перчаток, упрощала предстоящий путь в той же степени, что и усложняла. С одной стороны, с Пашей ему было гораздо спокойнее в моральном плане. С другой, его сердце теперь так и норовило вырваться из груди от столь продолжительного физического контакта с предметом их общей с капризным органом симпатии. Но даже если бы тот приносил ему настоящую физическую боль, Артём вряд ли нашел бы в себе силы отдернуть руку. И страх перед неизведанным, поджидавшим их на путях в глубине тоннеля, играл в этом далеко не главенствующую роль.       Его фонарь вдруг выловил из черноты деревянную табличку, на которой не было ничего, кроме белой стрелки, указывающей вперед. Вот только зачем было оставлять ее на прямом, как кишка, пути без каких-либо ответвлений? Чья-то ироничная шутка?       — Надеюсь, это нужная дорога… — все равно прокомментировал Артём, поддев внезапно упавшую со стены на землю табличку носком ботинка, но на всякий случай не став двигать ее еще больше. Пусть останется в качестве ориентира. По крайней мере, если их в какой-то момент внезапно развернет, они хотя бы узнают об этом еще до того, как вернутся к лестнице, что, судя по внутренним часам, осталась в паре километров позади. Ох, если они все это время шли в обратном от Д-6 направлении, это катастрофа! Но ведь карта не могла им соврать, да? Кажется, у него действительно начинает развиваться паранойя…       — Ага, прямиком в секретные бункеры на Урале, — смешливо отозвался Павел, немного развеяв тревожные мысли напарника. Да хоть к полумифическому Изумрудному Городу, в сердцах подумал Артём, и вообще куда угодно, лишь бы не прямиком в лапы смерти…       Буквально спустя пару минут молчания, он позвал напарника, все-таки не выдержав тишины:       — Паш?       Даже их собственные шаги, казалось, теперь звучали глуше, чем метров двести назад. Но лучше бы ему это действительно только казалось.       — Мм?       — Я все хотел спросить, почему ты вообще решил вступить в Орден? Я слышал, что зарплата на Ганзе в некоторых местах даже выше, чем в Полисе, не говоря уже о скромном жаловании спартанцев, — об этом он узнал от одного предприимчивого челнока, который частенько привозил на ВДНХ книжки развлекательного, а не обучающего содержания, и прочие маловостребованные товары, что на части менее благоустроенных станций сочли бы не то бессмысленной роскошью, не то откровенным мусором, годным только на растопку. — Значит, дело не в деньгах?       — Не в деньгах, верно, — ответил Павел с какой-то даже гордостью. — Но и чего-то героического в моей истории, в отличие от твоей, нет. Вряд ли тебе будет интересно.       — Все равно расскажи, — настоял Артём, чем вызывал у напарника мягкий смешок. Точно так же на его расспросы реагировал дядь Миша — добродушный мужичок преклонного возраста, который никогда не отказывал тогда еще совсем маленькому Артёму, когда тот просил рассказать ему еще что-нибудь о довоенном мире, даже если это была уже пятая история кряду, а на станции наступала ночь, и Сухому приходилось чуть ли не за руку тащить его домой, чтобы он «не мешал Михаилу Константиновичу отдыхать». Но не признаваться же Паше в открытую, что ему просто страшновато идти дальше в полной тишине? Именно страшно, а не некомфортно, как было еще полчаса назад. А все потому что звуки, вернее их резкое уменьшение, не давали ему покоя. Никто из них ведь не сбавлял ни шага, ни тона голоса. Впрочем, кажется, Павел тоже обратил на это внимание, раз охотно ответил и даже не стал по своему обыкновению поддразнивать его (ведь он-то точно понял, почему обычно немногословный Артём внезапно так напрашивается на болтовню). Должно быть, ему и самому было неуютно от тишины.       — В Орден я пошел, потому что… хотел помочь своим людям, пожалуй? Конечно, на своей прошлой работе я занимался, по сути, тем же самым, но масштабы там были на порядок меньше. И когда появилась возможность это изменить, полумеры уже перестали меня устраивать, — на этих словах Паша весело добавил:       — Знаю, звучит амбициозно, хех. Но на что только не пойдешь ради своего дома.       Артём приподнял брови в искреннем удивлении, поделившись им с собеседником:       — А мне-то все это время казалось, что ты от него как будто бы бежишь…       — Нет, Артём, совсем наоборот. Я свой дом люблю больше, чем что бы то ни было еще, и именно поэтому мне пришлось его покинуть. Ведь здесь, на стороне, я принесу ему гораздо больше пользы, — предельно серьезно сказал Морозов. — Когда отца не стало, именно мой дом стал моим спасением. Он для меня — все. И я сделаю для своей родины что угодно.       — Родины? — не сдержал усмешки Артём. — Я больше привык к тому, что Ганзу называют содружеством.       — О, я реально только что так сказал? — Павел только неловко рассмеялся на это. — А потом ты еще и удивляешься, почему я не хочу в лишний раз связываться с коммунистами! От их влияния хрен застрахуешься, особенно если живешь рядом…       Не придав оговорке большого значения, Артём решил его подбодрить:       — Но это здорово, когда у тебя есть четкая цель, особенно такая благородная…       — Тут не поспоришь, — Павел отчего-то поспешил сместить фокус обратно на Чёрного, но тот был совсем не против. Все еще лучше слушать хоть что-то, пусть даже свой голос, чем неестественную тишину. — Ну а ты?       — А что я?       — Разве не для защиты дома ты отправился в это свое знаменитое путешествие через все метро? — озвучил Паша свой вопрос на сей раз более развернуто.       — Не совсем. Вернее, и это тоже, но… — Артём вперил задумчивый взгляд в проносящуюся под ногами в луче фонарика дорожку из шпал. — Спеша в Полис за помощью, я думал не столько о своей станции, сколько о людях, что ее населяли. Об отчиме, о Женьке с его надоедливой, но милой сестренкой, о дядь Мише и баб Зине — уж этой суровой женщине не посмел бы перечить даже наш полковник. Я думал о друзьях, знакомых и сотнях, а то и тысячах людей во всем остальном метро, которые точно бы погибли с прорывом нашей обороны. Я думал о Хантере, отдавшем свою жизнь за них… — и за него; спустя год ему все еще было больно об этом вспоминать, — одним из первых. Но сама ВДНХ для меня так и останется не более чем станцией, на которую меня привез Сухой в самый худший день в моей жизни. Не уверен, что когда-либо смогу назвать ее своим домом. Или тот же Орден, раз уж на то пошло.       — Выходит… у тебя просто нет дома? — в голосе Паши звучало удивление.       — Выходит что так… — легко ответил Артём. В отличие от напарника, он не вкладывал в это слово большого смысла. Зато теперь знал, что в этом они с Пашей очень сильно отличались. Было интересно и попросту приятно открыть для себя о своем напарнике что-то настолько значимое.       — И тебя это не пугает?       Еще более приятно оказалось получить в ответ искренний интерес вместо осуждения и уж тем более жалости. Артём выдержал задумчивую паузу, чтобы подобрать наиболее подходящие слова для описания того, что он чувствовал. Все-таки этими мыслями он не делился еще ни с кем, боясь оказаться непонятым. Наивным мечтателем, наотрез отказывающимся принимать действительное. И попросту дураком. Однако теперь он был уверен, что с Павлом ему не грозило обзавестись каким-то из этих обидных ярлыков.       — Скорее расстраивает, — да, пожалуй, печаль лучше описывала его взгляд на свою ситуацию. — Понимаешь, я не хочу, чтобы метро оставалось моим единственным домом до конца моих дней. Я хочу иметь выбор. С самого первого дня, как мир полетел к чертям, я мечтаю просыпаться от того, что пробивающиеся сквозь оконное стекло солнечные лучи светят мне в лицо. Или потому что по карнизу стучат капли идущего сплошной стеной дождя, вода которого чиста от радиации. Я хочу дышать свежим воздухом без помощи противогаза или респиратора. Чувствовать кожей дуновение настоящего ветра, а не гуляющих по тоннелям сквозняков. Хочу слушать пение птиц по утрам, а по ночам — стрекот сверчков вместо треска счетчика Гейгера или жужжания орды мух, пирующих на трупе очередного несчастного. Я хочу любоваться красивыми пейзажами вживую, а не на выцветших открытках, и задирая голову, видеть не закоптившийся потолок, а пушистые облака, плывущие по бесконечному небу — синему-синему, как… — Артём чуть было не ляпнул «твои глаза», но вовремя опомнился, запнувшись лишь на секунду, чтобы продолжить как ни в чем не бывало, — кхм, океанские пучины. Ну, если верить рассказам стариков. Самому мне так и не довелось их увидеть…       Поймав себя на том, что он как-то слишком уж разошелся в своей вдохновенной речи, что чуть только что не выдал себя со всеми потрохами, Артём стушевался, постеснявшись этого приступа мечтательности, и поник, мигом растеряв весь энтузиазм.       — Я веду к тому, что какой бы обжитой и многочисленной ни была станция, даже если в ней горит настоящий электрический свет, а на ужин подают свинину вместо крысятины, это не дом. Во всяком случае не для меня, — подытожил он с тяжелым вздохом.       — Это очень красивая мечта, Артём, — мягко, с какой-то даже ласковостью ответил на это Павел после непродолжительного молчания. — Я надеюсь, что когда-нибудь ты найдешь то, что ищешь.       И рейнджер готов был поклясться, что на краткий миг тот действительно крепче сжал его ладонь в своей. Он улыбнулся не то этому наблюдению, не то самим словам.       — Спасибо.       Еще какое-то время после они болтали о всякой ерунде, — в основном, конечно, Павел —, так непринужденно и свободно, словно совершенно позабыв о том, где вообще находятся. Это длилось, может, всего несколько минут, а может, целых часов — слишком увлеченные друг другом, спартанцы не следили за временем. И именно душевный подъем после обмена сокровенными мыслями и получением на них ничего, кроме поддержки, не позволил замечтавшемуся на ходу Артёму сразу заметить, как уже через какое-то время он снова шел в полной тишине, но теперь еще и до странного легко.       Как если бы…       Рейнджер остановился как вкопанный, едва осознав, в чем крылась причина этого ощущения. И похолодел. Потому что его рука была пуста, а сам он больше не слышал Пашиных шагов.