Отпустить, нельзя оставить

      — Паш? — тихо позвал Артём, стараясь не поддаваться панике раньше времени. Вот только то, что протянув руку в сторону, по которой все это время рядом с ним шел Павел, он поймал только воздух, а также мысли — одна тревожнее другой — в этом что-то совсем не помогали. Рейнджер силился понять: когда он успел отпустить Пашу? Как не заметил этого? И почему тот ничего не сказал?! Хотя бы не пошутил в своей невыносимой дразнящей манере что-то в духе: ну что, тебе больше не страшно, и я резко стал не нужен? Как же сейчас не хватало его идиотских смущающих шуточек…       Отсутствие ответа Артёма не то чтобы удивило, но точно не обрадовало. Не зная, на что он вообще надеется, он медленно снял с плеч рюкзак, нашарил в нем рукой моток бечевки и наспех сплел небольшой узелок, положив получившуюся фигурку на землю хвостом в ту сторону, откуда они пришли. Табличка со стрелкой осталась далеко позади, и ему бы не хотелось снова наткнуться на нее после часов блужданий. Только после установки очередного ориентира он осмелился крутануться на месте, подняв фонарик на уровень груди. Но слабый луч света, дважды потонув в кромешной тьме, выловил лишь покрытые ржавчиной и паутиной стены тоннеля. Морозова нигде не было. Нет, что за глупости? Он, конечно, где-то да был, не мог не быть… Не под землю же он провалился, в самом деле? Они и так в ней сейчас глубже некуда. Но его точно не было поблизости. Более того: Артём не слышал не то что присутствия рядом второго человека, но даже эха собственного голоса, когда после еще пары минут бесплодных попыток с места дозваться до напарника он не сдался, плюнув на предостережения суеверных знакомых о том, что в проклятых тоннелях лучше не привлекать к себе внимание резкими движениями и уж тем более громкими звуками, и, задрав противогаз, прокричал его имя во всю глотку. Никто не отзывался. Крик, который по всем законам должен был разнестись на добрую сотню метров вперед, эхом отскакивая от стен и затихая где-то в глубине, прозвучал приглушенно, словно это сам Артём уже находился на ней. Причем, буквально.       Звук проходил точь-в-точь как сквозь толщу воды, что не имело совершенно никакого смысла, ведь под водой, во-первых, нельзя дышать; во-вторых, тоннель оставался все таким же сухим; в-третьих, его движения ничто не сковывало, если, конечно, не считать легкое оцепенение во всем теле от стремительно нарастающей тревоги. В последний раз Артём так плохо слышал, когда его чуть не контузила взрывная волна от противопехотной мины, разорвавшейся одновременно с клешней ласторога прямо у него за спиной. Последствия заработанного сотрясения до сих пор изредка напоминали ему о себе приступами головокружения и тошноты, он даже планировал заглянуть в лазарет по возвращении в Д-6. Но обычно во время этих приступов его голову занимал мерзкий звон, за которым было невозможно расслышать хотя бы и собственные мысли, потому что звук по ощущениям занимал собой все свободное пространство. А сейчас он не слышал вообще ничего, кроме отголосков своего надсадного дыхания. И это в противогазе, где твое дыхание чуть ли не оглушает! На проверку рейнджер стянул противогаз и пощелкал пальцами прямо над ухом. Как и ожидалось, звук вышел глухим и едва различимым. Тревога заиграла в груди с удвоенной силой от нехорошей догадки.       Вдруг Паша все-таки звал его, а он просто не услышал?!       Тогда остается надеяться лишь на то, что это был не зов о помощи…       Немного поразмыслив, надевать противогаз обратно Артём не стал. Решение это было опрометчивым, если вспомнить, как при нем Бурбон надышался какой-то дряни и начал нести полную чушь, здорово его тогда напугав. Но Чёрный еще при спуске обратил внимание, что фильтры в этом месте не тратились, и противогазы они с Павлом не снимали лишь из предосторожности, которой, как дала понять эта дрянная ситуация, оказалось недостаточно. И дело тут явно не в воздухе. Если тоннель хочет до тебя добраться, с тоской подумал Артём, он доберется. Паши, может быть, уже нет в живых, вот он и не отзывается…       Артём быстро сморгнул непрошенные слезы, пока они еще только собрались в уголках глаз, готовые вот-вот пролиться. Нервно провел рукавом под глазами, стирая влагу без остатка, чтобы уж наверняка. Нет, он не будет оплакивать того, кто все еще жив. Кто должен быть жив. Он не сдастся так просто! Для начала следует хотя бы убедиться, что в дальнейших поисках действительно нет смысла, иначе всю оставшуюся жизнь совесть Артёма не даст ему покоя, заставляя изо дня в день вспоминать об этих событиях и думать о том, что он мог бросить нуждающегося в нем товарища на произвол судьбы, даже не попытавшись протянуть ему руку помощи. Если, конечно, счет его собственной жизни все еще идет, и тоннель не вознамерился забрать его следом за Павлом. Но, как сказал однажды Хантер на предостережения Идиота об опасности, поджидавшей того на предстоящем задании, который и рассказал Артёму об этой истории: «вот так просто, без боя этот тоннель меня не возьмет — подавится; и пока он будет надрывать глотку кашлем, я сверну ему ее этими самыми руками». Настрой наконец собравшегося с мыслями Артёма, конечно, был не столь воинственным, как у Хантера, но необходимой уверенности он ему все же придал. Достаточно для того, чтобы развернуться назад — что-то подсказывало Чёрному, что вперед Павел не уходил — и отправиться в путь. Нужно срочно найти его.       «Или его труп» — мысленно добавил он с неохотой; протесты протестами, но следовало подготовить себя к худшему заранее. В конце концов, ему не привыкать терять напарников в плату за свою феноменальную удачливость…       «Блядь…»       Она ведь и сейчас давала о себе знать, раз он до сих пор был в полном порядке.       — Да сколько можно?! — все-таки не сдержался Артём, рыкнув в пустоту. Говорят, болтовня с самим собой — это первый признак сумасшествия. Но сейчас Чёрный был абсолютно уверен, что скорее сойдет с ума от тишины и безысходности, чем чего-либо еще. Потому что ему уже начало казаться, что кто-то за ним наблюдает. А это, если только вместе с адекватностью ему не изменяет еще и память, второй признак. Но что, если допустить на минутку, что это действительно ответ? Что, если это тот самый знак, который он так долго ждал? Может, все-таки стоит обратиться к своей мучительнице напрямую, раз она соизволила явиться лично? Она ведь явно чего-то ждет! Но чего? Благодарности за покровительство? Извинений? Мольбы?! Да пожалуйста!       — Что ж, ладно, твоя взяла! Я прошу тебя, оставь меня в покое! Хочешь, хоть на колени встану?! — Артём раздраженно всплеснул руками, покрутившись из стороны в сторону, будто действительно пытался разглядеть что-то в кромешной темноте. Ощущение чьего-то незримого присутствия лишь усиливалось. Но Чёрный знал: даже если бы сейчас в этом тоннеле резко стало светло как днем, он бы никого не увидел рядом с собой. — Только выслушай меня, пожалуйста. И хоть раз… Хоть один чертов раз не забирай у меня никого! — с этим криком Артёма будто оставили последние силы, и теперь его голос звучал надломлено и тихо. — Я редко прошу твоей помощи, ты же знаешь. Не забирай его. Просто… Уйди.       Ответа ожидаемо не последовало. Но, пожалуй, оно и к лучшему. Услышь он сейчас чей угодно голос, кроме Пашиного — точно бы если не потерял рассудок по-настоящему, то как минимум поседел в свои двадцать с хвостиком в один момент.       — Я согласен, даже если ты уйдешь навсегда, — все же рискнул сказать смиренно опустивший голову Артём, прекрасно понимая, как дорого ему может обойтись это откровение. Но сейчас ему было как никогда плевать на себя. — Уж лучше я всю оставшуюся жизнь проживу неудачником, чем потеряю его…       Еще пару минут он простоял на месте, вслушиваясь в тишину тоннеля. А когда стало совершенно ясно, что ответа он не дождется, Артём тяжко вздохнул, поправил лямку рюкзака и зашагал в обратном направлении от их пункта назначения. Все равно, посудил он, без Паши возвращаться уже не так хочется. Да только поиск продолжался до смешного недолго. И уж лучше бы это не было очередной проделкой удачи, оказавшейся глухой к мольбам рейнджера или же наоборот услышавшей их, но просто решившей посмеяться над ними и его наивностью. Поймав фигуру Павла в луче фонарика, наверное, всего в метрах ста от места, где он обнаружил его пропажу, Артём, не сдержавшись, шлепнул себя ладонью по лбу и сгоряча выругался. Что ж, по крайней мере, время потрачено не было, в отличие от нервных клеток и прочности голосовых связок. Зато нарисовалась проблема посерьезнее: сидевший прямо на путях Морозов не обратил на его приближение никакого внимания. Он даже не поморщился от света фонарика, бьющего теперь ему прямо в лицо. Но страннее всего то, что на последний не реагировали даже его уставленные в пустоту глаза — несмотря на прямое воздействие света, тьма зрачков полностью вытеснила их ярко-голубую радужку, а ведь должно было быть совершенно наоборот. Стоп. До Артёма только сейчас дошло, что именно больше всего смутило его в этой жутковатой картине.       — Зачем ты снял противогаз? — осторожно спросил он.       — Ты же сам сказал, что дело не в воздухе, — на первый взгляд с Пашей все было нормально. Голос его звучал так же, как и всегда, и если бы не странное положение тела и отсутствующий взгляд, можно было подумать, что он просто решил так жестоко над Артёмом подшутить. Но тот знал, что Павел ни за что не пошел бы на такое. Да, его напарник просто обожал дразниться, но его подколки не были злыми. Никогда.       — Я… — Артём нервно сглотнул, — я этого не говорил.       Может, он произнес это вслух и сам не расслышал в такой-то неестественной тишине? Это единственное объяснение, от которого не хотелось тут же броситься наутек от напарника, что внезапно научился читать его мысли. Сбывался один из его самых главных страхов.       — Ты чего отшатываешься от меня, как от прокаженного? — рейнджер заметил, что невольно попятился назад, только когда на это указал сам Паша. — Разве я тебя чем-то обидел?       — Нет, — тихо отозвался Артём. Луч фонаря в его руке едва заметно дрожал, постоянно изменяя правила игры теней на Пашином лице. — Но ты меня пугаешь.       — А что тебя вообще не пугает, Артём? Черные, Охотник, теперь вот я.       — От чьего лица ты сейчас говоришь…       — Сам-то как думаешь, — губы Павла тронула усмешка, не принадлежащая ему.       — Чем бы ты ни было… — Артём и сам подивился этому приливу смелости, — отпусти его.       — Зачем мне это делать? — «Павел» в любопытстве по-птичьи наклонил голову набок. Но возвращать ту в прежнее положение не спешил, так и продолжая сидеть в неудобной позе как ни в чем не бывало. — Здесь одиноко. Никто не приходил ко мне в гости уже лет десять. А тут аж сразу двое! Еще и такой интересный случай, как ты.       — Интересный, потому что ты не можешь сделать со мной то же, что сделал с ним? — понимание этого немного умерило Артёмов страх, позволяя общаться с этим нечто гораздо смелее. Даже с некоторой долей любопытства, чего сам от себя не ожидал. Должно быть, причина крылась в том, что нечто не проявляло признаков враждебности. Пока.       — Интересный, потому что ты меня слышишь. И чувствуешь. А я чувствую тебя. Я знаю, чем ты думаешь, о чем мечтаешь и чего боишься, — охотно пояснило нечто. Похоже, действительно не врало о том, что ему скучно и очень хочется с кем-то поболтать. — До тебя я мог чувствовать только мутантов, но сам понимаешь: осмысленности там не дождешься. У них на уме только плодячка да еда, и забредают они сюда не сильно чаще людей. А с тобой мы о стольком могли бы поболтать! Артём понимал, что играет с огнем, переча ему, но иначе просто не мог, повторяя с нажимом:       — Пожалуйста, отпусти Пашу.       — Да уж, что-то я погорячился в своей радости, — ворчливо отозвался на это «Павел». — Ты меня хоть и слышишь, но совершенно не слушаешь! Паша то, Паша — се! — Слышать, как он говорит о самом себе в третьем лице, было жутко странно. Тем более при том, что его манера речи почти не изменилась, словно нечто, завладев его телом, переняло еще и ее или, что более вероятно, весьма успешно пыталось ее копировать. — Что ты все заладил, Артём?       От мысли, что нечто не то копалось в его воспоминаниях, не то слышало весь их с Пашей разговор, раз знало его имя, у Артёма по спине пробежались мурашки.       — Потому что он мне очень важен, — а сам он не был уверен, что признаваться в подобном перед неизвестной сущностью, захватившей его напарника, такая уж хорошая идея, но слова сами сорвались с языка как что-то само собой разумеющееся. Артём беззвучно выругался, коря себя за неосмотрительность. С чего он вообще взял, что у тоннеля есть эмпатия, и он не лишит его Павла просто назло? Что-то не вспоминалось ему сейчас ни одной байки, где бы люди сталкивались на проклятых участках подземки с чем-то хорошим. Любая стычка с аномалиями здесь заканчивалась либо смертью, либо в лучшем случае увечьями: как физическими, так и психическими.       — Докажи, — «Павел» деловито присел, по-турецки сложив ноги. — И я подумаю.       — Чего ты хочешь? — со смирением спросил Артём, готовясь к худшему. С проклятого тоннеля сталось бы потребовать с него кровавую жертву или еще что в этом духе. Он бы не удивился.       — Я? — зато удивилось нечто с лицом Паши, наконец вернувшим голову в первоначальное положение. Его пустые глаза впервые посмотрели прямо на Чёрного, но все еще сквозь. — Я — ничего. Мне скучно. Хочу поболтать, только и всего. А вот ты… твои желания ужасно увлекательные, Артём. Настолько, что их стыдишься даже ты сам. И зачем-то еще вечно спрашиваешь себя: что подумают люди? Но самое важное: что подумает он? И: что вообще творится в его голове? — «Паша» постучал по виску двумя пальцами, мрачно усмехнувшись. — Тебя почему-то очень заботит этот вопрос. Что-то в этом твоем Паше не дает тебе покоя. Оговорки, сказочки про драконов и горы золота, то, как он в момент способен измениться до неузнаваемости, сбросив личину шута и компанейского парня. Ты очень странный человек, Артём. Все люди такие? Они тоже боятся тех, кого любят, или не доверяют им?       — Я не боюсь Пашу, — возразил Артём, стараясь не думать о том, что в остальном нечто, в общем-то, право. Он уже давно заметил, что в его напарнике как будто уживаются два совершенно разных человека, и речь сейчас вовсе не о положении, в котором тот оказался сегодня. Тем более считать проклятый тоннель человеком, пожалуй, не совсем верно. Но сейчас не самое подходящее время и место для посторонних размышлений.       — Да, ему ты просто не шибко доверяешь, хоть и тянешься. А вот Охотника — боишься. Тоже, к слову, очень интересный человек.       — Ты знаешь Хантера? — Артём на каком-то подсознательном уровне понимал, что сейчас сущность уже не копалась в его воспоминаниях, а делилась собственными. Неужели Хантер был здесь? Не об этом ли госте ранее обмолвился тоннель?       — О, мы все его знаем! В метро нет таких мест, где бы наш брат о нем не слышал, — довольно ответило нечто. Разговор его явно увлекал, и это было Артёму на руку. По крайней мере, пока что оно не станет убивать Павла, иначе ему станет нечем говорить. — Охотник сеет за собой смерть, куда бы ни шел. Кому-то из нас это нравится, другим — не особо.       — А тебе? — Артём посмотрел на «Морозова» с подозрением.       — На твое счастье, я из вторых, — нечто неприятно оскалилось, ожесточая черты Пашиного лица и вызывая у Артёма еще больше сомнений в его честности. Он снова рискнул, пользуясь благостным настроением сущности:       — Тогда ты должен отпустить Павла.       — Не-а. Так не пойдет, — на сей раз рейнджер даже не стал скрывать своего разочарования от очередного отказа; что ж, попытаться стоило, — ты все еще не предоставил мне никаких доказательств его важности.       А еще он потихоньку начинал закипать. Это место, эта сюрреалистичная ситуация, в конце концов, поведение захватившей Павла сущности, невесть что из себя возомнившей, сильно действовали ему на и без того расшатанные черными нервы.       — Моих слов тебе недостаточно?! — выпалил Артём и тут же осекся, лишь после вспомнив, на ком он только что чуть не сорвался.       Благо, нечто никак не отреагировало на эту вспышку раздражения.       — Слова — пустой треп, — вяло отмахнулось оно, напустив на чужое лицо скучающий вид. — Люди склонны говорить одно, а делать совершенно другое. Мне нужно что-то более существенное, чтобы поверить тебе.       Фрустрация побудила рейнджера всплеснуть руками в выражении беспомощности.       — Я не знаю, какие тут еще могут быть доказательства…       — А вот теперь ты еще и врешь. Уже забыл, что я слышу твои мысли? — укорило его нечто, и тут же оживилось, видимо, все-таки разглядев в нем что-то интересное. — И кстати, то, о чем ты сейчас подумал… это любопытно, — Артём напрягся, понимая, на что оно намекает. — Может сработать. Попробуй.       — Забудь. Ни за что! — отрезал рейнджер почти что в испуге, добавляя с гораздо меньшим запалом. — Это неправильно…       — Почему? — вопрос «Паши» сквозил искренним, каким-то даже детским любопытством, а Артём где-то на периферии сознания отметил про себя, что за весь разговор тот так ни разу и не моргнул.       — Я не могу сделать это без его согласия… — ответ Артёма звучал неубедительно даже для него самого. И немудрено — столь глупая причина была лишь верхушкой айсберга под длинным, но весьма исчерпывающим названием «тысяча и одно объяснение тому, почему это плохая идея».       — Как у вас, людей, все сложно-то, — фыркнуло нечто. И, кажется, оно теперь тоже потихоньку начинало терять терпение, раз повысило голос, отчего Артём невольно вздрогнул. Ему очень не нравилось видеть Пашу злым или хотя бы рассерженным, в такие моменты тот становился сам на себя не похож. — Ты вообще хочешь его вернуть или нет?!       — Сам знаешь, что да! — выпалил Артём ему в тон. «Зачем издеваешься?!» — повисло в воздухе невысказанным. Он знал, что его и так услышат.       — Так действуй, — и, конечно же, проигнорируют. — Или я оставлю его себе.       Это неправильно, мысленно повторил Чёрный, с отчаянием глядя в отрешенное лицо напарника. Как бы ему ни хотелось сделать это уже давно. Но нельзя. Паша ведь сейчас не тонет. Когда (…если) он очнется, оправдать свои действия будет нечем. На этот раз опасность невидимая. От нее не скрыться под противогазом, не задеть дробью, даже убежать — не убежишь. Если только не хочешь оставить напарника, нет, друга позади. А это, конечно же, в планы Артёма не входило, иначе бы он давно уже не стоял в кромешной темноте проклятого тоннеля и не пытался выторговать у аномалии Пашино сознание назад. С каждой последующей минутой лишь сильнее убеждаясь в том, что словами тут ничего не решить.       — Что тебе важнее: он или все-таки то, что о тебе подумают другие? — нечто не преминуло об этом напомнить, склоняя его к страшной, непростительной ошибке. — А ведь тут даже никого нет. Никто не узнает.       Лицо рейнджера выражало такую скорбь, будто он заранее похоронил их дружбу.       — Кроме него…       Нечто его душевные терзания не тронули ничуть.       — Что такого страшного в том, что ты дашь ему понять, насколько он тебе важен? — если уж на то пошло, теперь оно казалось даже более раздраженным.       Плохой знак.       Останавливало ли это Артёма?       — Ты… ты не понимаешь. Ты ведь сам сказал, что видишь меня насквозь, — очевидно нет, раз он продолжал свои сбивчивые отговорки. — Мои чувства, мои мысли. И все равно…       — Твой страх силен, это правда, — совершенно неожиданно голос перебившего его «Павла» смягчился, как если бы сущность пыталась его подбодрить, что даже в качестве смелого предположения звучало до крайности нелепо, однако в чем бы ни заключалась правда, для Артёма все ее слова звучали как издевка. — Но ты сильнее его. Гораздо сильнее.       И не зря. Осознание ударило его прикладом в солнечное сплетение, но дыхание перехватило больше от неожиданности, чем боли. Ведь ничто не могло подготовить рейнджера к тому, чтобы вновь услышать слова Хантера…       — Снова копаешься в моих воспоминаниях?       У него уже не осталось сил злиться, все они уходили на тщетную попытку абстрагироваться от боли, вызванной этим самым воспоминанием. Последним воспоминанием о нем. На следующий день после этого разговора Хантер ушел навсегда, но в тот вечер Артём еще не подозревал об этом. И с каждым днем бессмысленного ожидания вместе с надеждой в нем крайне болезненно умирало по частичке души.       — Подумал, раз уж ты не слушаешь меня, может, хоть послушаешь своего Охотника, — «Павел» пожал плечами так непринужденно, словно на самом деле не знал, насколько его слова задели рейнджера за живое. Только эта тоннельная сволочь знала. Прекрасно знала и пользовалась этим, ковыряясь в его сердце ножом с выражением детской непосредственности на одолженном лице и завороженно любуясь тем, как на лезвии переливаются багровые капли. Упиваясь его страданиями.       — Его ты уже потерял, — не утешение. — Хочешь повторения?       Угроза.       Тоннелю надоело играть.       А еще ему явно очень не нравилось слышать оскорбления в свой адрес.       — Нет… — сглотнув, ответил Артём резко севшим голосом.       Приговор наконец прозвучал:       — Тогда ты знаешь, что делать.       Нечто не оставляло ему выбора. Поэтому он не столько присел, сколько рухнул перед напарником на колени, смиряясь с судьбой. Сделал глубокий вдох, точно как в тот раз перед прыжком в воду. Две совершенно непохожие друг на друга ситуации тем не менее вызывали равный по силе страх. Но теперь для того, чтобы спасти друга, недостаточно рискнуть собственной жизнью. Теперь он должен заставить Пашу его возненавидеть. Что ж, так тому и быть. Пусть тот начнет плеваться от одного его вида, пусть покроет последними словами или и вовсе затеет драку, пусть расскажет всем в Ордене, чтобы товарищи обходили его десятой дорогой, а Мельник окончательно в нем разочаровался. Артём находил для себя слабое утешение в том, что Павел хотя бы останется жив. А уж ему самому не привыкать собирать сердце из осколков. Ведь, как больно, но справедливо отметило нечто, Хантера он уже потерял. Вторую потерю Артём бы ни за что себе не простил.       Решившись, он протянул чуть дрожащую от волнения руку вперед, обнимая ладонью бритый затылок и сам подаваясь вперед. Он зажмурился отчасти из страха, отчасти потому, что на глаза просились злые слезы. Присущее ему упрямство помогло их сдержать, но перед ураганом в душе оно было уже бессильно. Сердце бесновалось в клетке ребер больше от обиды и злости на своего непутевого хозяина, чем от радости долгожданного поцелуя. Все должно было быть не так! Поэтому Артём даже не мог в полной мере насладиться моментом, несмотря на мягкость чужих губ и щекотку в собственной груди от первого робкого прикосновения к ним. Он не позволял себе концентрироваться на удовольствии, что они приносили. Не заслужил. А после все вокруг залилось белым электрическим светом, пробивающимся даже сквозь закрытые веки, заставляя Артёма машинально отпрянуть в испуге и разорвать изрядно затянувшийся поцелуй. Черт, он даже не заметил, как увлекся, и темнота больше не защищала его от стыда. Аномалия словно хотела, чтобы растерянно сейчас моргающий Павел разглядел все его эмоции в мельчайших деталях. Как будто недостаточно поиздевалась до этого.       — Артём? — явно неосознанно Паша коснулся пальцами чуть влажных губ. — Что ты…       В ответ тот лишь издал нервный смешок от облегчения. Одна радость: тоннель хотя бы не обманул его. Или даже две, учитывая, что Морозов до сих пор не кинулся на него с кулаками.       Наверное, все еще пребывал в шоке.       И дожидаться, пока он придет в чувства, Артём не собирался, потому что тоннель резко погрузился обратно во мрак.       — Все потом! Здесь нельзя оставаться! — вскочив на ноги, потерявший остатки страха, он схватил Павла за ту же самую руку и резко потянул на себя, буквально заставляя подняться на ноги. — Вставай, ну же, давай!       Если кто-то в метро или тем более на поверхности панически кричит тебе «бежим», ты не спрашиваешь, почему и от кого надо бежать, а тут же срываешься с места, молча, чтобы сберечь дыхание на движение. Потому что в девяноста процентах из ста от этого напрямую зависит твоя жизнь. И судя по тому, какой мертвой хваткой Артём держал его ладонь в своей, этот случай входил в те самые девяноста процентов. Павел, что отродясь не жаловался на свою физическую подготовку, едва за ним поспевал в побеге от невидимой угрозы. Тот продолжался несколько минут, по ощущениям растянувшихся на часы. Легкие рвало от интенсивного бега, но Артём продолжал нестись вперед, молясь богу, в которого не верил, что на следующих ста метрах пути под ногами не оборвутся пропастью, что никто из них не споткнется о шпалы в самый неподходящий момент, и что они вообще бегут в нужную сторону. В любой другой ситуации завидев вдалеке слабый свет, бьющий откуда-то снизу, Артём бы затормозил и проверил, куда ведет путь в столь неожиданном направлении. Но в тот миг он просто прыгнул вниз. Без раздумий. Рискованно. Попросту глупо. Спасая их жизни, как ему тогда казалось. Хоть никто за ними и не гнался. Но Артёму нужно было это. Он не хотел быть здесь более ни секунды.

А бежал от самого себя.