Отпустить, нельзя оставить

      Приземление выдалось не из мягких. Им чудом удалось ничего себе не сломать, так как свалились они на груду строительного мусора, возвышающегося еще на пару метров над землей, но несколько неприятного вида фиолетовых гематом теперь точно были обеспечены. С не заваленной части тоннеля виднелся свет и слышался гомон людской толпы, давая понять, что станция обитаема, и позволяя наконец облегченно выдохнуть. Обошлось. Даже не верилось, что они живы. Несмотря на пережитый стресс, боль в спине от жесткого приземления на собственный рюкзак и все еще бешено бухающее в груди сердце, Артём не мог сдержать улыбки, когда осторожно спускался на пути вслед за Павлом.       — Киевская? — удивился тот, осмотревшись по сторонам после спуска, а Артём в свою очередь удивился тому, что Морозов узнал станцию по одному лишь тупику, в котором они оказались.       Павел сокрушенно покачал головой.       — Из огня да в полымя… — вздохнул он, но на приземлившегося рядом рейнджера взглянул уже с ободряющей улыбкой, как будто в тоннеле не случилось совершенно ничего необычного, и Паша сейчас совсем не думал о том, чтобы дать ему в челюсть. — Что ж, по крайней мере, худшее уже позади, да и до Полиса отсюда рукой подать. Мы с тобой везунчики, раз смогли избежать участи здешних.       Только добавил задумчиво:       — Хотя тут чаще дети пропадают, не взрослые…       — Может, именно так они и пропадают? Наверху! — воодушевленно воскликнул Артём, спокойствие напарника словно бы вернуло ему прямо в руки оброненную в тоннеле храбрость. — Надо рассказать начальнику станции!       Однако Паша, разрезав воздух ребром ладони, быстро его осадил.       — Исключено.       — Что?! Но почему? — такой ответ, признаться, покоробил рейнджера. О чем тут в принципе можно было думать?! — Дети в опасности!       — Сначала расскажем Мельнику, а он уже решит, что с этим делать, — Паша оставался непреклонен, если не сказать прямо: безразличен к судьбам несчастных детей, но, заметив Артёмов, право слово, презабавный воинственный вид, все же примирительно добавил, пусть и с нотками снисхождения, которое с начала времен раздражало, наверное, всякого уверенного в своей правоте человека. — Сам подумай, Артём: тоннель, по которому мы с тобой прошли, не обычный, его нет ни на одной другой карте метро. Понимаешь, что будет, если о нем узнает кто-то за пределами Ордена? Д6 найдут в два счета! И ладно, если это будут независимые станции, или там красные с Ганзой… А если фашисты? Бандиты еще, может, сунуться не рискнут, но эти — запросто!       «Пусть сначала пройдут через тоннель» — мрачно подумал подрастерявший энтузиазм Артём, а вслух нехотя согласился с доводом напарника:       — Ты прав…       Адреналин потихоньку спадал, и помимо воодушевления он также начинал чувствовать на себе последствия их марафона. В груди горело, ноги будто налились свинцом, клоня вместе с собой к земле все остальное тело, а в горле нестерпимо першило. Не видя смысла противиться нужде организма передохнуть, тем более в безопасности населенной станции, Артём без сил осел на пути, с новоприобретенной тревогой проводив взглядом присевшего рядом Павла. Если разговора не избежать, справедливо рассудил он, откупоривая крышку у фляжки с водой, что достал из рюкзака, лучше начать его первым. Тем более это не Паше тут нужно было объясняться.       — Слушай, насчет того, что там произошло… — осторожно начал он. Чтобы почти сразу оказаться перебитым.       — Ты про поцелуй? — в отличие от него, Павел не стал ходить вокруг да около, спрашивая сразу в лоб. Но злым он, вроде бы, не выглядел. Казалось даже, что эта ситуация его… забавляла?!       — Прости… я не знал, как еще привести тебя в чувства. Удивлен, что вообще сработало, — в горле пересохло от волнения при виде чужой усмешки, и Артём прервался на глоток воды, что, он был уверен, сейчас горчила на языке отнюдь не из-за своего вкуса. — И я пойму, если ты зол на меня…       — За что? За спасение моей жизни? — с уже совершенно очевидным весельем уточнил Павел. — Способ, конечно, оригинальный, не спорю, но главное, что рабочий, — он даже улыбнулся чуть шире, словно пытался приободрить совсем уж несчастно выглядящего сейчас рейнджера. — Ты вот знал, что в советском союзе в поцелуе двух мужчин вообще не было ничего зазорного? Это даже считалось за проявление уважения друг к другу. Времена, конечно, уже давно не те, но это неважно. Важно то, что ты в очередной раз меня спас. А уж каким образом — дело десятое.       Несмотря на гораздо более положительную реакцию, чем он ожидал, Артёму почему-то стало лишь грустнее с Пашиного ответа. Упорно делая вид, что очень занят тем, что складывает флягу обратно в рюкзак, лишь бы не смотреть на напарника, он пробормотал себе под нос:       — Да уж…       А чего он, собственно, ждал? Что Паша с радостным возгласом тут же кинется ему на шею с признаниями в ответной симпатии? Как будто в мире существуют одни только крайности! Не зарядили по лицу — и на том спасибо. Претендовать на что-то большее просто смешно. Тем более когда и так, на свою пресловутую удачу, отделался легким волнением вместо сломанного носа.       — А что последнее ты вообще помнишь? Помимо этого… — поспешивший перевести тему Артём так и не решился произнести это страшное слово «поцелуй» вслух. Знал, что тем самым сделает себе лишь больнее.       — Ну, мы шли по тоннелю, болтали о том о сем, все было, в общем-то, нормально, если не считать то, что я даже своих собственных рук в этих потемках не видел, — начал вспоминать сосредоточенной нахмурившийся Паша. — Помню еще, через время у меня разболелась голова. Я и не обратил внимание сначала, так как боль была слабой. Но потом у меня еще и слух ни с того ни с сего ухудшился настолько, что в какой-то момент я уже еле разбирал твои слова. И чувство еще такое странное накатило… будто в сон тянуло. Хотелось прилечь прямо так — на шпалы посреди дороги. Еле удержался от этого соблазна, — он усмехнулся, хотя, на взгляд Артёма, ничего забавного в этой ситуации не было. — Я, кстати, когда тебя на свету разглядел, так и подумал, что либо ото сна очнулся, либо наоборот умудрился задремать. Сам посуди, как это со стороны выглядит: в тоннеле без единой лампочки вдруг становится светло как днем, и ты такой сидишь передо мной на коленях бледный до белизны, будто живого мертвеца увидел! — Павел неловко почесал затылок. — Да я и сам немного струхнул от такой картины, если честно. Подумал уж, что-то ужасное случилось…       — Случилось, — предельно серьезно ответил Артём, не став добавлять то, что и так прозвучало для обоих между строк.       «Я чуть тебя не потерял.»       Должно быть, отчаяние Артёма, что уже даже не пытался его скрыть, очень остро отразилось на его лице, раз Паша не стал привычно отшучиваться. Рейнджер был благодарен ему за это.       — Ты прости, что заставил тебя понервничать, — произнес Морозов тихо и как-то даже виновато, словно в этой ситуации от него хоть что-то зависело. Артёму, черт бы побрал его эмпатию, сразу захотелось самому начать его оправдывать. Что он, в общем-то, и делал. Мысленно, на счастье собственного достоинства. Да, Паша загнал их в проклятое место своими капризами, но ведь не специально же он это сделал. Откуда ему было знать? — Не знаю, что на меня нашло. Противогаз вроде не снимал, надышаться ничем, по идее, не должен был, и тут вдруг на тебе… — он развел руками и, подумав немного, все же полюбопытствовал:       — А для тебя как все выглядело?       Вспоминать тот кошмар в лишний раз не хотелось, но это не стало причиной для отказа. Тем более ему.       — Ты был как будто… — Артём замялся, пытаясь вытащить из памяти наиболее точное слово, — …одержим. Не в себе. Словно ты и не ты одновременно.       Павел выглядел не на шутку встревоженным его ответом, когда следом спросил с какой-то непонятной рейнджеру опаской:       — А я… говорил о чем-нибудь?       «А говорил ли?» — шепнул Артёму голосок сомнения, едва он успел открыть рот в ответе, в котором уже не был так уверен. Поскольку ему тут же совершенно отчетливо вспомнилось, как очень уж подозрительно вместе со словами Паши на свет показались все его потаенные мысли и страхи, о которых не могла знать ни одна живая душа, кроме него самого. С ним говорил не Павел. Не мог, если только он не какой-нибудь там замаскированный черный-мутант с выдающимися актерскими навыками (вскармливать свою паранойю подобными безумными догадками совсем не хотелось, она и без того была неприлично отожранной). Но и тоннель — тоже. Больше похоже на то, что это был он, Артём. Ведь тоннель не может обладать теми же телепатическими способностями, что и черные. Для этого ему как минимум нужно быть живым. А это уже слишком даже для их причудливо изменившегося мира. Да, пси-воздействие определенно имело место быть, раз Паше тоже досталось. Но контроль сознания внезапно ожившим участком московской подземки? Что за глупости. Это ж насколько нужно быть суеверным, чтобы на такое купиться? Да в подобную чушь, наверное, не поверил бы даже самый преданный фанат баек разной степени невероятности у костра и конспирологических теорий вроде той про Невидимых Наблюдателей!       Так что теперь в безопасности, нормальности обитаемой станции, где свет исходил из вполне себе материальных масляных ламп, а ее жители не норовили залезть Артёму в самую душу и вывернуть ее наизнанку с помощью слов, он уже не мог заявить с прежней уверенностью, что произошедшее полчаса назад ему банально не привиделось, и это отнюдь не с Пашей, а с ним играло его собственное подсознание.       Думая об этом, рейнджер медлил с ответом, взвешивая каждый вариант на весах убедительности, пока в голову не пришла подходящая… не то чтобы ложь, скорее полуправда. Ладно, может быть, и ложь! В конце концов, не у одного же Морозова могут быть секреты!       — Нет, — в итоге сказал Артём, втайне надеясь, что действительно сейчас врет, — ты просто молча сидел, никак не реагируя на меня, и именно это пугало больше всего.       Потому что если он попал своей ложью в точку, случайно озвучив правду, и весь этот разговор с таинственной сущностью происходил лишь в его голове, когда как Павел просто впал в оцепенение из-за аномальной зоны, это может означать лишь одно: у него действительно не все в порядке с головой. А значит, когда это раскроется, его выпнут из Ордена, и он до конца жизни будет фасовать грибной чай по пакетикам на ВДНХ. Жизнь снова вернется в свою унылую колею, в которой каждый новый день как две капли воды похож на предыдущий. И на этот раз, так как Женьки не стало, он будет совершенно один. Никаких больше товарищей спартанцев и частых вылазок на поверхность. Никакого Ульмана с его дурацкими шуточками. И Паши, само собой, тоже…       С Пашиного лица вмиг схлынуло напряжение.       — Да уж, могу представить, как, должно быть, жутко это смотрелось со стороны… — облегчение также заметно выражал его голос. А Артём смотрел на Павла, вновь улыбающегося как ни в чем не бывало, и не мог не думать, вспоминая слова не то сущности, не то все-таки свои собственные, запрятанные где-то глубоко-глубоко, чтобы уж точно не ляпнуть их в какой-то момент перед напарником. Чтобы не обидеть его недоверием. Смешно, учитывая, что сам Паша в свою очередь, похоже, не доверял ему ни на йоту и не очень-то старался это скрывать, в отличие от всего остального.       «Что же ты так не хочешь рассказывать?» — в несвойственной ему трусости исключительно мысленно решался вопрошать Артём, вглядываясь в чужое лицо. — «Что прячешь за очередной из сотен улыбок?»       «Или кого…» — мысль еще более пугающая и гонимая сильнее остальных.       Зато сам Павел не стеснялся озвучивать, казалось, каждый приходящий ему в голову вопрос, особенно если это касалось Артёма:       — А ты, я так понимаю, остался в сознании из-за этой твоей знаменитой невосприимчивости?       Вот интересно, все продолжал как-то отстраненно размышлять про себя Артём, глядя на непринужденную улыбочку напарника, доводилось ли ему устраивать допросы? Плюс еще один вопрос к тем, что вряд ли когда-либо будут озвучены.       — Похоже на то.       — Выходит, без тебя я бы там так и сгинул, — вздохнул Павел как-то смиренно, должно быть, вновь задумавшись о том, сколько жизней он уже задолжал этому рейнджеру за столь короткий срок знакомства. Сам же Артём не утруждал себя счетом, не это было для него важно. Все-таки десять раз подряд кого-то спасти гораздо легче, чем хоть один — похоронить.       — Спасибо, что не бросил меня, — рука Морозова опустилась ему на плечи, и Артём, чудом не вздрогнув от неожиданности, разозлился на себя за то, как все-таки легко поймать его на крючок с наживкой из пары теплых слов благодарности. Но больше всего за то, что он брякнул это в ответ, не раздумывая ни секунды:       — Я бы не смог…       Паша посмотрел на него с какой-то тоскливой ласковостью, будто давно уже все понял. Словно не только и без подтверждения знал, что Артём не смог бы его бросить, а даже хуже: знал, почему. Знал и испытывал жалость к нему, такому вот непутевому, вновь наступившему на те же грабли.       «Едва остыл труп Хантера» — ехидно поддело подсознание, окончательно убивая в Чёрном все зачатки настроения выше планки «бывало и хуже». Утешало лишь то, что жалость все еще лучше ненависти. С этим можно жить. Даже если прямо сейчас не очень-то и хочется.       — Вот об этом я тебе и говорил, — не дожидаясь ответа, расстроенно вздохнул Артем, стараясь игнорировать резкую боль в груди, что уже не имела никакого отношения к капризам легких после игры в догонялки со смертью. Как бы ни было приятно сидеть вот так практически в обнимку, этим он делал себе лишь хуже. Пора прекращать. Взять себя в руки. Вернуться уже, наконец, домой. И уже там вдоволь пожалеть себя. Так что Артём встал, стойко игнорируя тянущую боль в спине и чувство разочарования, обуявшее его одновременно с тем, как с плеча соскользнула Пашина рука, забрав тепло с собой.       — Наш «дом» только что чуть нас с тобой не убил, — пояснил он на непонимающий взгляд Павла снизу-вверх. — Не разделяет он наших чувств, Паш.       «А ты не разделяешь моих…» — с грустью добавил он про себя. Потому что перед собой можно было не притворяться. Он уже пытался там, в тоннеле. И чуть не погубил этим их обоих.       — Не страшно, — Морозов вдруг протянул ему руку, все ту же, и Артём растерянно взялся за нее, чтобы помочь другу подняться, получая за это в награду еще одну теплую улыбку. — Главное, что я его люблю. А взаимность всегда можно заслужить.       — Заслужить? — эти слова напарника удивили Чёрного, поспешившего выпустить его руку из своей, даже больше самого жеста; может, при приземлении Паша ушибся сильнее, чем он, вот ему и понадобилась помощь при подъеме. Для такого странного же ответа рациональное объяснение уже не находилось с той же скоростью, что и сразу десяток аргументов против, отчего рейнджера так и подмывало поспорить. Он даже не мог сказать, зачем ему это надо. Что изменится-то, если он сможет убедить Павла в том, что любовь — это не та вещь, которую необходимо добиваться. Тебя либо любят, либо — нет. Не за, а вопреки. И все в таком до крайности банальном духе, что Паша, может быть, действительно не слышал, но точно должен был хотя бы понимать на подсознательном уровне. Как бы тогда иначе он приглянулся ему со своим багажом тайн?       — Не бери в голову, — и вот опять эта его излюбленная, но как ничто другое раздражающая лично Артёма фраза! Да он бы, черт возьми, с радостью не брал в голову ни это, ни многое другое. Для своего же душевного спокойствия. Но как это сделать, когда сердце уже открыто нараспашку — клади или, что более вероятно, забирай что хочешь!       Не начавшийся спор прервало не то чтобы неожиданное, но точно неприятное наблюдение. За поворотом, скрывающим от взора Киевскую, метрах в ста от них обнаружился престранный дозорный пост, представляющий из себя лишь печку-буржуйку в окружении трех вооруженных мужчин. Кому и зачем могло прийти в голову ставить дозор у тупика, оставалось для Артёма загадкой.       Заметив их (хотя скорее заслышав их шаги, ведь дозорные по какой-то причине сидели к перегону спинами, что делало их «дозор» еще более бессмысленным занятием, чем Артёму показалось изначально), все как один повскакивали с мешков с песком, заменявших им стулья. Да так дергано, словно их подстегивала не бдительность, а натуральный испуг. Только сейчас Артёму в голову начала закрадываться мысль, что дозор у обрушенного перегона, должно быть, стоит тут действительно неспроста. Не об этом ли еще в церкви ему рассказывал Павел? Неужели это и есть тот самый знаменитый перегон на Парк Победы — станцию, окутанную дурной славой? Мертвый город, как назвал его тогда Паша, поежившись. Артём сдержал порыв нервно обернуться назад, чтобы взглянуть на завал еще раз. Но не мог так же легко сдержать неуютные мысли после своего открытия: может, они не первые посетители с той стороны, и кто-то уже проходил через местный лаз? Но если это так, и все все знают, почему его до сих пор не нашли и не закрыли?       — Говорить буду я, — прозвучала вдруг от Паши не просьба и даже не предложение. Просто констатация факта. И когда это они успели поменяться званиями в своем маленьком отряде, что теперь Морозов строил из себя командира? Впрочем, эта мысль Артёма не была вызвана его прежним негодованием и скорее уж веселила, чем несла в себе какую-то претензию. А если говорить совсем уж откровенно, он был только рад избавиться от необходимости объясняться перед кучкой недружелюбно настроенных мужиков, каким образом они с напарником могли оказаться по ту сторону дозорного поста, если учесть, что тоннель позади завален, а про лаз в потолке рассказывать категорически нельзя.       Тем временем один из дозорных явной солдатской выправки, что Артём подметил про себя не без удивления, уловив в безукоризненно прямой осанке того сходство с Пашиной манерой держаться, как раз направлялся в их сторону с калашом на изготовку. Последний факт напрягал уже Павла, судя по тому, как он выступил чуть вперед, словно пытаясь загородить собой Чёрного. Все намекало на неизбежный конфликт. Артём чувствовал, как его пальцы слегка подрагивают от нестерпимого желания тоже схватиться за оружие. Не стой столбом, недовольно рыкнуло в нем что-то голосом Хантера, защищайся. И он уже почти послушался этого голоса, позаимствованного из его воспоминаний, должно быть, его инстинктом самосохранения, и осторожно потянул руку назад, пользуясь тем, что фигура Паши загораживала неизбежно приближающемуся к ним мужчине обзор на него.       Как вдруг услышал другой голос, тихий и ровный, имевший на него, как оказалось, не меньшее влияние:       — Не делай глупостей, Артём.       Рука рейнджера сначала замерла на полпути к убойнику, а после безвольно повисла в прежнем положении. Артём недоуменно уставился в бритый затылок напарника, но глаз на том, к своему удивлению, не обнаружил. Тогда как Паша понял, что и в какой момент он собирается делать?! Даже если это было банальное предчувствие, это впечатляло. И немного настораживало, если говорить совсем уж начистоту…       Павел явно не разделял тех же намерений, что и он, поскольку его дробовик так и продолжал нетронутым свисать с правого бока рюкзака. Удивительнее всего то, что и дозорный вдруг медленно, будто в нерешительности, опустил ствол винтовки, всмотревшись в лица незваных гостей и явно лишь сейчас увидел для себя что-то важное. В этой части станции по очевидным причинам было темновато, так что запоздалое узнавание было понятным.       — Паш, ты что ли? — вместо куда более ожидаемого рейнджером сурового окрика положить руки за голову и не двигаться с места они получили вполне себе дружелюбное приветствие. — Сколько лет, сколько зим!       Мужчина уже без колебаний повесил свой автомат обратно на грудь, подходя к ним на расстояние вытянутой руки, и Артёму стало даже немного стыдно за свой прежний порыв. Да и что он вообще собирался сделать? Взять на мушку местного дозорного? Чтобы по ним тут же открыли огонь? У этого мужчины были все основания держать их на прицеле, уж точно не наоборот! Мысленно Артём повторно обругал себя за горячность и за компанию помянул нелестным словом то, что в проклятом тоннеле потрепало его и без того расшатанные нервы. Будь то некая аномальная сущность или его собственные головные тараканы. Какой бы ни была правда, если так пойдет и дальше, он точно расстанется с рассудком. Уже окончательно…       И тогда ему не то что Орден, а даже чайная фабрика на ВДНХ не светит. В метро безумцы завидовали что калекам, что даже мертвым. Ну, те немногие из них, кто был еще в состоянии осознать свою болезнь.       — Вован? — Павел звучал не менее удивленным. — А ты что тут забыл?       — Да вот решил сюда податься, раз уж со Спартой не срослось. Им тут на Киевской в последнее время люди позарез нужны, а мне все равно, где штаны просиживать. Хоть и в Полисе оно, конечно, поприятнее бы было, — голос Пашиного (неожиданно) знакомого едва заметно стал ниже на последней фразе, но потом его обладатель как будто вынырнул из своей мрачной задумчивости и продолжил уже в прежнем бодром тоне. — Хотя грех жаловаться. Платят хорошо, новые коллеги — нормальные мужики, да и Светку свою я б в Ордене в жизни не встретил.       — Ну ничего себе! Меня всего год не было, а ты уже ненаглядную себе нашел! — то ли не обративший внимание, что, зная Павла, было маловероятно, то ли просто не придавший его странной смене тона значения Морозов лишь весело ухмыльнулся. — Смотрю, ты времени зря не терял, молодец.       — Что есть, то есть, — рассмеялся Владимир, смерив старого знакомого изучающим взглядом, будто хотел разглядеть в нем какие-то изменения за прошедший год. Но глаза его, как заметил Артём, уже не смеялись. Несмотря на карий оттенок, в них леденела сталь, прямо как у Паши в редкие моменты его серьезности. На Артёма эти самые глаза, к слову, ни разу за время встречи не посмотрели, но тот не стал принимать это на свой счет. Мало ли, насколько Павел с Владимиром были близки. Мешать воссоединению друзей после целого года разлуки было бы невежливо — не таким его воспитывала мама, он, хоть и не помнит, в этом уверен. Да и Сухой тоже всегда старался прививать ему сугубо положительные личностные качества.       Владимир меж тем спросил:       — Ну а ты как своим временем распорядился? Как дела на новой должности?       — Да потихоньку. Помогаю устранять угрозы на отдаленных станциях, бегаю на поверхность по поручениям ученых очкариков. Вот, — Пашина рука в очередной раз стиснула плечи Артёма. И похоже, он уже начинал привыкать к этому жесту и положительно смущающей поначалу тактильности напарника, раз на этот раз даже не вздрогнул. — Завожу новых друзей.       — Хех, ну ты и про старых смотри не забывай, — теперь Артёму скорее хотелось, чтобы все-таки переведший на него взгляд Владимир переключился обратно на полное игнорирование его персоны. Внимание его было слишком цепким, до неприятного. По спине пробежал холодок, который не смогло унять даже тепло обнимавшей его руки. — Уж Коршун про тебя точно не забудет…       Артём готов был поклясться, что ему стало легче дышать, когда тот вновь повернулся к Павлу.       — По-твоему, я не знаю? — он вдруг почувствовал, как рука на его плечах напряглась, но, следуя примеру напарника, не подал виду. Не будь Павел немного так занят игрой в гляделки с тем, кого рейнджер, видимо, ошибочно принял за его приятеля, наверняка похвалил бы Чёрного за то, как быстро он учится. Теперь тот тоже ощущал себя частью актерской труппы. Вот только для кого предназначалось это представление? Можно ли являться целевой аудиторией собственного спектакля?       — По-моему, тебе насрать, — в тон Морозову ответил Владимир.       И без того эфемерная дружеская атмосфера испарилась окончательно, оседая конденсатом где-то на потолке тоннеля. Какое-то время эти двое просто сверлили друг друга взглядами, не говоря более ни слова. Но если на старых друзей принято смотреть вот так: с напряжением с одной стороны и вызовом — с другой, то Артём, растерянно переводящий взгляд с одного мужчины на другого, похоже, ни черта в дружбе не смыслил. Вызов, как ни странно, исходил от Паши, что уже отпустил его плечи. Владимир превосходил его в росте, хотя Морозова нельзя было назвать низким, и тем не менее Паша все равно умудрялся смотреть на него сверху-вниз, приподняв один уголок губ в усмешке. Словно это он, а не Владимир, являлся здесь хозяином положения. А ведь еще пару минут назад они были в полной милости дозорного. В какой момент и главное почему все так резко поменялось? Что за невидимую власть Паша имел над своим знакомым?       — В таком случае, ты сильно ошибаешься, — тем временем спокойно ответил Павел, а после нацепил на лицо уже привычное Артёму выражение беззаботного благодушия, едва решив, что пришла пора прощаться. — Ну, приятно было повидаться, а теперь мы, пожалуй, пойдем. Долг, понимаешь, зовет.       И это тоже был не вопрос, а утверждение, судя по тому, как Владимир с явной неохотой отступил в сторону, открывая им дорогу.       — Раз уж зовет, кто я такой, чтобы встать у него на пути? — сугубо на взгляд Артёма, его ухмылка, в отличие от Пашиной, была на редкость неприятной. — Я утрясу с мужиками то, как вы могли появиться в тупике. Но за тобой должок, Паш.       — Добавлю его в список, — безразлично кинул уже ушедший вперед Павел, даже не оборачиваясь, хотя явно прекрасно знал, что Владимир до сих пор сверлит их с Артёмом спины взглядом.       У поста дозорных их чуть не остановили снова, но следовавший за ними Владимир рукой подал своим товарищам какой-то знак, и те, обменявшись взглядами, пусть и с видимым сомнением, передумали их задерживать. Вот так Павел практически играючи сбросил с них необходимость объясняться на старого знакомого, которого уже обступили его напарники по дозору, стоило им отойти не далее, чем метров на двадцать. Невольно восхитившемуся такой наглости со стороны напарника Артёму даже стало любопытно, как Владимир выкрутится. Однако еще больше его волновало другое.       — Коршун? — спросил он, едва они оказались в основной части станции. Может, на ней и не было столь оживленно, как на станциях соседствующей Ганзы, и даже складывалось впечатление, словно живущие на Киевской люди были не очень-то фактом этого самого проживания тут довольны, но их здесь хватало, и этого Артёму было достаточно. Нервы успокаивались сами собой, а неплохо сохранившиеся панно, как маленький бонус, просто радовали глаз.       У рейнджера так-то было много вопросов после такой странной встречи, но озвученный им ранее казался первостепенным и самым интригующим. Несмотря на явно подпорченное встречей настроение, ему Павел ответил охотно и достаточно бодро:       — Да это у нашего бригадира кличка такая. По имени его давно уже никто не зовет. А с самим Владимиром я раньше часто в патрули ходил. Еще мы вместе сопровождали челноков, сидели вот так же в дозоре на окраинах станции и следили за порядком на рынке, высматривая мелких воришек. В общем, были чем-то типа местной милиции. Работенка прибыльная и безусловно общественно полезная, но скучная до жути. В последние месяцы я уже на стенку лез от нужды сменить обстановку и только чудом не спился от тоски…       — И тогда ты захотел большего, — предположил Артём, вспоминая их разговор в тоннеле.       Павел кивнул.       — Верно.       — Что-то на друзей вы не тянете, — все же решился озвучить второй по важности вопрос Артём. — Кто это был?       — Обыкновенный завистник и просто придурок, не обращай внимание. Он почему-то свято уверен в том, что я нашептал Мельнику о его проблемах с субординацией и исполнением приказов, и именно поэтому его отбраковали в спартанцы. Делать мне больше нечего! — Павел забавно фыркнул с нелепости обвинения, будто до сих пор не мог в это поверить. — Мельник не слепой — он все про него понял сразу без каких-либо подсказок. Но Владимиру же нужно было свалить на кого-то всю вину! Это легче, чем признать, что ты сам облажался. Да и гордость не позволила бы. А у него ее и особенно этого его гонора на целую станцию хватит, уж поверь. Ну, что я тебе это рассказываю? Ты сейчас сам все прекрасно видел.       Артём мысленно с ним согласился. Он не то что видел, а насмотрелся на жизнь вперед. Когда-нибудь встретиться с этим Владимиром снова ему бы не хотелось. И еще меньше ему прельщала перспектива вернуться в этот треклятый тоннель. Впрочем, он сомневался, что судьба в ближайшем будущем загонит его обратно на Киевскую — не в ее это было духе. Она не любила повторяться, так что наверняка придумает ему испытание изобретательнее. Если только после доклада Мельнику о лазе в потолке последнему не придет в голову и его запрячь в исследовательский отряд, который он наверняка снарядит для решения местной проблемы с исчезновением жителей, но он уж как-нибудь придумает, как уклониться от этого задания. Даже если для этого придется взять на себя несколько нарядов вне очереди.       К слову, о жителях. Как же приятно было снова видеть столько людей разом! Да, может, они и казались несколько пугливыми и подозрительными, что было немудрено с учетом творящейся на станции чертовщины, но, по крайней мере, они не норовили утащить ребят во тьму и поглядывали на них максимум с настороженностью, а не хищнической злобой. Артём был так воодушевлен этим, а точнее долгожданным окончанием кошмара, что даже не испытал раздражения, когда какой-то мужик прошел мимо него, задев его плечом и сердито огрызнувшись, чтобы он, Артём, «смотрел, куда прет». Хотя сам рейнджер все это время стоял на месте, с любопытством разглядывая станцию и местный быт, пока Паша терпеливо ждал продолжения пути, и потому на сей безосновательный наезд Чёрный лишь растерянно улыбнулся. Он не принимал нервность местных на свой счет, вняв совету напарника парой минут ранее, который тот поучительно обронил, протягивая ему руку, когда помогал подняться на платформу.       На Артёмову улыбку мужик покрутил пальцем у виска, зло сплюнув на пол, и, уходя, буркнул себе под нос, но притом так отчетливо, будто хотел быть услышанным:       — Во псих…       Должно быть, все еще раздраконенный недавней встречей Паша пребывал в гораздо менее миролюбивом настроении, чем его напарник, поскольку на это оскорбление, так-то даже не ему предназначавшееся, с опасным выражением на лице дернулся в сторону грубияна. От потери как минимум парочки зубов мужика спасло лишь то что, Артём машинально придержал напарника за рукав и качнул головой, едва Паша вопросительно и как-то даже удивленно на него обернулся. Однако он послушался без всяких пререканий, и что-то от понимания этого сладко заныло у Артёма в груди. Он снова улыбнулся, на сей раз благодарно и уже тому, кто, сугубо на его взгляд, действительно этой улыбки заслуживал.       С отправлением же в Полис единогласно было принято решение еще немного повременить, хоть они уже порядком задержались. Или как раз поэтому — ребята сошлись во мнении, что Мельник и так и так будет не в восторге, так что терять нечего. А слушать, как на тебя брешут, все-таки лучше на полный желудок, с ухмылкой отметил Паша, приглашая Чёрного в местное кафе. Оно представляло из себя просторную палатку на несколько персон, столами в которой так же, как и в церкви, служили перевернутые бочки с прибитыми ко дну кусками фанеры, а на середине каждого такого стола стояло по небольшому подсвечнику из консервной банки. Хозяином заведения оказался благодушного вида мужчина преклонных лет, сразу подкупивший Артёма своей вежливостью. После столь напряженного физически и морально дня, еще и с таким хорошим сервисом, обед показался Артёму особенно вкусным. К тому же к нему подавали чай с ВДНХ, что невольно напомнило спартанцу об их с Пашей разговоре о доме. Может в этом и правда что-то было, раз хорошо знакомый ему грибной вкус напитка вызвал в нем приятное чувство ностальгии вместо более ожидаемой тоски о том, какой стала их жизнь, что теперь они ютятся под землей, варят чай из грибов и света белого не видят. А может, это так положительно на него действовала компания Павла, поделившегося с ним за столом одной презабавной историей с прошлой работы. В какой-то момент Артём, не сдержавшись, рассмеялся так, что на него неодобрительно покосились посетители с соседнего стола, но ему, как и гордо улыбающемуся с его реакции Паше, было все равно.

***

      К сожалению, все хорошее когда-нибудь кончается. Полчаса спустя они уже покинули уютное заведение, и хотя дальнейший путь в Д6 в кои-то веки прошел без приключений, настроение Артёма вновь пошло на спад. Встреча на Киевской не выходила из его головы. Он был тих и задумчив почти всю дорогу, и даже Морозов, пребывая в схожем меланхоличном состоянии, в кои-то веки не пытался растормошить его разговором. Как бы Артём ни противился мысли, что столкнулся сегодня с очередной (или все-таки той же самой?) тайной за душой Павла, все было против него. Странные намеки Владимира про друзей, хотя он, казалось бы, тоже набивался в спартанцы. А когда не получилось, вовсе не остался на Ганзе вместе с этими их общими друзьями, а перевелся на другую станцию. Этот их таинственный бригадир. Узнать бы еще, что за человек этот Коршун, которого эти двое как будто бы даже опасаются, и почему ему не дает покоя то, что Паша ушел в Орден. У них какие-то давние счеты, и Паша все-таки бежал с родной станции, а ему просто-напросто соврал, что им двигал патриотизм? Или все даже хуже?       Примерно в таком духе Артём и размышлял остаток пути и даже в тот момент, когда по струнке стоял в командном пункте, на пару с Морозовым выслушивая от Мельника ожидаемую гору нотаций за задержку. Впрочем, узнав о ходах над Киевской, полковник сменил гнев на милость, а милость — на полную боевую готовность. К счастью, участия Чёрного в готовящейся операции он не затребовал. Действовать следовало незамедлительно, а они только вернулись после изнурительного пути чуть ли не через половину метрополитена и косвенно по его, Мельника, вине, потому Святослав Константинович, будто и сам прекрасно это понимая, проявил в отношении Артёма невиданную тем доселе черту — банальную человеческую жалость. Он отпустил их с миром отсыпаться после всего пережитого, а сам тем временем принялся оперативно собирать отряд и даже возглавил его самолично, выдвигаясь на Киевскую самое большее через полчаса после их с Павлом доклада. Но вместо того, чтобы сразу воспользоваться шансом и завалиться на койку до завтрашнего утра, Артём, поддавшись дурацкому порыву, вызвался сначала проводить Пашу до его комнаты, аргументировав это тем, что ему все равно по пути. Ну а Павел не только не возражал, а даже пригласил его внутрь.       — Знаешь, Артём, за несколько дней в твоей компании со мной произошло больше увлекательных вещей, чем за целый год служения в Ордене, — весело отметил он, когда они уже стояли в небольшой комнатушке, что Морозов делил с еще одним спартанцем, которого сейчас не было. Тот находился то ли на задании, то ли в спортзале — он не видел смысла уточнять эту ничего не значащую сейчас мелочь у соседей. — Так что если ты захочешь еще немного бессмысленно порисковать с кем-нибудь жизнью, ты знаешь, где меня найти.       Артём весело фыркнул, не успев хотя бы притворно оскорбиться на этот его ироничный тон, и улыбнулся. Потому что знал, что Паша говорил это искреннее, несмотря на шутливую обертку.       — Буду иметь в виду.       — И еще кое-что…       Почему-то на этих словах Морозов замешкался. Артём редко заставал его таким… взволнованным? Это нетипичное для его напарника состояние незаметно передалось и ему, когда он спросил с нехорошим предчувствием на сердце:       — Да?       Морозов понизил голос, словно в опасении, что их могут услышать. И в любой другой момент Артём бы насторожился с этой внезапной секретности и Пашиной закрытой позы, сразу бы подумал обо всем самом худшем, что приходило ему в голову касаемо тайн его напарника последнюю неделю, если бы не смысл его слов.       — Как насчет того, чтобы в следующий раз ты поцеловал меня не только когда я нахожусь на грани жизни и смерти? — слов настолько невероятных, что этот самый смысл дошел до рейнджера далеко не сразу.       А когда он наконец дошел, у Артёма перехватило дыхание, а сердце замерло так, словно только в последнюю долю секунды все же передумало вот прямо сейчас остановиться окончательно и бесповоротно. У него, наверное, было донельзя идиотское выражение лица в этот момент. Но Чёрный ничего не мог с собой поделать. Ни с собой, ни вообще. Ему казалось, сейчас он был способен лишь смотреть на неловко переминающегося с ноги на ногу Павла во все глаза и судорожно размышлять про себя. Он не ослышался?       — Как, например, сейчас…? — еще тише, чем Павел, уточнил он спустя пару показавшихся часами секунд гробового молчания, потому что просто не мог поверить в происходящее. Ну все. Он все-таки с концами сошел с ума. Проклятый тоннель остался далеко позади, а его до сих пор преследуют слуховые галлюцинации!       — Ну, насколько я могу судить, потолок пока не спешит обрушиться мне на голову и погребсти под завалами, так что да, сейчас все спокойно, — но почему тогда все выглядело и звучало настолько реально, когда Паша ответил ему как-то застенчиво, бесконтрольно перебирая пальцами от волнения, чем поразил бедного Артёма лишь сильнее. Чего Чёрный в своем напарнике не подозревал, так это даже зачатков скромности. — Этот момент ничуть не хуже прочих…       В комнате было не то чтобы много свободного пространства, но Артём все равно умудрился растянуть приближение к Паше, что заняло бы максимум одну секунду, на все десять. Он до сих пор не мог поверить в происходящее. Задавался неустанно вопросами: «Паша точно не шутит»? «Мне это не снится»? «Я правда ему нравлюсь?!» И еще более параноидальным: «А это точно он»? Подойдя практически вплотную к замершему и, кажется, даже задержавшему дыхание в ожидании другу, Артём всмотрелся в голубые глаза и с большим испугом, чем если бы сейчас столкнулся с подтверждением своей параноидальной догадки о подмене Паши на аномальную сущность, убедился, что эти самые глаза сейчас смотрели прямо на него — с тревогой и вместе с тем надеждой — а не сквозь, как тогда, и зрачки их вполне натурально реагировали на свет. Хотя и были сейчас почему-то расширены, несмотря на хорошее освещение в комнате.       — Хэй, я не кусаюсь и уж точно не настаиваю, — заметив его сомнения и, видно, уж больно пристальное внимание, Паша чуть было не дал заднюю, очевидно пытаясь обернуть все в нелепую шутку. — Если ты не хочешь этого…       «Ну уж нет!» — решительно воскликнул про себя Артём, разом забыв о робости от одной лишь перспективы лишиться того, о чем столько, как ему казалось, наивно грезил.       Резко подавшись вперед, он схватил Павла за плечи, на что тот сначала охнул от столь неожиданного напора, но тут же выдохнул с облегчением, тихо рассмеявшись ему в губы. Последовавший за тем поцелуй не шел ни в какое сравнение с тем недоразумением, произошедшим между ними в тоннеле. И пусть он был гораздо короче и в чем-то вороватым, так как оба мужчины, несмотря на пылкость момента, не переставали держать в голове вероятность быть застуканными в любую секунду, он оказался стократно лучше того и приятным уже для обоих. Ведь это было взаимно и искренне — а что еще Артёму было нужно для счастья? В этот момент казалось, что ничего. Он сомневался, что еще когда-либо почувствует себя более счастливым, чем в этот момент. И ему хотелось верить, что Паша, судя по щемящей сердце нежности его улыбки и блеску радости в глазах, разделял эту его мысль в отношении своих собственных ощущений. Что он тоже был счастлив. Его голова вновь закружилась, стоило поцелую прерваться, и Артёму вдруг вспомнилось некстати, что он так и не зашел сегодня в лазарет, хотя собирался. Надо бы сделать это сегодня. Но лучше попозже, а то у него так сильно бьется сердце, что доктор может решить, что за одно простейшее задание вдобавок к сотрясению «этот непутевый пацан», как всегда отзывался о нем этот старый ворчун, заработал себе еще и тахикардию.       — Еще как-нибудь поработаем вместе? — спросил Паша, не переставая мягко улыбаться и при этом смотреть на рейнджера так, словно тот был по меньшей мере всем его миром. Артём надеялся, что Павел разрывал их поцелуй с той же неохотой, что испытал он, выпуская того из рук. Но несмотря на боязливую мысль, он и сам теперь улыбался от уха до уха.       — Обязательно…       Какие бы сомнения и вопросы относительно Паши и его прошлого у него ни оставались, он с легкой душой забыл абсолютно про все. Ведь настоящее — важнее. И пока оно обещало им только счастье.