Отпустить, нельзя оставить

      Громкий свист Ульмана пронесся по всему цилиндру центральной шахты, привлекая к их группе внимание двух спартанцев на противоположном подъемнике.       — Эй! Я слышал, Морозов что-то натворил?! — крикнул тем Эдуард, опасно переваливаясь через перила.       Еще даже не услышав ответа, Артём уже почувствовал сердцем впившиеся в него когти острой тревоги. Спартанцы находились слишком высоко, чтобы различить выражение лица хоть кого-то, но их напряженные позы говорили сами за себя. Тот, что был в шлеме, поспешил прикрикнуть в ответ, пока расстояние между ними не увеличилось еще сильнее:       — Да походу слинял вместе с каким-то химическим оружием! Его сменщик весь штаб на уши поставил, когда обнаружил, что на складе, который его поставили охранять, полнейший бардак, а самого Морозова и след простыл! Полковник рвет и мечет! Так что если собираетесь к нему, советую хорошенько подумать!       В Артёме что-то оборвалось.       — Твою ж мать… — выругался под нос Ульман, массируя кожу между бровей двумя пальцами. Оглянулся на Артёма он почти боязливо. Не с подозрением, как наверняка поступили бы на его месте те, кто не знал всей ситуации. А Ульман знал. Знал больше кого бы то ни было. И боль в его словах невозможно было подделать.       — Мне жаль, Артём…       — Нет… Это какая-то ошибка, он не мог… — голос Артёма прозвучал не громче шепота, а сам он непроизвольно отшатнулся, чтобы тут же врезаться спиной в грудь стоявшего позади Хана. Философ не стал выказывать возмущения, только молча придержал его за плечи. Артёму была необходима эта опора. Без нее бы он, наверное, просто осел на пол из-за подкосившихся ног. — Не мог…       Его голова кружилась, Артём привалился к боку подъемника, обеими руками вцепившись в поручни. Он не сразу осознал, что тяжесть на плечах была обусловлена тем, что Хан все еще держал его, наверное, на всякий случай. Откуда-то справа доносились слова Ульмана, они звучали так глухо и едва различимо, словно сквозь толщу воды, но у рейнджера не осталось сил даже на то, чтобы повернуть голову к источнику звука. Да он и сам ощущал себя так, будто тонет: кислорода отчаянно не хватало, в ушах гулко шумела кровь, а сердце болело так, как если бы вместо этой самой крови по венам перетекало крошево разбитого стекла, раня орган изнутри. Кто бы мог подумать, что простые слова могут обладать такой силой? Такого отчаяния на грани паники Артём не ощущал, даже будучи как-то загнанным в тупик стаей голодных стражей на поверхности. Тогда его спасла его пресловутая удача, подкинув в этот смертельный закуток труп сталкера с неразорванной гранатой в подсумке. А теперь…       Теперь для спасения уже поздно. Прошлого не вернуть. От чувств, собственноручно вскормленных чаяниями и глупыми мечтами, — так просто не избавиться. Как бы ни хотелось. Может, без них ему бы не было сейчас так невыносимо больно?       Ульман осторожно тронул его руку.       — Мне жаль, — посчитал нужным повторить он. В этот раз Артём его хотя бы расслышал. Но он ничего ответил и лишь склонил голову ниже, жмурясь до цветных пятен под веками в борьбе с желанием разрыдаться. Его добрый друг Ульман. Много ли людей видело этого извечного балагура настолько серьезным? Даже Артём далеко не сразу удостоился этой чести. Хотя он, конечно, всегда знал, что Эду не чужды ни забота о близких, ни сочувствие. А с другой стороны, еще час назад он мог точно то же самое сказать о Паше. Снова ошибся в своем суждении, получается. Прямо как тогда, полтора года назад, когда он вот так же был абсолютно уверен в том, что Хантера боится даже сама смерть. Но тот оказался не таким уж и бессмертным, как Павел сейчас — не таким уж и хорошим человеком.       Испытывал ли он сожаление, когда предал ̶е̶г̶о̶ их? Испытывал ли он хоть что-то настоящее за время, проведенное в Ордене? Вину за грядущий обман? Сомнения в правильности своего поступка? Любовь…       Взгляд странно молчаливого Хана почти физически ощутимо сверлил ему затылок. Но рейнджер не мог найти в себе силы обернуться, чтобы хоть парой слов пояснить причины возникновения этой сцены. Даже если тому, казалось, и не требовалось никаких объяснений, чтобы поддержать его. Артём не мог найти силы вообще ни на что. Ни чтобы сдвинуться с места. Ни чтобы отпустить эти несчастные перила. Ни хотя бы на то, чтобы сделать пару шагов в сторону, дабы покинуть давно остановившуюся тележку подъемника. А ведь пролетом выше кто-то уже поторапливал их не самыми лестными выражениями. Артём не был уверен — он не вслушивался. В его ушах звучали отголоски из прошлого.       Это произошло всего неделю назад. Их последний совместный выход на поверхность. Но тогда Артём еще не знал об этом. Но это он.       А вот Паша… Что ж, это объясняет его странное поведение в тот день. Хотя бы то, как он ни с того ни с сего вдруг остановил Артёма перед самым подъемом, придержав за запястье.       — Постой…       Артём даже не успел поинтересоваться, в чем дело, как почувствовал легкое, практически невесомое прикосновение Пашиных губ к его. Это продлилось всего миг.       — На удачу, — пояснил Паша на теплый вопросительный взгляд. Артём расплылся в нежной улыбке и не позволил тому вот так просто отстраниться.       «Раз уж раздразнил, пусть смирится с последствиями!» — справедливо рассудил он, когда хватал удивленного напарника за плечи, чтобы в куда более страстном поцелуе прижать к двери, через которую они так-то собирались выходить. Никто тут, прочем, не возражал против небольшой задержки. Паша улыбался в поцелуй. Как и всегда.       — Моя удача и так со мной, — шепнул Артём на выдохе, когда снова открыл глаза и наконец нашел в себе силу воли оторваться от любимых губ, таких очаровательно мягких и пухлых. Если бы мог — целовал бы их вечность, наверное. Теперь бы еще где-то найти немного сил на то, чтобы отнять ладонь от Пашиной щеки. И меньше всего Артём в тот момент ожидал, что после этих его слов Павел посмотрит на него так. Как если бы…       — Я сказал что-то не так? — взволнованно спросил он, собираясь уже было виновато отдернуть руку. Не на такой прилив сил он рассчитывал, конечно...       — Нет, нет, что ты… — словно угадав его намерения, Павел с едва заметной, но ободряющей улыбкой поспешил накрыть его ладонь своей, легонько сжимая. — Я просто пытаюсь понять, чем заслужил тебя…       — Любишь же ты драматизировать, — от сердца действительно сразу отлегло, и Артём рассмеялся с облегчением. А то он уже испугался, что ненароком его обидел. — Говоришь так, будто натворил что-то ужасное.       Паша тогда ничего на это не ответил, потому теперь Чёрный корил себя за то, что не придал этому особого значения. Это сейчас он понимал, что просто изначально искал ответ не там. А ведь он его получил. Во все том же пронзительно-печальном взгляде голубых глаз. Глаз, в которые он, вероятно, больше никогда не посмотрит вновь. С другой стороны, пожалуй, даже такой исход все еще лучше, чем увидеть в них ненависть или безразличие…       Воспоминание развеялось, стоило Хану несильно, но настойчиво подтолкнуть Артёма вперед. Сопротивляться тот не стал, не поднимая склоненной головы, позволив другу вести его. Неважно, куда. Сейчас Артём бы с одинаковым равнодушием обнаружил себя что в командном центре наедине с разъяренным полковником, что в гнезде демона. Одно и то же, если задуматься. Следовавший за ними мрачной тенью Ульман предложил на выходе:       — Давай обратимся к полковнику за подробностями…       Уже за их спинами под чье-то ворчливое «ну слава тебе, Господи!» подъемник с механическим скрипом пополз обратно наверх. Каждый последующий шаг давался рейнджеру со все большим трудом. Он не хотел подробностей. Его пугало, что еще те могут раскрыть.

***

      Атмосфера всеобщей напряженности в штабе была столь плотной, что ее почти можно было потрогать руками. Трое мужчин едва успели переступить порог, как в одного из них, самого подавленного на вид, уже прилетело обвинение.       — Ну что, Артём, доволен? — полковник бесновался, расхаживая от одной стены стеклянной коробки штаба к другой, подобно плененному стражу. Остановился он только для того, чтобы ткнуть рейнджера пальцем в грудь. Не настолько сильно, чтобы причинить боль, но все еще ощутимо. И чисто по-человечески обидно. — Куда ты вообще смотрел, а?!       Помимо вышеупомянутых в кабинете было еще пятеро прекрасно знакомых ему спартанцев. С замиранием и без того агонизирующего сердца Артём осознал: здесь собрались почти все его боевые товарищи. Словно Мельник планировал устроить показательный суд. Или казнь. Идиот с задумчивым видом сидел за столом, положа на него сцепленные в замок руки, соседствующий стул занимала Анна, что явно не могла определиться, испытывать ли ей растерянность от сложившейся ситуации или все-таки раздражение, поэтому выражение ее лица застыло в чем-то среднем. Князь и Алёша неловко топтались у стены чуть поодаль, почти у самых дверей, перешептываясь между собой и больше смотря в пол или исподлобья на полковника, чем на Артёма. Должно быть, выволочку от Мельника получили и они, и теперь им тоже было стыдно, что они точно так же не смогли разглядеть истинную натуру того, с кем успели даже подружиться за прошедший год. Сэм молчаливым изваянием стоял на своем привычном месте, бросая из-за плеча командира сочувственные взгляды. Так на него в принципе поглядывали все присутствующие, даже колючка Анна. Никто, однако, не решался вмешиваться, когда полковник в таком подвешенном состоянии.       «Бедный, глупый, доверчивый Артём…» — читалось в их глазах. Словно он один единственный среди всех спартанцев проводил с Пашей время! От этих взглядов только сильнее хотелось исчезнуть, вот прямо сейчас взять и перестать существовать. Тогда и у полковника сразу станет меньше поводов выходить из себя. А он больше никогда не испытает боли. Все останутся в выигрыше, разве нет?       Артём судорожно вздохнул, сложив руки на груди в иллюзии защиты и опустив взгляд в пол. Он защищался не от Мельника. Напротив — его злость бодрила, ужасно хотелось перенять ее у него вместо этой проклятой апатии, накрывшей его с головой окончательно именно в этой комнате, где собрались многие его друзья из Ордена. Ведь куда больнее ранили их взгляды, чем справедливые претензии Мельника. Артём не мог винить полковника за пренебрежение к его чувствам, пусть в глубине души хотел этого, потому что даже в своем разбитом состоянии он не переставал помнить: в мире есть гораздо более важные вещи, чем мы. На кону стояло нечто большее, чем чувства глупого влюбленного парня. Секретность Д6. Безопасность его друзей и товарищей. А может, и всего метро…       — Товарищ полковник, ну при чем тут он? — не иначе как возомнивший себя бессмертным Ульман внезапно вклинился между ними, словно хотел загородить собой Артёма от полковничьего гнева. — Мы все тоже хороши! Разве нет? — он обвел взглядом всех собравшихся, ища поддержки. Большинство ребят синхронно закивали, недовольно поджавшая губы Анна пожала плечами, а Идиот просто тяжело вздохнул, неуютно поерзав на стуле. — Вот видите! Ни вы, ни я, ни кто-то другой из ребят тоже не заметили подвоха. И это не удивительно. Морозов не какой-то там перебежчик, а внедренный агент. Причем, явно опытный. Что тут с Артёма спрашивать? Он же еще совсем зеленый пацан — о шпионах максимум в книжках читал. Такому мозги запудрить легче легкого! — не то вступился, не то опустил его друг. Артёма бы это даже позабавило, если бы не обстоятельства и тот факт, что все его мысли теперь занимал один единственный вопрос, лишивший собравшегося было ответить Мельника права первого голоса:       — В какую сторону он сбежал?       — Артём… — шикнул на него Эд из-за плеча.       Ну прямо как родитель, прервавшийся на середине важного разговора с просьбой не вмешиваться во взрослые дела. Ему явно не понравились намерения, которые он прочитал в этом вопросе еще до того, как Артём хотя бы подумал о том, чтобы озвучить их для всех присутствующих. А теперь у этого и смысл отпал. Направленный на него взгляд Мельника был столь же хмур, но уже по той причине, что Артём вдобавок к своей оплошности еще и имел наглость его перебить. Однако за это он предъявлять почему-то не стал, ответив рейнджеру с меньшим раздражением, чем прежде:       — В восточный выход. Это один из самых близких путей в большое метро.       Он едва слышно выругался, сокрушенно покачав головой. Должно быть, Ульман нашел правильные слова. Иначе почему их суровый командир так быстро смягчился?       — Морозов явно знал, что делает. Готов поспорить, этот ушлый засранец уже выучил все пути, входы и выходы из Д6 наизусть, — обе его руки сжались в кулаки в бессильной ярости. Что ж, вот и ответ заодно с хоть каким-то положительным изменением: Мельник просто переключил свою злость на истинного виновника произошедшего и уже не так очевидно пытался испепелить бедного рейнджера одним взглядом. При следующем обращении к Артёму он даже звучал гораздо спокойнее, чем в начале:       — Группа перехвата выдвинулась за ним минут двадцать назад. Если поспешишь, может, еще нагонишь их.       Артём кивнул, пробормотал неловкое «спасибо» и резко развернулся на пятках.       — А если сможешь притащить обратно предателя или хотя бы посмертно вырвать этот чертов контейнер из его холодных пальцев, я, так уж и быть, забуду о твоем промахе, — донеслось ему в спину, как приговор.

Приговор Паше.

      Глупое сердце пропустило удар. Но Артём, пораженный намеком, к своей чести, не остановился, а только на миг сбавил шаг. Этого хватило, чтобы не врезаться в стоявшего прямо перед дверьми Хана уже во второй раз за последние полчаса. Однако тот не спешил отойти с дороги. Артём с мольбой заглянул в его глаза. Те как обычно смотрели с беспристрастной внимательностью, изучающе. Словно Хан всегда видел на лицах людей нечто большее, чем внешние черты с эмоциями. Видел и делал соответствующие выводы.       — Хан, пожалуйста, давай… Давай позже это обсудим, хорошо? — попросил Артём, жалостливо ломя брови. И даже рискнул признаться, но уже гораздо тише, чтобы услышал только он. — Это очень важно для меня. Важнее, чем черные, понимаешь?

«Важнее, чем все.»

      Хан еще какое-то время продолжал молча смотреть на него одним из этих своих нервирующих долгих взглядов, по которому невозможно было прочесть вообще ничего. А потом все-таки отошел в сторону, пропуская рейнджера вперед с последним напутствием:       — Пусть так. Решение всегда было только за тобой, и я не стану от тебя что-либо требовать. Но помни: вторые шансы даются нечасто. Надеюсь, этот человек стоит столь неравного обмена.       «Даже если и не стоит, даже если обмен неравный…» — с горькой иронией думал над его словами Артём, что уже на всех парах мчался «этому человеку» вслед. — «я просто не могу иначе».

***

      Бойцы у восточного кпп даже не спросили, куда он направляется, сразу врубая механизм открытия двери, едва завидев бегущего в их сторону Артёма. Вот интересно, Павла они пропустили так же легко? В Ордене ведь нет строгого запрета на выход, проверки проводят только при входе. Хотя теперь его, наверное, введут…       А еще он как-то недооценивал степень осведомленности спартанцев за пределами его близкого круга, и про их дуэт без преувеличения знал уже весь Орден, раз его даже не стали ни о чем спрашивать. Еще час назад это открытие его бы просто смутило, и Павел, что точно шел бы в этот момент рядом с ним при любых других обстоятельствах, нашел бы эту его реакцию забавной и даже милой. Но теперь оно стало лишь дополнительной причиной душевной агонии. Потому что Артём больше не знал, чему верить. Все Пашины слова, реакции и действия могли быть просто игрой. И именно ради того, чтобы выяснить наверняка, Артём бежал навстречу тому, кто вполне мог дать ему этот ответ в форме пули, выпущенной ему между глаз. А что? Неплохой способ сэкономить на разговорах время, которого он и так потратил непомерно много на одного наивного дурачка.       Примерно в таком духе накручивал себя Артём, испытывая на прочность дыхалку, сбивая ноги в надежде нагнать бывшего напарника, пока не стало слишком поздно, и пару раз даже чуть кубарем не покатившись по шпалам монорельса сам, когда снова споткнулся о выступавшие из земли «долбаные деревяшки». Думал о наихудшем из исходов их встречи он, разумеется, не специально. Дурные мысли обычно не спрашивают разрешения перед тем, как вторгнуться к тебе в голову. Тем более когда у тебя есть все основания тревожиться.       Дополнительную сложность создавало еще и то, что освещенный отрезок железнодорожного пути вскоре остался позади, из-за чего бегущему сквозь кромешную темноту рейнджеру оставалось полагаться только на свой фонарик, да ориентироваться на настораживающие звуки пальбы, неизбежно приближающиеся к нему с каждым пройденным метром. Артём надеялся, что стрельба идет хотя бы не прямо в тоннеле. Но раз уж ни одна пуля пока ни разу не просвистела у него над ухом, а эхо было совсем слабым, значит, удача покинула его не окончательно. Это обнадеживало. Все-таки было бы чертовски глупо погибнуть еще на подходе, тем более таким дурацким образом.       Звуки стрельбы теперь звучали совсем близко. И заметно реже. Что значило одно из двух: либо у спартанцев заканчиваются патроны, либо у Павла — противники…       Убежать он успел недалеко. Видно, в Д6 вовремя спохватились, поэтому на полустанке примерно в трех-пяти километрах от базы спартанцам все же удалось его прижать. Теперь Морозов засел на лестничном пролете и отстреливался. Будь Артём более черствым, он бы даже позлорадствовал над его незавидным положением. Выход на поверхность находился у Паши буквально за спиной. Открытый. Он мог легко улизнуть туда — и ищи его потом как хочешь в этих бесконечных свободных пространствах старого мира, пока не растратишь последние фильтры. Один единственный пролет отделял его от свободы и успешного завершения его чертовой миссии, в чем бы та ни заключалась. Если бы не одно серьезное «но»: сам участок поверхности представлял из себя непреодолимое в его случае препятствие. Артём отлично помнил карту и Паша очевидно тоже, иначе бы не торчал здесь до сих пор. А лежал бы уже мертвым несколькими метрами выше…       Потому что на карте именно этот выход, располагающийся близ Садового кольца, был отмечен жирным желтым пятном, почти сливающимся с цветом бумаги самой карты. И хорошо, что оба знали о том, что на нарисованной на обратной стороне легенде этим цветом было принято обозначать участки высокого радиационного фона. В день падения ракет рядом с этим местом разорвался один из снарядов, призванный нарушить дорожное сообщение магистрали и затруднить проезд военной техники. Химический яд пропитал атмосферу и почву, россыпь остовов хоть как-то сохранившихся после взрыва машин до сих пор фонили так, что счетчик Гейгера трещал там как одержимый, а слабые приборы попросту ломались от нагрузки. И даже здесь, достаточно глубоко под землей, он предостерегающе потрескивал в некоторых участках. Даже мутанты обходили это место стороной. Радиоактивное пятно расползалось минимум метров на триста во всех направлениях.       Конечно, можно было рискнуть и пробежать, если ты безумно глупый или в той же степени отчаянный (а что-то подсказывало Артёму, что Морозов был как раз из последних), но и то — такие эксперименты следовало проводить исключительно в изолирующем костюме. Их стандартное спартанское снаряжение хорошо защищало от многих типов урона, но не могло похвастаться тем же в отношении разъедающей все живое радиации. Для нее у Ордена были заготовлены отдельные специальные костюмы. Каждый из них был наперечет и выдавался под роспись лишь по согласию полковника, после совещания с полисовскими учеными лично решающего, на какие задания их целесообразно брать. Поэтому даже такой находчивый засранец, как Морозов, вряд ли бы успел перед побегом обзавестись одним из них. Значит, Павел оказался в тупике. И единственный выход из него ему преграждали вчерашние товарищи. Так что у него не было иного выбора, кроме как избавиться от преследователей радикальным, но самым эффективным способом, иначе в таком узком тоннеле он легко мог поймать пулю в спину. Проще говоря, всех их нужно было убить.       И Артём что-то начинал серьезно сомневаться, что его хоть сколько-то мучила совесть за этот выбор. Ведь Мельник отправил в погоню пятерых бойцов. А в живых рейнджер застал лишь одного, сейчас прижавшегося спиной к колонне, служащей ему укрытием.       «Вот тебе и «один спартанец стоит пятерых красных»» — невесело усмехнулся про себя Артём, малодушно радуясь, что в агрессивно-алом пламени горящего на земле фальшфейера он не мог получше разглядеть лица убитых и следовательно кого-то из их обладателей узнать. Тени на них создавали жутковатую иллюзию давнего разложения, заостряя носы и скулы, углубляя провалы глаз до черноты. Как будто их тела лежали тут месяцами, или какому-то психу просто взбрело в голову переодеть скелеты в спартанское снаряжение. И да, в том, что Павел отнюдь не с Ганзы, а с Красной Линии, рейнджер убедился окончательно именно в этот самый момент. До него в голове роились лишь неприятные догадки, списываемые на паранойю. Жаль, в итоге они оказались правдой. Ведь только красные способны отбиваться вот так неистово, как загнанные в угол звери. Только они готовы пойти ради своих целей действительно на все, не обременяясь ни моралью, ни совестью. Морозов доказал ему это на собственном примере. Для любого другого человека это стало бы веским поводом насторожиться. Может, даже отступить. Чтобы, разумеется, позвать подмогу, а не сбежать — спартанцы никогда не бегут с поля боя и не пасуют перед опасностями. Но не зря же Паша постоянно хвалил его «геройское бесстрашие», как он в шутку любил его называть. Уж что-что, а это в его речах наверняка было совершенно искренним.       Так что Артём дождался окна между выстрелами и незамеченным для обоих стрелков юркнул за укрытие к спартанцу.       — Вот же гад! — прошипел тот, прижимая ладонь к плечу. Артём не сразу понял, в чем дело, пока не обратил внимание на расползающееся по ткани пятно. Оно тоже казалось черным в алом освещении уже догорающего факела, хотя на самом деле их цвет был одинаков. Только сейчас при такой темноте заметив возле себя рейнджера, спартанец вздрогнул от неожиданности, но, признав в нем своего, рявкнул:       — Парень, ты с ума сошел?! Не высовывайся!       Однако же сам данному совету смутно знакомый Артёму боец следовать что-то не стал, раненной рукой потянувшись сначала к поясу за вторым фальшфейером, а после, почему-то резко передумав бросать второй факел, — к спусковому крючку автомата. Пара секунд форы ему не помогла. Спартанцу хватило мгновения, чтобы словить пулю в голову, которую он имел неосторожность высунуть из-за укрытия для более точного прицеливания. Она попала точно в прорези для глаз в его шлеме. Смерть была мгновенной. Артём пораженно отшатнулся, отчасти для того, чтобы тело еще миг назад живого мужчины не рухнуло прямо на него. Малодушно меж тем надеясь, что в этом не было его вины, хоть он и отвлек внимание бойца на себя. Хорошо этого никто не видел, не то наверняка сочли бы за сообщника. А ведь не он тут палил по своим!       Стоять вот так было рискованно. Теперь колонна прикрывала его не целиком. Но Артём не собирался ждать ответной реакции, чтобы проверить, насколько хорошо Паша различает лица в свете сигнального огня. Тем более он и так стоял в тени колонны, что отнюдь не способствовало видимости.       Предусмотрительно пока не высовываясь из укрытия, он крикнул:       — Павел!       То, что ему в ответ не раздался грохот автоматной очереди или хлопки выстрелов из любимого Пашиного револьвера, вселяло надежду на начало диалога. Однако, поскольку факел вскоре погас, и противное шипение прекратилось, а полустанок погрузился обратно во мрак, почти целую минуту вокруг было тихо, как в склепе. Разбросанные по полу тела и почти кромешная темнота лишь усиливали эту ассоциацию. В накрывшей их зловещей тишине рейнджер мог слышать собственное дыхание, все еще отрывистое и тяжелое после бега. Но больше ничего. Ни шуршания крошки потрескавшейся во время стрельбы плитки под ногами, рискни Паша прокрасться мимо, ни какого-либо иного движения. Если бы Чёрный не знал про опасность на поверхности, подумал бы, что Морозов уже не здесь. Но сбежать тот не мог. С таким же успехом лестница позади него могла вести в стену. Путь на свободу все еще один. И пролегает он через Артёма.       Тот нервно сглотнул, понимая, что вот он. Момент, которого он ждал и в то же время боялся. Сейчас все решится. Либо кто-то из них сегодня присоединится к братской могиле под ногами, либо бывшие напарники все-таки смогут договориться. Третьего не дано.       — Мельник послал на подмогу тебя одного, хех? — в голосе Паши отчетливо слышалась усмешка. Но она была какой-то странной. Натянутой, будто каждое слово давалось ему с трудом. — Старик меня недооценивает… Даже обидно, если честно!       Неужели его ранили? Артём тряхнул головой, разозлился на себя за беспокойство, которое вдруг ощутил в ответ на это предположение. Даже если и ранили, какое ему дело? Тем более здесь и сейчас, когда совсем рядом лежат пятеро его братьев по оружию. И они уже не просто ранены. Они мертвы. А он куда больше беспокоится о благополучии того, кто их убил! Безумие какое-то!       Могло показаться, что он дерзит, просто чтобы рейнджера позлить, но тот каким-то шестым чувством догадывался, что на самом деле кроется за этим вопросом. Павел прикидывал свои шансы. Ему нужно было убедиться, что посланный за ним Мельником «хвост» наконец-то отрезан. Ну, за исключением последнего входящего в него человека.       — Что ты такое несешь?! Ты хоть сам себя слышишь? — удрученно воскликнул Артём, тщетно пытаясь разглядеть в этой темноте хоть что-то, кроме очертаний вещей. И то удавалось лишь благодаря парочке растущих в углу биолюминесцентных грибов. — Мы тебе не враги! И Красной Линии — тоже! Зачем ты это делаешь?       — Артём… — наконец отбросив браваду, Павел будто вложил в этот тяжелый вздох всю усталость последних месяцев и спросил с каким-то смирением. — Вот какого хрена ты тут вообще забыл?       Поразмыслив, Артём, медленно наклонился к лежащему в его ногах бойцу, не спуская попривыкших к темноте глаз с чернеющего провала на лестничную клетку, в котором ему почудилось какое-то движение. Из-за пояса спартанца он на ощупь вытащил тот самый неиспользованный факел.       — Неужели ты всерьез думал, что я буду сидеть сложа руки после того, что ты сделал?       — Я всерьез думал, что тебе хватит мозгов сюда не соваться! — съязвил Павел, повысив голос. — Помереть захотел?!       — Да! — крик Артёма отскочил от стены и эхом сбежал в тоннель. Губы дрожали, а в глазах предательски пекло, когда одновременно с этим ответом рейнджер резко выпрямился и практически отшвырнул факел на пол.       Немного прокатившись вперед с характерным звуком, пластиковый цилиндр остановился, врезавшись в неожиданное препятствие. А именно — Пашин ботинок, тут же несильно оттолкнувший факел в сторону, чтоб не мешался под ногами. Значит, Артёму не показалось, что его голос стал звучать ближе. Павел уже когда-то успел выйти из укрытия и теперь стоял всего метрах в пяти от него. В руке он сжимал револьвер, но сама рука пока была опущена. Он молчал, что в пору было записывать в собственные достижения — мало кто был способен одним словом лишить этого человека дара речи. А вот Артём смог. И не собирался на этом останавливаться.       — Это именно то, чего мне хотелось, когда я впервые услышал о твоем предательстве! — откровение далось ему легко, но не то чтобы он надеялся пробудить им чужую совесть. Нужно было только увидеть реакцию. Хоть какую-то, кроме холодного, пугающего больше перспективы словить пулю между глаз безразличия. — Если тебе вообще интересно…       Шипение фальшфейера дико раздражало и без того взвинченного Артёма, но благодаря ему он хотя бы мог судить по выражению Пашиного лица, как на нем отразились его слова. Если только тот его вновь не разыгрывал. Но прежде, чем Морозов успел что-либо сказать, Артём потребовал ответ на вопрос, который волновал его гораздо сильнее.       — Все, что между нами было, — что? Тоже обман?!       — Нет. Не совсем, — без промедления, будто защищаясь, выпалил Морозов и вдруг поправил себя. — Вернее не всегда…       — Поясни.       — Скажем так, я подозревал, что тебя могут привлекать мужчины…       Артём мрачно его перебил:       — И воспользовался этим.       — Да, — вздохнул Павел, не видя смысла отрицать или хотя бы смягчать формулировку.       — Почему? — неудовлетворенный отсутствием конкретики Артём надавил снова. Ему нужно было убедиться. Услышать наконец правду. Хоть один чертов раз. Разве он и этого не заслуживает?       — Да дурак потому что, — ответил Паша, свободной рукой почесав затылок с ироничным, лишенным и намека на веселье смешком. А потом наконец-то снизошел до нормального объяснения. — Можешь считать это профдеформацией. Я, видишь ли, разведчик. А их работа, как ты, думаю, знаешь, заключается в том, чтобы наблюдать, подмечать всякие мелкие детали, запоминать их, составлять выводы, корректировать под них планы… короче. Именно это я и сделал. Сначала заметил твое внимание ко мне, понаблюдал, проанализировал, а потом сдуру решил обратить это наблюдение в свою пользу. Обзавестись союзником и все такое — обычная практика.       Чем дольше Артём его слушал, тем меньше ему хотелось продолжать. Тем сильнее в его горле затягивался комок невыносимой обиды и горечи. А Павел продолжил, и со стороны ничто не выдавало в нем хотя бы толики раскаяния за содеянное:       — Я не планировал превращать тебя в свою марионетку или еще какая подобная хрень, честное слово. Мне просто показалось, что появление приятеля пошло бы моему алиби только на пользу. Сам подумай, для чего мне могло бы понадобиться ввязываться именно в романтические отношения, когда для этой цели подошла бы обычная дружба? Ты, конечно, красавец, спору нет, но на дочку полковника все-таки не тянешь. А она при таком раскладе была бы гораздо полезнее из-за приближенности к Мельнику.       Холодный расчет бил сильнее любых злых слов, которые Паша мог бы сказать ему вместо этого. Тем более это признание прозвучало так спокойно, словно речь сейчас шла не о преданных чувствах, а о том, что сегодня будут подавать в спартанской столовой.       — Что ж сразу не сам полковник? — теперь настала очередь Артёма язвить, он не пытался скрыть обиду. С Пашиной долбаной проницательностью в этом все равно не было смысла.       — К счастью, я не в его вкусе, — Павел позволил себе смешок и покачал головой. — Мне бы не хотелось иметь дело с разгневанным Сэмом. Хотя этот вроде не хуже меня понимает, что мужики вашего командира не интересуют.       Артём даже не успел удивиться столь странному дополнению, как Паша подытожил:       — Вот как-то так и получается, что единственным, в чем я просчитался, был ты.       — Ну то есть крайним все равно оказался я! — всплеснул руками Артём.       — Понимаю, что это сарказм, но, в общем-то, так и есть. Представляешь? Целый год идеально играть свою роль, чтобы под конец допустить такую идиотскую ошибку из-за одного мечтательного рейнджера! — Павел приподнял брови, будто рассказал забавную шутку и теперь ждал на нее реакцию. Но, ожидаемо не услышав смеха, с полным смирения вздохом продолжил. — Если так подумать, это даже смешно: я хорошо тебя знаю, и о том, что тебя привлекают мужчины, я понял чуть ли не с первого взгляда, а вот о том, что я сам тоже, оказывается, к ним не так уж безразличен, мне за всю мою жизнь ни разу даже в голову не приходило. Ну, по крайней мере, к одному конкретному мужчине…       Артём сложил руки на груди, скептически выгнув бровь.       — Снова заговариваешь зубы?       — А смысл? Нет, Тёма. Сейчас — нет. Хотя хотелось бы, конечно, соврать и на этот счет, — грустно улыбнулся Павел. — Как было бы проще… и мне, и тебе.       Артём опустил глаза в пол и тихо не столько даже спросил самого Павла, сколько подтвердил собственные опасения:       — Значит, ты все-таки жалеешь…       «О нас» повисло в воздухе, слишком очевидное, чтобы была какая-то необходимость проговаривать это вслух.       — Да, — согласился тот ну слишком легко. И это било больнее всего. — Я жалею.       Сколько бы Артём ни готовил себя к этому ответу, его старания ничего не стоили.       Было все так же больно.       — Жалею, что все должно закончиться вот так, — подняв револьвер на уровень бесконечно печальных зеленых глаз, Паша взвел курок. Игра теней в алом зареве факела придавала ожесточенности чертам его лица, но голосу оной уже не хватило. Этот голос, усталый и парадоксально мягкий для ситуации, просил, а не требовал. — Отступи, Артём. Мои люди уже недалеко и они не станут мило болтать с тобой, как я, а просто пристрелят на месте без всяких разбирательств.       Артём смотрел как будто сквозь дуло наставленного на него оружия, прямо на Павла, не обращая на опасность своего положения никакого внимания. Он не мог и не хотел в это верить. Должно быть, зрение и слух сговорились, чтобы обмануть его ради потехи. Иначе получается какая-то полная бессмыслица. Ну не мог же он сейчас в самом деле стоять подле трупа товарища, убитого, казалось, одним из своих. Паша не мог держать его на прицеле, словно они были врагами. В конце концов, Паша не мог его предать. Да и зачем ему это было делать?       …за что?       Разве он в чем-то перед Пашей провинился? Разве дал хоть повод для такой враждебности? И если все это действительно планировалось давно, аж с самого начала, неужели он, Артём, так и не стал для Павла этим самым поводом если не отказаться от своих планов, то хотя бы задуматься, так ли ему это нужно? Он вот настолько ничего не значит?       «Рыцарь пробрался в логово дракона, пронзил его в самое сердце и забрал золото, а обнаруженной там же принцессе сказал катиться на все четыре стороны» — губы рейнджера тронула слабая улыбка на этой внезапной, неуместной в обстоятельствах мысли. Ответ на главную загадку пришел слишком поздно. Настолько, что он сто раз успел о ней позабыть. А сейчас почему-то вдруг вспомнил и тут же ее разгадал. Радости или хотя бы гордости за свою хоть и запоздалую догадливость, впрочем, ему это не принесло. Не на такой ответ рассчитывал. По правде говоря, Артём надеялся не узнать его никогда — не зря же, как оказалось, воспоминание о вскользь оброненной Пашей при знакомстве фразе вызывало у него тревогу. Надеялся, что слова в этом случае были просто словами. Без дерзких намеков, без двойного дна, без какого-либо смысла. Кто же мог знать, что просто словами окажется все остальное? Только Павел. С самого первого дня. С первой улыбки, вероятно, такой же насквозь фальшивой, как и ее обладатель.       Беспомощно свесивший руки по швам Артём чувствовал себя настолько разбито, что всем своим видом будто кричал, умолял наконец прервать его страдания, мол, стреляй, я не стану сопротивляться. Идеальная неподвижная мишень.       — Ты хоть понимаешь, скольких убьет эта штука, если попадет не в те руки? — спросил он так тихо, что его едва было слышно за непрерывным шипением факела.       — Об этом можешь не беспокоиться, — Павел с какой-то даже граничащей с хвастовством гордостью демонстративно повел плечом, перетянутым лямкой рюкзака. Как будто в нем лежала дорогая редкая безделушка, а не вещь, единственным назначением которой было массовое истребление людей. — «Эта штука» в надежных руках.       — В «надежных» руках самой воинственно настроенной фракции во всем метро! — саркастично парировал Артём. — Ну, тогда переживать действительно не о чем.       — Артём, не будь маленьким, — Павел лишь закатил глаза. — Жертвы неизбежны в любой войне. Эта цена, которую мы платим за победу. Цена высокая, не спорю, но справедливая.       — Победу чего? Добра над злом? — криво усмехнулся рейнджер. — Я даже догадываюсь, на какой стороне себя видите вы.       — Как и любая сторона в любой войне, — пожал плечами ничуть не задетый его сарказмом Павел. — Можешь хоть тех же фашистов спросить, где они видят себя. Ответ тебя удивит.       В последнем Артём сомневался. Но этого говорить он не стал. С нескрываемой грустью покачав головой, он озвучил другую, более волнующую его сейчас мысль:       — Если честно, сейчас я не вижу большой разницы между ними и вами, Паш.       Хлесткую, как пощечина. Рейнджеру не было стыдно. За свое предательство Павел заслужил гораздо большее. Просто Артём был не тем, кто смог бы привести в действие более суровый приговор. Вполне ожидаемо, на столь оскорбительное сравнение Морозов отреагировал уже не так спокойно.       Он нахмурился, переложив револьвер в другую руку, повысил голос.       — Я и не надеялся, что ты поймешь, — однако злая усмешка пробыла на его лице недолго, ибо по тому сразу прошлась тень печальной задумчивости. — Хотя если бы ты присоединился к нам…       А может, Артёму эта эмоция только померещилась. Алый цвет (к которому сегодня явно прибавилось неприятных ассоциаций) дыма доживающего свои последние минуты факела ни на секунду не переставал менять окружение на свой лад. Даже безмятежные лица покойников, казалось, скалились на рейнджера в бессильной злобе за то, что он тут болтает с их убийцей, когда мог бы уже давно отплатить за них предателю той же монетой. Правда, для этого ему нужно хотя бы снять со спины автомат. Только после этой мимолетной мысли Чёрный поймал себя на одной из своих самых больших глупостей: все это время он оставался совершенно безоружным. А Паша, видимо, поняв, что он вообще такое говорит, осекся на полуслове и с досадой махнул рукой.       — В любом случае, это уже неважно.       — Еще не поздно вернуться, Паш, — он и сам не был уверен, кого из них двоих пытался обмануть. Так что смешок оказался вполне справедливым ответом на подобную нелепость.       — Скажи это ему, — Морозов кивнул на труп ближайшего к ним спартанца, и Артёму стало стыдно от осознания, что тот упомянул этих бедняг в разговоре раньше его самого. — Или кому-то из его друзей, можешь выбрать любого по вкусу. Обещаю не ревновать.       — Это не смешно.       — Вот тут я с тобой согласен. Гораздо смешнее то, что ты считаешь, будто полковник примет меня назад с распростертыми объятиями. А я что-то сильно сомневаюсь, что все пройдет именно так, даже если я на коленях приползу к нему просить прощения. Впрочем, я и не собирался.       К горлу снова подступил комок.       — Конечно, ведь тебя там совсем ничего не держит! — в сердцах выкрикнул Артём, что просто не мог больше это слушать. Да понял он уже! Понял, что Паше важнее…       Павел неожиданно смягчился. Отразившиеся в его глазах сожаление и вина казались искренними. Но Артём уже осознал, хоть пока не принял до конца, что ему вообще много что казалось в этом человеке. И как на самом деле мало он о нем знал.       — Пойми наконец: совершенно неважно, держит меня что-то или нет. Это, — Павел указал большим пальцем себе за спину, на рюкзак, — дело государственной важности. По сравнению с ним ни мои желания, ни я не имеем значения.       — Для меня это не так, — Артём рискнул шагнуть ему навстречу.       Паша же наоборот на шаг отступил и предостерегающе дернул рукой с револьвером.       — Ни шагу дальше, я серьезно. Думаешь, я не выстрелю? Тогда ты слишком хорошего обо мне мнения, дорогой, — пожурил он с кривоватой, насквозь фальшивой усмешкой. — Поворачивай назад. А еще лучше возвращайся на ВДНХ, мой тебе совет. В Д6 скоро станет жарковато.       Неужели правда испугался, удивился про себя Артём. Вот только чего?       На пробу он решил сделать еще один шаг. Однако на этот раз Паша не стал отступать. А просто выстрелил рядом с его ногой, на что Артём вздрогнул и на миг рефлекторно вжал голову в плечи.       — Последнее предупреждение, герой.       Лицо рейнджера выражало непоколебимую решимость, несмотря на то, что все внутри него буквально оцепенело от страха. К счастью, ног это не коснулось. Поэтому, игнорируя предупреждение, он сделал еще один шаг.       Выстрела не последовало.       — Остановись. Прошу.       «Последнее предупреждение» оказалось не таким уж и последним, грустно улыбнулся про себя Артём. Приятно знать, что Красная Линия убила в Паше еще не все человеческое. Пусть это лишь вопрос времени. Благо, сам рейнджер уже вряд ли застанет финальное жертвоприношение на багровый алтарь идеологии.       — Ты ведь меня хорошо знаешь, Паш, сам сказал, — его голос дрожал. Он не был уверен, что все еще от обиды, а не страха. — Как, по-твоему, я отступлю?       Потому что, несмотря на обман, кое-что о Павле Артём все-таки тоже узнал. Причем, именно сегодня. Понаблюдав, как истинный, мать его, разведчик доблестной красной армии, проанализировав. Осталось только проверить, не ошибся ли он еще и в этом. Цена большая, как Паша и сказал, но справедливая.       — Тём, пожалуйста…       Тем более когда ты не только готов, но даже хочешь ее заплатить. И что, что ему страшно просто до чертиков? Это пройдет. Пусть станет больнее. Зато — спасибо заведомо разбитому сердцу — совсем чуточку и наверняка ненадолго. Пусть он не сможет отомстить за павших товарищей. Зато точно не оставит их в одиночестве.       Артём шагнул.       Нет.       Точнее, попытался это сделать, но успел лишь поднять ногу для очередного шага.       И услышать перед оглушительным громом выстрела тихое «прости». Боль пришла позже. С задержкой. Сначала он почувствовал лишь то, как выбило воздух из легких. Все ребра в одночасье будто согнулись вовнутрь. Впились в легкие, прокололи сердце насквозь. Или это так в него вошла пуля?       Артём покачнулся и рухнул на колени. Но боль в них не шла ни в какое сравнение с болью в груди. Кажется, он слышал, как удаляются быстро шаги. Кто-то бежал. Или скорее убегал. Ах, точно. Это наверняка Паша спрыгнул на пути и теперь спешит к своим, скорее всего, даже ни разу не оглянувшись. Хех, а ведь и правда выстрелил.       Значит, он не ошибся.       Не ошибся…       В груди болело так, словно в нее врезался поезд. В ушах звенело. Моральная боль боролась с физической за право его добить. По краям зрения темнело не то от неизбежно гаснущего факела, не то от приближения столь желанной смерти. Артёму оставалось лишь тешить себя мыслью о том, что скоро все закончится. Он заплатил цену. Сделка прошла успешно. Можно отдохнуть. Нужно лишь закрыть глаза. Если удача преподнесет ему последний подарок, он, может быть, еще хотя бы разок вспомнит мамино лицо. Вот только…       Черные дали ему еще один шанс.Один из них сейчас где-то в Ботаническом Саду.       Да и ребята наверняка уже волнуются.       Еще нужно извиниться перед Ханом.       И он давно не навещал Сухого.       Ульман ждет его.       А Хантер…       Он ведь хотел для него не этого! Ну не для этого он доверил ему судьбу метро!       Артём стиснул зубы. Превозмогая боль, потянулся неохотно подчиняющейся командам рукой до рации. Та отозвалась шипением принятия сигнала, но передать послание уже не смогла. Не успела. Рука-предательница все-таки сдалась и соскользнула с нужной кнопки, тело решило, а чем оно хуже, и отказало сразу следом, накренилось вбок. Упало. Висок прошило вспышкой боли от столкновения с бетонным полом. А сам Артём так и не понял, что все-таки погасло быстрее: факел или его сознание. Мир вокруг в любом случае погрузился во тьму.

***

      Если рай или ад до сих пор существовали, Артём отказывался верить, что что-то из этого выглядит как лазарет в их бункере. Во-первых, Хан ни о чем таком не говорил. Во-вторых, иначе это просто форменное издевательство! Следовательно, он все-таки не умер. Даже если все его тело теперь отчаянно требовало как можно скорее исправить это досадное упущение, лишь бы сбежать от боли в небытие. Метод, конечно, экстремальный, зато эффективный.       Артём болезненно простонал, всерьез подумывая над этим вариантом. Болело не только тело, но даже глаза. Впервые в жизни он был не рад электрическому свету. Он прикрыл глаза рукой, пытаясь хоть как-то спастись от беспощадного чуда науки, и это внезапное движение явно напугало сидевшего рядом на стуле мужчину, что тот аж вздрогнул. Проморгавшись и немного попривыкнув к невыносимой яркости всего вокруг, Артём узнал в этом мужчине Ульмана. Своего самого лучшего друга.       — Добро пожаловать обратно в мир живых. Цветов с апельсинами не принес, прости уж, — развел руками Ульман, улыбаясь в кои-то веки не смешливо, а просто тепло. — Лет двадцать как не сезон.       — Что… — Артём прочистил осипшее горло и попробовал снова. — Что случилось?       — Твой второй день рождения, вот что. Синяк, правда, будет знатный, — буркнул уже не улыбающийся спартанец, подавая Артёму жестяную кружку с водой, которую тот с молчаливой благодарностью осушил до дна за три глотка. Эд помог ему и здесь, придержав кружку одной рукой. — Но это мелочи. После выстрела в упор ведь обычно остаются сквозные дыры, а не синяки и пара сломанных ребер. Справа, кстати. Но об этом, я думаю, ты и без меня в курсе.       Артём мрачно угукнул, не став говорить, чтобы не волновать друга в лишний раз, что по ощущениям у него как будто были сломано и правое, и левое ребро, причем, сразу от первого до последнего, а также все находящиеся под ними органы. Особенно сердце.       — Тебя спас броник и, пожалуй, твоя ненормальная удача. Потому что пуля угодила в одно из самых защищенных мест. Попади она хоть на сантиметр в сторону, — и поговорить с тобой я мог бы только через спиритическую доску. Как думаешь, Хан таскает с собой такую? — шутка осталась лишь в словах спартанца. Ни в его глазах с залегшими под ними темными кругами после бессонной ночи, проведенной в ожидании пробуждения Артёма, ни в тихом до робкой ласковости голосе ее не было. Убирая кружку обратно на прикроватную тумбу, Ульман со вздохом и явной неохотой признал:       — Как бы мне ни хотелось собственноручно придушить этого сукина сына за все хорошее, я благодарен ему за то, что он сохранил тебе жизнь.       Артём буквально почувствовал внутренней стороной адски болящей грудной клетки, как от этого ворчливого заключения его, казалось бы, сломанное сердце забилось с удвоенной силой. Но разум все еще был настроен скептически. Его уже обманули однажды. С него довольно. А дурное сердце пусть сколько угодно по тем же граблям прыгает — ему это явно нравится. Вон как беснуется!       — Как? — скорее прохрипел все еще слабым голосом, чем недовольно спросил рейнджер, приподнимаясь на локте. — Выстрелив в меня в упор?       — Во-первых, врач пока запретил тебе двигаться. Во-вторых, когда хотят убить, целятся в голову, — Ульман ткнул Артёму пальцем в лоб, как бы подчеркивая свое утверждение и одновременно с тем вынуждая рейнджера лечь обратно на подушку. Тот, выдавив из себя слабую улыбку в ответ на этот жест, вяло смахнул его палец рукой. — А ты, дурак, еще и без шлема за своим ненаглядным умчался. С расстояния в пару метров по твоей пустой головушке не промахнулась бы даже моя бабуля, упокой Господь ее душу.       — Это может быть просто… — слово «совпадение» уже повисло на кончике языке, но не сорвалось, поскольку Артём вдруг вспомнил, как в день их знакомства Павел подстрелил крысу с расстояния минимум в 20 метров. Более того: пуля попала именно в голову, они в принципе были одинаковы по размерам. Так что Чёрный решил сказать другое. Точнее спросить:       — Что с Паш… — Артём осекся, а его лучший друг, в который раз оправдывая этот статус, милосердно сделал вид, что не заметил оговорки, — Морозовым. С предателем. Его…?       — Упустили, к сожалению.       В тот момент Артём ненавидел себя за прилив облегчения.       — Ясно…       — Хотя что-то мне подсказывает, что мы еще услышим о нем.       Но еще больше — за робкую надежду, что Эд и в этом окажется прав.