I need you!

*** Они познакомились в старшей школе. Ким Соджун и Хан Джэ Хва. Соджун пришёл новеньким и с первой минуты стал сердцем класса. Высокий, красивый, с прекрасным чувством юмора, но очень добрый, теплый и искренний, он мгновенно стал самым популярным парнем в школе. Девчонки мечтали встречаться с ним, парни дружить. Он был хорош во всём. Соджун отлично учился, учёба вообще давалась ему очень легко и, казалось, он схватывал всё на лету. Он был очень спортивным, и быстро стал капитаном школьной команды по баскетболу. Занимался единоборствами, но никогда не использовал свою силу для нападения, а для защиты не приходилось - его любили абсолютно все. Джэ Хва же учёба давалась невероятно тяжело. Каждая новая тема была испытанием, с которым он не справлялся, почти каждое тестирование заканчивалось пересдачей. Друзей у него не было, девушки не обращали внимание, со спортом всё было совсем грустно. Небольшого роста, пухленький и с одышкой, он не выдерживал нагрузок, через которые проходили спортсмены, да и лень было. Вместо этого, он покупал очередной бургер с колой, и со скамейки наблюдал за бегающими туда-сюда по площадке ребятами, ненавидя их оптом и в розницу. После очередной неудачи на тестировании, Соджун присел рядом, после уроков, и с тёплой улыбкой произнёс :"Ну показывай, в чём у тебя затык? Попробуем вместе разобраться..." С этого дня Соджун занимался с ним регулярно и часами. Именно занимался, а не давал списать. Мог после уроков сидеть и объяснять одну и ту же формулу, пока у Джэ Хва не переставало пульсировать в висках. И никогда не раздражался. Ни разу Соджун не сказал: "Как можно не понимать такие элементарные вещи? Ты тупой?!" Просто терпеливо жевал яблоко и чертил новые схемы в тетради. — Спасибо, — буркнул Джэ Хва однажды, когда они вдвоём сидели в пустом классе, а за окном уже темнело. Но Соджун только отмахнулся с улыбкой: — Да ладно тебе, мы же друзья. Пойдём, поедим... Что думаешь о жареной курочке? — И, обняв друга, повёл того к выходу, собираясь угостить вкусным ужином за усердие в учёбе. Друзья. Это слово отдавалось в груди Джэ Хва странным эхом. Он должен был чувствовать благодарность, ведь парень не был обязан с ним заниматься, однако каждый раз, к каждому тестированию буквально вытягивал его на своем горбу. Но всё, что он чувствовал — это глухая, липкая зависть, которая уже тогда начала прорастать где-то глубоко внутри и стала разъедать его душу. У Соджуна было всё и давалось легко. Друзья, улыбки, девушки, оценки. Джэ Хва казалось, что всё подносится Киму на золотом блюдце. У него была жизнь, которая не царапала, а ласково обтекала его со всех сторон. Ему же каждый учебный день казался адом. Тотальным, сплошным, непрерывным адом. *** В университет они тоже поступили вместе. Вернее, Соджун поступил, а Джэ Хва влетел в последний вагон, вцепившись в его руку. И там всё повторилось до запятой. Соджун фактически учился за двоих. Курсовые, лабораторные, сессии — Джэ Хва не сдал бы ничего, если бы не ночные зубрёжки, где Соджун, раз за разом, терпеливо объяснял ему квантовую физику на пальцах. А потом появилась Наён. Самая красивая девушка университета. Тонкая, светлая, с кукольным личиком и глазами, в которых, казалось, отражалась вся вселенная. Одного её взгляда хватало, чтобы во рту Джэ Хва пересыхало, пальцы начинали дрожать, а колени подкашивались, как у школьника на выпускном. Но она, конечно же, выбрала Соджуна. Потому что Соджун всегда получал всё, что хотел. *** Они поженились сразу после универа. Юные, прекрасные, без гроша в кармане, но это не мешало им быть безумно счастливыми. И Джэ Хва был свидетелем на свадьбе. Стоял в стороне, улыбался, поздравлял, а внутри всё кипело. Почему ты, блять? Ну почему всегда тебе всё, а мне ничего? — Я так счастлив! — сказал тогда, переполненный чувствами, Соджун, крепко обнимая его. — Любимая девушка стала моей женой, мой лучший друг рядом, ну что ещё нужно для полного счастья? *** Лучший друг. Да какой я тебе лучший друг?! Какой я вообще друг?! Джэ Хва усмехнулся и сжал голову в тиски. Друзья не убивают друзей. А он убил. Они никогда не были друзьями. Но только он один, похоже, всегда это знал. Телефон разрывался, но у него не было сил говорить с кем-либо. Мужчина переключил канал. На экране — аналитическая программа, куда пригласили экспертов обсудить сенсационное ночное событие. Джэ Хва смотрел, не моргая и, казалось, забыв дышать. — …беспрецедентное покушение на семью Ким, — вещал ведущий. — На данный момент известно, что задержаны несколько человек, в том числе Чон Хосок, совсем недавно назначенный главой отдела кибербезопасности корпорации. Что вы можете сказать, господин эксперт? Пожилой мужчина в очках поправил галстук: — Удивительно другое. Ким Намджун и его брат известны своей благотворительной деятельностью. Они поддерживают десятки фондов, помогают пожилым, детям, инвалидам. У них просто не могло быть врагов в том смысле, в каком мы привыкли понимать это слово. Их просто не за что ненавидеть. — Ну... Кто ищет, тот всегда найдет. Даже повод для ненависти. Но как вы думаете, значит ли это, что заказчик — кто-то извне? Тот, кто видит только их успех? — подхватила ведущая. — На мой взгляд, скорее, это кто-то из тех, кто долго и тщательно маскировался под друга. Говорят же, что самая опасная змея — та, которую ты пригрел на груди. Джэ Хва резко вздрогнул от этих слов, как от хлёсткой, обжигающей пощёчины. На экране сменилась картинка: лицо Хосока, зафиксированное фотографами у входа в прокуратуру. Согнутый, в наручниках, с безумными глазами. — По нашим данным, один из задержанных уже начал давать показания, — продолжал ведущий. — Ожидается, что будут названы имена высокопоставленных лиц. Телефон на столе зажужжал снова. Джэ Хва не брал трубку. Он смотрел на экран, и в голове пульсировала одна мысль: Сдаст. Сдаст всех. И меня — в первую очередь. Он попытался встать — ноги не слушались. Попытался дотянуться до телефона — рука безжизненно упала на подлокотник кресла. Великий и ужасный борец с коррупцией, Хан Джэ Хва, сжался в кресле и совершенно не представлял, что делать дальше. А самое страшное было совсем не в том, что его арестуют. Хотя и в этом хорошего-то мало. Страшнее всего было то, что Соджун, даже мёртвый, оказался счастливее его. Его сыновья выросли такими, что даже совершенно посторонние для них люди были готовы жизнь за них отдать. Есть ли хоть один человек в мире, готовый так же отдать жизнь за него? Да ни одна собака даже словом добрым его не вспомнит. *** Через два года после свадьбы у пары родился первенец, Намджун. Тогда Соджун и Наён жили ещё в крошечной съёмной квартире, а бизнес Соджуна только начинал раскачиваться, и никто не знал, выстрелит ли. Наён носила старые платья, готовила на одной конфорке и ни разу не пожаловалась. Она смотрела на мужа с такой гордостью, будто он уже покорил весь мир. А Соджун… Соджун продал бабушкину квартиру и вложился в то, во что тогда никто не верил — в мобильную связь. Люди ещё пользовались пейджерами, но Соджун уже чувствовал, как мир неумолимо меняется и верил в свою чуйку, и в свой успех. А Джэ Хва смотрел на это и не верил своим глазам. Как? Да что, блять, с ним не так? Почему ему всё даётся так легко? Почему он, Джэ Хва, который пахал как проклятый, до сих пор ютится по съёмным углам и работает помощником у какого-то мелкого депутата, а Соджун, как та золотая антилопа, превращает в деньги всё, чего ни коснётся?! К тридцати пяти годам у Джэ Хва не было ничего. Ни семьи, ни денег, ни уважения. Только липкая, разъедающая душу ненависть, которую он тщательно прятал за улыбкой, приходя в дом "лучшего друга". А Соджун тем временем действительно покорял мир. Одним из первых он уцепился за интернет, который вывел его на совершенно новый уровень, и через несколько лет он стал фактически монополистом на рынке. Заводы по производству чипов, программное обеспечение. Всё, за что он брался, заканчивалось успехом. К тому времени, когда родился Чонгук, они уже жили в огромном особняке с охраной и прислугой. Но Соджун и Наён совсем не изменились. Всё такие же открытые и тёплые, и всё так же были готовы обнять весь мир. И мир так же обожал их. Все, кроме одного человека. Джэ Хва старался держаться к ним как можно ближе. Изображал лучшего друга, заезжал в гости, обнимал детей, дарил игрушки и рассказывал, как у него всё хорошо, но это было ложью. Их счастье жгло его. Их успех резал без ножа. Их дети, их дом, их любовь, их богатство, их дурацкая, бессмысленная, незаслуженная удачливость — всё это собиралось в нём в тугой, пульсирующий комок, который однажды должен был лопнуть. Он ждал. И дождался. *** Однажды, когда Намджуну было около шести, а Чонгуку не было и года, Соджун с Наён попали в мелкую аварию. Ничего страшного — просто притёрлись с кем-то бамперами. Но напугало их это до ужаса. Они вдруг поняли, что если с ними что-нибудь случится, их дети останутся круглыми сиротами. Тогда Соджун сделал фатальную ошибку, которая запустила эту бомбу с часовым механизмом. И эта бомба однажды должна была взорваться. Он оформил на имя своего лучшего друга генеральную доверенность на абсолютно все свои активы. Она вступала в силу, если обоих родителей не станет, и теряла силу, когда старший сын достигнет двадцати пяти лет. А если и старшего не станет — всё переходило младшему по достижении того же возраста. Если же не останется никого из семьи, всё доставалось ему, Хан Джэ Хва. Соджун верил, что Джэ Хва позаботится о его мальчиках, поддержит бизнес, пока они не вырастут и не окрепнут достаточно, чтобы управлять им самостоятельно. Он не умел не верить людям, потому что сам никогда не предавал. Тем более речь шла о лучшем друге. А Джэ Хва взял эту доверенность, посмотрел на подпись Соджуна и улыбнулся. Впервые за много лет улыбнулся искренне. Да что там говорить, он готов был прыгать от счастья и орать:"Моё! Теперь всё моё! Рано или поздно — всё будет моим!" Он спрятал документ в сейф и стал ждать. *** А потом случилось ещё одно чудо. Он напился в какой-то компании и начал орать на политиков. Кричал, что все кругом воры, что сажать их надо, что гниль разъела страну. Кто-то снял это на телефон и выложил в сеть. Видео завирусилось. Так, совершенно случайно, Хан Джэ Хва стал «борцом с коррупцией». Его заметили, посадили в кресло, и он быстро понял, что в этих кругах борцы с коррупцией нужны только для одного — чтобы прикрывать тех, кого нельзя трогать. А ещё он понял, что в этих кругах через одного — больные извращенцы, пресытившиеся властью и вседозволенностью настолько, что с каждым разом им было всё сложнее придумать, чем себя развлечь. И Дже Хва знал, чем их порадовать. Когда-то, работая на своего первого начальника, он поставлял ему детей. Маленьких мальчиков и девочек, которых покупали у родителей-алкашей, обещая жизнь в богатой семье и блестящее образование, или просто хватали на улице. Отработанный материал исчезал бесследно. Теперь он делал то же самое для тех, кто был наверху. Дети, охота на живых людей, предела жестокости не было вообще. И они были благодарны. А он собирал на них компромат и благодаря ему, быстро продвигался по карьерной лестнице. Из помощника уже провительственного чиновника, он меньше, чем через год, сам стал депутатом верхней палаты и для вида постоянно выдвигал инициативы по борьбе с коррупцией. Денег и власти уже хватало с лихвой, но желание отнять всё у Соджуна намертво влезло ему под кожу и остановиться он уже не мог. *** Коридор прокуратуры ночью выглядел совершенно иначе, чем днём. Днём туда-сюда сновали сотрудники и посетители, сейчас же здесь было совсем тихо. Так тихо, что даже было слышно приглушённые голоса за закрытыми дверями, словно где-то далеко работал старый телевизор, а звуки тонули в бетонных стенах, не находя выхода. По обе стороны коридора — двери. За одной — Хосок. За другой — Джисон. Охрана у каждой — по два человека. Никаких разговоров, только взгляды, которыми они изредка обменивались. Все ждали господина Ким Намджуна. *** Хосок не затыкался ни на секунду, то и дело вскакивая со стула. Но дежурный следователь не обращал на него никакого внимания. Он сидел за столом, спокойно перелистывая какие-то бумаги и даже не поднимая глаз. И это выбешивало ещё больше. — Вы понимаете, кто я и что я могу вам дать? — голос Хосока истерично срывался на фальцет. — Вы понимаете, какие имена я знаю? Если я назову их — вся страна вздрогнет! Блять, да вас генералом сделают и всю грудь орденами обвешают! Следователь молчал, продолжая оформлять какие-то бумаги. — Вы понимаете, что мне пизда?!! Вы вообще меня слышите?! — Хосок вцепился в край стола, в очередной раз вскочив со стула. — Да если я останусь здесь хотя бы на ночь — меня грохнут сразу же! Меня ёбнут, убьют, по стенке размажут! Вы этого хотите? Чтобы на вашей совести была моя смерть? Какие, сука, слова мне подобрать, чтоб вы, наконец услышали меня?! Следователь наконец поднял глаза. В них была усталость. Такая глубокая и выжженная, которая бывает только у людей, видевших слишком много дерьма. — Садитесь, — сказал он тихо. — Да не сяду я! Послушайте! — Хосок дёрнулся, попытался схватить его за руку, но следователь быстро отдёрнул её, как от прокажённого. — Послушайте! В других странах же идут на сделки! Я всё расскажу! ВСЁ! А вы меня отпустите! Никто и не узнает! Я исчезну! Уеду из страны! Вы никогда обо мне больше не услышите! Да меня же в порошок сотрут! — Сядьте, — повторил следователь. — Охрану позвать? Хосок рухнул на стул, как подкошенный. Слёзы — настоящие или притворные, он и сам не знал — потекли по щекам. Он закрыл лицо руками, плечи затряслись. — Вы не понимаете... — всхлипывал он. — Меня убьют в СИЗО. В первую же ночь. От меня мокрого места не оставят... А вы... вы будете с этим жить... Следователь смотрел на него. И в его взгляде не было ни жалости, ни сочувствия. Только та самая усталость и лёгкая брезгливость. — Знаете, — сказал он наконец, — я двадцать лет работаю и столько таких, как вы, повидал. Такие крутые парни... Вы беспределите, калечите людей, жизни ломаете. Вы чувствуете себя хозяевами жизни, считаете, что имеете право решать, кому жить, а кому умереть. Вы как шакалы, никогда не ходите по одиночке и сильные лишь толпой да перед слабыми. А как только доходит до спасения собственной шкуры — сразу истерика, слёзы, в ноги падать готовы, да мать родную продать... — Он помолчал. — За что вы цепляетесь? За жизнь? Вы думаете, что ваша унылая и бессмысленная жизнь, полная грязи, имеет большую ценность, чем жизни тех, кого вы права на эту жизнь лишили? Хосок дёрнулся, хотел что-то сказать, но следователь уже отвернулся к бумагам. — Ждите. Скоро приедет господин Ким Намджун. С ним и будете разговаривать. В глазах Хосока отразился такой животный ужас, что даже следователь, видевший всякое, на мгновение замер. Этот человек не боялся, когда ломал чужие жизни, получал удовольствие от чужой боли. А свою шкуру жалко... И вот он уже не золотой пизды колпак, а дрожащее, скулящее ничтожество, хотя... он и до этого ничтожеством был, что бы он там о себе не думал. Следователь вышел. Хосок остался один. Он сидел, уткнувшись лицом в ладони, и мелко трясся. В голове пульсировала одна мысль: "Это пиздец! Это просто пиздец!" *** Где-то за дверью, в коридоре, послышались шаги и голоса, становясь громче, с каждым шагом. Следователи переговаривались вполголоса, но слова разлетались эхом по пустому коридору. — Генеральный прокурор здесь, сам материалы просматривает. — А как же, такое дело... Все в шоке, в голове не укладывается. — Ждут господина Ким Намджуна. Генеральный сказал, без него не начинать. — Да этим ублюдкам и полезно в своем дерьме повариться, пусть созреют. — Тихо ты! Мы не судьи, чтоб приговоры выносить и ублюдками назначать, хотя ты прав, конечно... Голоса и шаги стихли, а Джисон смотрел в одну точку и думал: Они правы, ублюдки мы и есть... Бесславные... " Он не метался, не просил, не торговался. Просто сидел и молчал. Следователь в этом кабинете был молодым, лет тридцати от силы. Он изредка бросал взгляд на Джисона и не понимал как эти двое могли найти общий язык. Хосок орал, истерил, унижался, требовал — с ним было всё понятно. А этот молчал. Молчал без вызова, а так, словно его горем придавило. И горе это не о своей судьбе, это что-то другое. — Господин офицер, могу я спросить? — Наконец, прервал молчание задержанный. — Вы не знаете, что там с парнями? Они живы? — А вы как думаете? Как они? Живы? — Тихо вздохнув, ответил мужчина. — Меня с вами не было, так что вам виднее в каком состоянии, после общения с вами, они могут быть. — Извините. — Джисон опустил голову, пожалев, что задал вопрос. — Воды хотите? — после небольшой паузы спросил следователь, собрав мо стола какие-то документы и выходя из кабинета. Джисон отрицательно качнул головой и снова уставился в никуда. В его голове было пусто и одновременно слишком много всего. Мысли приходили и уходили, не задерживаясь. Он не боялся тюрьмы. — Какой смысл бояться, если это уже неизбежно? — думал он. — Я никогда не боялся того, что можно просчитать. А здесь всё было ясно: осудят, приговорят, посадят. Отсижу — выйду. Или не выйду — какая разница. А вот Хосоку... Хосоку придётся несладко. Он ведь любитель жести, да? Мечтал о бите, о паяльнике, о том, как будет ломать людей, избивать, кишки, мозги по стенам, все дела. Ну что же, пожалуй, стоило бояться своих желаний, дружище. Они иногда сбываются и далеко не всегда так, как нам хотелось бы. Можно и зеркалочку словить. Джисон и сам, конечно, был не подарок. Тоже руки по локоть в крови и гореть ему в аду абсолютно точно. Но у Хосока был диагноз. Клинический, ярко выраженный садист. И теперь он получит то, что заказывал. И паяльник в зад, и битой по еблишку. Мысли о Хосоке совсем не задерживались в его голове. Влетали и тут же вылетали. А перед глазами снова и снова вставало другое лицо. Юнги. Если бы я знал... — думал Джисон. — Если бы я мог отмотать время назад... Этот мальчишка, весь в крови, вытирает лицо рукавом и отчаянно опускал их ниже плинтуса. Другой бы сломался после первого же удара, стал бы ползать в ногах, моля о пощаде. А этот... этот умирал от побоев и всё равно был выше их. Выше всей их шайки-лейки вместе взятой. Он вспомнил, как Юнги сплевывал кровь и ухмылялся разбитыми губами. Как смотрел на них с таким презрением, будто они — мерзкая блевотная слизь. Как оттолкнул руку Хосока с пистолетом и сказал: «Да убери ты, в детстве в гангстеров не наигрался?» Господи. Да если бы просто знать, что такое вообще бывает. Что кто-то может быть настолько предан, что никакие пытки не сломают. А ведь его самого никто никогда так не любил и уже не полюбит. И уж, совершенно точно, никто не отдаст за него жизнь. А когда он сдохнет — даже мать родная не вспомнит добрым словом. Джисон закрыл глаза. В горле стоял ком. *** Вернулся следователь минут через двадцать. В руках — бутылка воды и пачка сигарет. Он молча поставил всё это перед задержанным и тихо, еле слышно, произнес: — Всё плохо. Тэхёна уже прооперировали, стабильно-тяжелый, но прогноз оптимистичный. Юнги еще на столе, но... 99,9% что до утра не доживёт. Джисон поднял на него глаза и мужчина увидел в них вдруг то, чего не ожидал — не страх, не злость, не пустоту. А боль. Настоящую, человеческую боль. — Спасибо, — одними губами прошептал Джисон. Офицер кивнул и вышел. Джисон сжал в руках бутылку с водой, но не открыл. Он сидел и смотрел перед собой. А перед глазами стоял Юнги. Живой, дерзкий, умирающий, но не сломленный. *** Намджун вошёл в здание прокуратуры, сопровождаемый Джу Саном и двумя охранниками. В вестибюле его уже ждали. — Господин Ким, — к нему подошёл мужчина в строгом костюме и поклонился. — Генеральный прокурор, господин Юн Сок Ёль, уже ждёт вас. Я провожу, если позволите. Намджун кивнул. Но прежде чем двинуться с места, кивнул на двери по обе стороны коридора, возле которых стояла охрана. — Да, они там. — ответил на незаданный вопрос сопровождающий. — Чон Хосок истерит, плачет, торгуется, требует сделку. Хан Джисон молчит. Намджун снова кивнул и молча направился за сопровождающим на встречу с прокурором. *** Хосок сидел, уткнувшись лбом в свои руки на столе. Ублюдский следак упорно не шёл на контакт. Ох, попался бы ты мне при других обстоятельствах, — подумал он, — Посмотрел бы я, как ты посмел бы харю воротить! Телефонный звонок, раздавшийся в кабинете, заставил его вздрогнуть. — Да... — ответил вошедший офицер. — Хорошо. Понял. Он повесил трубку и посмотрел на Хосока. — Господин Ким Намджун приехал. Сейчас будет разговор. Хосок дёрнулся так, будто его ударили током. Глаза распахнулись, а зрачки резко сузились от ужаса. Он попытался вскочить, но ноги совсем не слушались. — Не надо... — прохрипел он. — Не надо его сюда... Я не могу... Я не... Не надо! Пожалуйста!!! — Сядьте, — устало сказал офицер. — Хватит уже истерик. Но Хосок уже не слышал. Он снова закрыл лицо руками и затрясся в беззвучных рыданиях. За всё в этой жизни надо платить и, похоже, пришло его время.