Отпустить, нельзя оставить

      И Артём действительно был счастлив. С того злополучного задания они с Павлом стали практически неразделимы. Пашино «как-нибудь» в отношении их совместной работы с подачи Ульмана, небольшой помощи в уговорах полковника от Сэма и совсем уж неожиданного со стороны Мельника жеста доброй воли превратилось в «почти все время». К тому же Орден от этого, на скромный и ничуть не предвзятый взгляд Артёма, только выиграл. Потому что они с Пашей сработались идеально, как если бы всю жизнь до этого прикрывали друг другу спины. Любое задание, за которое они брались, было обречено на успех. В кои-то веки даже Мельнику не в чем было его упрекнуть: работа выполнялась их дуэтом безукоризненно, быстро и чисто. Никого, кроме самого Артёма, эта взятая точно из воздуха феноменальная слаженность, казалось, не удивляла. Разве что Паша, смеясь, как-то обронил на это его наблюдение вслух, что они, видно, просто были созданы друг для друга, даже не подозревая, как сильно отозвалась эта брошенная вскользь фраза в сердце по уши влюбленного рейнджера; а Ульман со вздохом притворной досады шутил, глядя на то, как его друг витает в облаках больше обычного, что он, мол, даже начинает немного ревновать.       Что-то, впрочем, не изменилось ничуть: Эд все еще оставался первым и, в общем-то, единственным, кого Артём посвятил в свою тайну. О чем последний пожалел почти сразу, потому что Эд, вооруженный новыми знаниями, в своих подначках стал невыносимее раз в десять. Тайна эта, конечно, была не только его, но скрывать что-либо от Ульмана все равно бессмысленно. Как и подобает всякому лучшему другу, Эд видел его насквозь.       — Ну и что тут у нас? История с Хантером повторяется? — как-то с ухмылкой спросил он, подловив Артёма одного; теперь это было довольно редкой картиной, поскольку рейнджер проводил вместе с Павлом почти все время. Как рабочее, так и свободное. — Еще и снова спартанец. Кто бы мог подумать, что тебя к нам так тянет?       — Клянусь, если бы у меня был шанс вернуться в прошлое, я бы не стал ни о чем тебе рассказывать! — издав сокрушенный стон, Артём запульнул в смеющегося друга скомканным листком бумаги, но тот, предвидя что-то такое, вовремя увернулся. Бумажный комок остался валяться в углу комнаты, всеми забытый. Артём не спешил его подобрать — даже если бы кто-то посторонний нашел и развернул его, он бы ни за что не признал в этих неудачных каракулях набросок Пашиного портрета.       — Но у тебя его не было! — лишь сильнее развеселившись с его реакции, отметил Ульман, донельзя довольный собой. Еще бы ему таковым не быть: они оба прекрасно осознавали его правоту.       И не то чтобы новообразовавшийся тандем являлся каким-то большим событием в рядах спартанцев. В Ордене и раньше бывали случаи, чтобы пара вчерашних незнакомцев становились не разлей вода уже после первого совместного задания, но Артём ни за что бы прежде не подумал, что нечто подобное когда-нибудь может произойти с ним. Не прошло и полного месяца, как в Спарте уже каждый второй знал, что дуэт из Чёрного и Морозова неразделим, как символ на гербе их утерянной страны. И пока осведомленность окружающих на этом заканчивалась, Артём был спокоен. Ни к чему кому-либо было знать, что с каждым новым днем их с Пашей «напарничества» он словно влюблялся в того лишь сильнее. В какой-то момент он больше не мог для себя отрицать, что то, что он испытывал к своему новоиспеченному другу, уже давно перешло черту заинтересованности и даже стоявшего на ступень выше влечения. Это была самая настоящая любовь. Та самая, о которой когда-то писали в книжках столь многие: от великих классиков до посредственных любителей (и Артёму не стыдно признаться, что парочку представительниц жанра как от тех, так и от других доводилось читать и ему). Он узнал это чувство спустя столько лет, хотя не по примерам из книжек. Просто оно не стало для него чем-то новым. Всех этих пресловутых «бабочек в животе» он уже когда-то переживал из-за Хантера. Но теперь все было лучше, намного лучше. Впервые за всю его жизнь любовь оказалась взаимной.       Поверить своему счастью (называть это удачей не хотелось даже мысленно) все еще было непросто, несмотря на то, что прошел почти целый месяц с начала их с Пашей отношений. Артём все никак не мог привыкнуть к тому, что ему в кои-то веки позволено большее, чем просто тихо вздыхать где-то в сторонке, любуясь украдкой и лишь убедившись, что никто, а уж тем более предмет этих самых воздыханий, этого не заметит. Так странно было вдруг обрести возможность практически в любой момент, если поблизости нет любопытных глаз, подойти к любимому человеку и поцеловать его, зная, что тебя не оттолкнут, осыпая отборной матершиной, а лишь крепче прижмут к себе. С каждым днем их с Пашей объятия становились дольше, а поцелуи смелее. Но дальше они пока не заходили. По просьбам самого Павла, и Артём бы покривил душой, если бы сказал, что в самый первый такой пусть мягкий, но все-таки отказ его это ну вот ни капельки не разочаровало. О причинах чужой неуверенности оставалось только догадываться.       «Не переживай, у нас впереди будет еще полно времени. Все равно ты от меня теперь хрен отделаешься, дорогой» — потому что Павел только посмеивался и словно в доказательство своих слов заключал Артёма в объятия такой силы, что у него разве что ребра не трещали. Артём не настаивал, не пытался даже. Он был счастлив и так. К тому же искренне верил, что время действительно еще придет, а потому наконец последовал кое-чьему излюбленному совету и больше «не забивал голову» подобными мелочами. Та была полна другими, более высокими желаниями и мечтами, которых лишь прибавилось с появлением новых возможностей.       Вылазки на поверхность и раньше были его самым любимым преимуществом пребывания в Ордене, но теперь, когда эти моменты свободы можно было с кем-то разделить, его стало практически невозможно загнать обратно в метро. Тем более Паша поторапливал его лишь тогда, когда фильтров оставалось ровно на возвращение к ближайшему спуску в метро, радиационный фон вокруг становился выше допустимого или если Мельник начинал откровенно материться по рации и грозить им обоим нарядами вне очереди. Во всех же остальных случаях он просто сидел неизменно рядом и со всем вниманием и редкими комментариями от себя слушал Артёма, что мечтательно размышлял вслух о жизни, которую они могли бы начать вместе под чистым небом, где-то там, где нет ни радиации, ни мутантов, ни опостылевшей ежедневной борьбы людей за ресурсы. Там, где свобода, каждое мгновение которой он надеялся прожить под руку с Пашей, чтоб вместе до глубоких морщин, до самого последнего вздоха — и никак иначе. Именно в один из таких моментов, лежа головой на Пашином бедре и любуясь вовсе не тем небом, что было высоко над ними, а тем, что сияло гораздо ниже, в чужих улыбающихся глазах, Артём в первый раз поймал себя на том, что он по-настоящему счастлив. Именно здесь и сейчас. Рядом с этим человеком. Из-за этого человека. Его Паши…       Щекотное ощущение в груди не ослабевало даже несмотря на то, что радиоприемник стабильно продолжал выдавать механический шум вместо столь желанных им трансляций других выживших. Тогда он еще не знал, что эти мечты несбыточны вовсе не из-за убежденности окружающих в том, что за пределами Московской подземки нет жизни.

***

      Артём смотрел на костер, вполуха следя за болтовней напарников по дозору. Хоть и отлично знал, что ничего нового он не услышит. Байку о Невидимых Наблюдателях ему довелось послушать уже столько раз, что впору было начать самому нести эту легенду по всему метро — не зря ж с подачи товарищей уже выучил наизусть. Да только кто в Москве еще не знает о ней? Если даже детвора взяла привычку разыгрывать сценки, распределяя между собой роли властителей и преданных им последователей. Как-то раз Артём решил задержаться, чтобы понаблюдать за этим забавным представлением. Кажется, это было на Рижской. Мальчуган лет шести, в тот момент вообразивший себя современным подобием Бога, с важным видом восседал на ящике, свысока взирая на свою паству из таких же бледнолицых малявок и громким, еще не сломанным звонким голоском отдавал им приказы, за исполнение которых сыпал обещаниями всяческих благ вплоть до восстановления прежнего миропорядка. Последнее слету давало понять, что даже если Невидимые Наблюдатели и существовали, представление о них у некоторых жителей метро находилось от правды так же далеко, как обещания этого заигравшегося мальчишки — от исполнения. Что являлось одной из причин, почему Артём верил в эти таинственные личности не больше, чем в самого Бога. Во что он верил, так это в мутантов — созданий, которые еще лет двадцать назад показались бы какому-нибудь атеисту, как бы он ни ратовал за науку, даже нереальнее какого-то там всемогущего мужика в облаках. Но вот они есть, вполне себе реальные, с реальными зубами и когтями, движимые таким же реальным чувством голода. И убивают они совсем не понарошку как детишки со станций, решивших на сей раз разыграть сценку сражения. После их нападения никто обычно не поднимается, обиженно надув губы и жалуясь, что Вася стукнул его слишком больно, или что он выбыл из игры слишком рано и вообще нечестно, потому что подножки ставить нельзя. Аккомпанементом такой «игре» служит не веселый детский смех, а крики боли, стоны и хрипы за миг до конца.       Мутанты захватили новый мир и теперь на правах хозяев пожирают в нем все живое, что не успело спрятаться, должно быть, уверенные, что и оно принадлежит им, раз имеет наглость бегать по их территории. А Бог как не показывался в день падения ракет, так и не показывается до сих пор. Его не было и раньше: ни в один из прежних трагических дней для человечества, ни в одну из многочисленных войн, где он мог бы если не помочь, то хотя бы разразить небо в гневном требовании прекратить бессмысленную резню, пусть даже начатую ему в угоду. Что ж удивляться, что его нет и теперь? Видимо, даже конец, казалось бы, им же созданного света не является для него весомым поводом навестить своих детей. Раз уж он не удосужился помочь и в самом малом, не смог хотя бы ответить на их вопросы, которых изрядно накопилось за последние двадцать лет. И главными из них оставались: где и по какой причине он прячется, когда в нем нуждаются как никогда прежде; как он мог допустить этот кошмар; и неужели ему просто стало стыдно за то, что недоглядел, вот и не показывается?       Нет, лишь укреплялся во мнении Артём, провожая усталым взглядом взметнувшуюся от костра особенно яркую искру, одних Невидимых Наблюдателей явно будет недостаточно, чтобы разгрести весь этот бардак. Будь они хоть стократно реальны и столь же многочисленны.       И дело даже не в том что исстрадавшийся земной шар уже не подлежит ремонту ограниченных в возможностях человеческих рук. Просто Невидимые Наблюдатели, будучи такими же обыкновенными людьми, бессильны в избавлении человечества от его главных пороков — злобы и зависти. Тех самых, что испокон веков заставляли людей со всех концов света грозить друг другу оружием и стремиться уничтожить все, что не удалось подчинить или заполучить себе. Тех, что и погубили прежний мир. А природа еще возьмет свое, в этом сомневаться не приходится. Просто случится это не сразу. Пожалуй, за сотню-другую лет, когда люди окончательно вымрут как вид, дав планете спокойно вздохнуть. Адаптироваться под новых хозяев, преобразиться так, что даже вернувшийся со своего бессрочного отпуска Бог не узнает собственное творение. Кто знает, может, ими уже давно стали черные мутанты, а они, люди, и не заметили за своей нескончаемой грызней.       Точно так же, как Артём не заметил появления вышеупомянутых в тоннеле, слишком глубоко погрузившись в безрадостные философские размышления. Его отрезвила не то автоматная очередь практически над самым ухом, не то все же рука стрелка, в перерыве между пальбой тормошащая его за плечо с такой силой, что это должно было быть больно. Но почему-то не было.       — Вставай, Артём! — стрелок кричал, чтобы перебить своим голосом грохот автоматов и ругань двух других дозорных. Но к растянувшемуся на вечность моменту, когда Артёма наконец отпустило странное наваждение, что сделало с явной неохотой, до последнего цепляясь липкими щупами до его подернутого дымкой сознания, сквернословов стало на одного меньше. Тот, второй, лежал поперек шпал с пробитой головой, на которую пришелся удар черной как смоль лапы. Первый все еще боролся за жизнь и пытался отбиваться, даже когда эта самая лапа уже сомкнулась на его горле, поднимая тело едва ли уступавшему мутанту в росте и весе мужчины, словно пушинку. Но тщетно. Не прошло и минуты, как он перестал беспомощно дергать ногами, обмяк и затих, последовав за своим товарищем. Причем, не только в фигуральном смысле на ином, духовном уровне, но и самом буквальном, поскольку рухнул мертвым грузом прямо на его бездыханное тело. Закончив с ними, но явно не утолив жажду крови, существо медленно повернуло свою жуткую морду к Артёму, вероятно, выбрав того своей следующей жертвой.       Однако рейнджер был не согласен с этой ролью. Он вовремя очнулся от транса, дрожащими руками снял автомат с предохранителя и, действуя на опережение, выстрелил. Грохот возобновился. Пули прошили тушу мутанта насквозь, вгрызаясь в смолисто-черную плоть с характерным чавкающим звуком, но тому было как будто все равно. Он даже не пошатнулся от инерции, в движение его привела собственная воля. Его правая лапа вытянулась вперед, обхватила ствол Артёмовой винтовки и с нечеловеческой силой дернула ее на себя, отбрасывая оружие в сторону. Обезоруженному, застывшему в ужасе рейнджеру, должно быть, с перепугу почудилось, что сразу после этого мутант что-то произнес. Нет, не что-то. А имя. Его имя. Голос, ворвавшийся в его мысли, на человеческий походил смутно, но не казался враждебным. Хотя от одного его звучания у Артёма кружилась голова, которая снова начала соображать туго и жутко неохотно.       К счастью, мутант не смог воспользоваться его дезориентированностью, так как сам допустил ошибку, приблизившись к человеку вплотную. И сразу сделал еще одну, потому что не придал значения отблеску костра, отразившегося в лезвии ножа, который Артём выхватил точно из ниоткуда. За эти ошибки он поплатился жизнью. Холодное оружие оказалось неожиданно эффективнее огнестрельного. Лезвие вошло мутанту в один из его огромных черных глаз по самую рукоять, дрожащую от напряжения ладонь рейнджера окропила кровь. Черная, как ему показалось в первое мгновение, когда она ошпарила ему кожу, словно кипяток. Самая обыкновенная красная, как выяснилось, когда Артём повернул руку ладонью вверх. Свет от костра осветил страшную правду. Заставил с замиранием сердца опустить глаза и впервые с начала атаки по-настоящему посмотреть. Он знал, что увидит, еще до того, как в поле зрения попала пара ног. Но это знание не помогло сдержать отчаянный крик, не остановило слез злости и бессилия, скатившихся по бледным от пережитого ужаса щекам. Там, где мгновением ранее рухнула туша сраженного им двухметрового чудовища, лежал самый обыкновенный человек. Артём узнал его против желания, не мог не узнать после стольких лет соседства на ВДНХ. Это был третий и последний дозорный. В его правом глазу торчал Артёмов нож.

***

      Артём подпрыгнул на кровати, чуть было повторно не испугавшись уже от банальной неожиданности, когда обнаружил, что в своей собственной комнате он сейчас не один. Благо, в его ногах поверх тонкого одеяла сидел не кто-то из героев его кошмара, а всего лишь Хан. Как он в принципе мог оказаться в Д6 (о существовании которого, как гражданское лицо, не должен был даже знать) было, конечно, вопросом интересным, но, зная этого мужчину, на нормальное и понятное тому объяснение можно и не надеяться. Поэтому Артём не стал даже пытаться, вместо этого потратив пару минут на то, чтобы сморгнуть остатки влаги с ресниц и подождать, пока сердечный ритм придет в норму. Хан не торопил его, молча и как будто бы даже с искренним интересом рассматривая убранство его комнаты. Изучал содержимое стола и полок, любовался видами с выцветших открыток, отчего-то на миг задержав взор на изображении Эйфелевой башни — Пашином подарке. Словом, всем своим видом пытался показать, словно он вот только что зашел сюда, а вовсе не сидел рядом с ним черт знает сколько времени, пока Артёма метало по кровати в плену кошмара, от которых он уже успел отвыкнуть за месяц блаженного спокойствия.       Одним вопросом Артём все же не мог мысленно не задаться уже из чистого любопытства: почему Хан не попробовал его разбудить? Или у него просто не получилось? Ведь по задумчивому выражению лица бродячего философа было отчетливо видно, что он если не знал точно, то как минимум догадывался о содержании его кошмаров. Впрочем, для этого не нужно было быть таинственным странником, вокруг которого всегда происходит какая-то сверхъестественная чертовщина. С того самого дня, как Артём сжег гнездовье, истребив целый разумный вид, ему почти никогда не снилось ничего другого, кроме убитых его руками. Причем, не только черных мутантов, но и людей. Если, конечно, бандитов и фашистов вообще можно было отнести в эту категорию, с чем тот же Паша охотно бы поспорил. Но все же помимо весьма сомнительных мировоззрения и выбора жизненного пути они ничем существенно не отличались от самого рейнджера.       Сухой как-то сказал ему: высокие моральные принципы не наделяют бОльшим правом на лишение кого-то жизни, Артём, они лишь позволяют яснее увидеть, почему им не должен обладать никто. Нередко именно эти слова отчима останавливали руку Артёма, заставляя спрятать нож обратно в ножны или убрать палец со спускового крючка и вместо этого щелкнуть им по предохранителю. А вот у Хантера, ставшего невольным свидетелем этой воспитательной беседы, те вызывали только усмешку. Он считал, что для бывшего солдата у Сухого удивительно миролюбивый, в чем-то даже кроткий нрав, и что такой пример для пацана, то есть его, тогда еще всего-то пятнадцатилетнего Артёма, может дорого тому обойтись. Александр на это только отмахивался, мол, зато у нас обоих будет чистая совесть. «На что она тебе сдалась в могиле?» — отвечал ему Хантер, закатывая глаза, только чтобы после этого сразу же посмотреть ими на друга с приятельским снисхождением и кривоватой ухмылкой, заменяющей ему в средствах эмоционального выражения то, что у обычных людей принято было считать улыбкой. Кажется, даже дружелюбной. Крепкая дружба столь непохожих людей со стороны казалась Чёрному чем-то невероятным. Вдохновляющим, если не сказать откровенно: обнадеживающим. Чем больше Артём наблюдал за ними (в основном, конечно, за Хантером), тем сильнее его, тогда еще совсем робкого и мягкосердечного в силу юного возраста, влекло узнать, был ли его отчим исключением из правил, или же Охотник при всей своей суровости не видел ничего предосудительного в том, чтобы общаться с людьми слабее его что морально, что физически, как с равными? И не просто общаться, а даже дружить…       Впрочем, это уже совсем другая история с совсем другой моралью, если она в ней вообще есть. Наивные грезы откуда-то из его прошлой жизни, когда все было как-то попроще, хотя бы потому что ВДНХ еще не находилась на грани уничтожения страшной угрозой с поверхности, а Хантер не пропал без следа и, вероятно, умер, так и не узнав, сколько по нему было пролито слез. К счастью, новая жизнь Артёма уже давно не ограничивалась в знакомствах отчимом с Хантером да соседями по станции. В ней, например, появился Хан, сидящий рядом в терпеливом ожидании его пробуждения, не похожий ни на кого, с кем Чёрному довелось столкнуться по прихоти судьбы. И если снова вернуться к предыдущей теме размышлений, убеждения бродячего философа о ценности жизни противника, казалось, колебались где-то между этими обеими точками зрения, но когда возникала необходимость решить что-то категорично, чтобы раз и навсегда, когда если не ты, то наверняка тебя — он, как и Сухой, не колебался. В метро иначе не выжить.       — Тебе снова снились черные? — его голос был как всегда глубок и ровен, а взгляд — внимателен. И несмотря на то, что под этим самым взглядом Артём неизменно чувствовал себя неуютно, он поймал себя на мысли, что действительно рад вновь увидеть старика. Хоть тот пугал его порой до чертиков.       — Странно, — буркнул Артём в ладони, которыми лениво потирал лицо, избавляясь от остатков кошмара. — Целый месяц спал спокойно, не снилось вообще ничего: ни хорошего, ни плохого. Успел обрадоваться, что все наконец-то закончилось, как оно началось опять…       — Возможно, новость, с которой я пришел к тебе, имеет к этому отношение.       Сонливости как не было. Артём отнял руки от лица и выжидающе посмотрел на Хана. Тот не заставил его долго томиться в догадках, в кои-то веки отдав предпочтение конкретике вместо абстракций:       — Я был на пепелище улья черных и видел там одного из них. Понимаешь, что это значит? Это твой шанс, Артём.       «Шанс все исправить…» — мысленно закончил за него Артём, чувствуя, как на лицо пока что несмело просится улыбка. Воодушевление Хана передалось и ему. Рейнджер откинул одеяло, засуетился. Спать уже не хотелось. Хотелось поскорее собраться и поделиться с Павлом радостной новостью. Уж он-то поймет. Никто не понимает его лучше. Он взглянул на наручные часы. Паша как раз уже должен был вернуться со смены. Увы, сегодня был один из тех редких дней, когда их не поставили в пару для очередного задания. Но что странно: инициатива принадлежала самому Павлу, зачем-то (и одному сгинувшему богу известно, каким вообще образом) выпросившему у Мельника для него выходной. Подобная забота была, конечно, приятна, но, если честно, Артём бы больше обрадовался, проведи они этот день вместе, пусть даже на работе.       Что-либо ответить Хану рейнджер, впрочем, не успел, так как в дверях внезапно появился Ульман. Вернее, он в них чуть ли не влетел, в последний момент ухватившись рукой за дверной косяк и теперь дыша так тяжело, словно бежал сюда с другого конца бункера. Но что бы такое срочное Эд ни собирался ему сообщить, присутствие третьего человека явно изменило его планы.       — Хан?! А ты что тут делаешь?! — его даже можно было назвать возмущенным данным обстоятельством, что показалось Артёму странным и оттого немного тревожным. Они ведь были друзьями, и Ульман на его памяти ни разу на Хана не срывался. По крайней мере, при нем. Что же могло настолько выбить из колеи такого весельчака, как Эд? — Час от часу не легче!       — Спокойно, Ульман, он же ничего такого не сделал, — поспешил вступиться удивленный его поведением Артём, растерянно улыбаясь.       — Ну да, всего лишь пробрался на секретный военный объект! Подумаешь, большое дело! — саркастично фыркнули ему в ответ. — Хотя какая тут, к черту, секретность? Не бункер, а проходной двор, эх…       Никакая словесная защита от рейнджера Хану, как тут же выяснилось, была не нужна. Он просто проигнорировал все нападки в свою сторону, поднявшись с кровати и как ни в чем не бывало обратившись к Ульману:       — Отведи нас с Артёмом к полковнику, Ульман, это важно.       Лицо спартанца вытянулось от такой наглости, и Артём, не сдержавшись, прыснул. Непосредственность, с которой Хан добивался своего, обескураживала. А еще это напомнило ему о владеющем тем же навыком Паше. Вот интересно, его надо нарабатывать и оттачивать всю жизнь или с ним можно только родиться? А то бы такое полезное умение и ему пригодилось. Особенно в разговорах с полковником…       — Ишь раскомандовался! — Ульман упер руки в бока, с притворной грозностью зыркнув на Хана. — Я отведу, но не потому, что вашему высочеству этого захотелось, а потому что ты должен будешь сам объясниться перед Мельником, как ты вообще здесь очутился.       — Как угодно, — пожал плечами Хан. Он был, пожалуй, единственным в Д6 человеком, которого бесполезно стращать гневом полковника. Понимая это ничуть не хуже всех тут присутствующих, Ульман вздохнул и сокрушенно качнул головой, а после вперил в Артёма выжидающий взгляд исподлобья. Намек был понятен и без этого. Один он тут еще не собрался.       — Идите пока без меня, — примирительно предложил Артём, видя, что Ульман спешит. — Я догоню вас через пару минут, мне нужно забежать к Паше.       Эти слова произвели на его боевого товарища прямо-таки магический эффект.       — Не уверен, что это хорошая идея… — будто мигом забыв о своем раздражении на Хана, Ульман весь как-то стушевался, обретя совсем уж несвойственный ему растерянный вид.       Артём нахмурился, с каждой секундой недоумевая все больше.       — Почему?       — Его у себя нет…       — Ладно, — все еще силясь понять причины сегодняшнего странного поведения друга, медленно ответил Артём, внимательно следя за его мимикой в надежде увидеть подсказку хотя бы в ней. — А где он?       Ульман оперся спиной о дверной проем и сложил руки на груди, подозрительно замявшись перед ответом. От Артёма не укрылось и то, как он, склонив голову вбок, теперь избегал его взгляда.       — Ну, скажем так, явно не в Д6…       — Ульман, хватит юлить, — все-таки не сдержался Артём, хоть ему и не хотелось давить на друга. — С ним же ничего не случилось?       — Нет. Вернее, не совсем, — Ульман, тем не менее, юлить не прекратил. — Скорее что-то случилось из-за него. Я сам пока подробностей не знаю, но… — он наконец посмотрел на Артёма с настораживающей смесью вины и сочувствия. — Это «что-то» явно нехорошее…       В этот день Артём побил, наверное, все рекорды скорости по сбору.