Такой же, как я

Все бьются за что-то, Жизнь становится работой. И друг друга обвиняют в собственных грехах И я слежу за этим бесконечным адом, Сидя на вершине белых снегопадов. (Бесконечный Ад - Animal ДжаZ) Фёдор открыл свои серые глаза. Сквозь зимнее небо и тонкие шторы просачивался мягкий неяркий свет. Чёрная рубашка помялась, рука затекла. Книга лежит рядом. - Вот чёрт, опять уснул, - Достоевский выпрямился, хрустнув позвонками. Он взял с полки книжного шкафа сигареты, подошёл к окну, отодвинул штору и открыл форточку. Затем достал одну сигарету, щёлкнул зажигалкой и затянулся. С такой тягой к курению, пожалуй, долго его лёгкие не протянут. Ледяной воздух обдал лицо, возвращая к жизни заспанные глаза с сероватыми мешками под ними. Фёдор поглядел на свою руку. Тонкая и бледная, некрасиво выпирает кость сбоку – настоящий труп, почти мумия. На улице действительно было холодно, поэтому Фёдор стряхнул пепел с сигареты и поскорей закрыл окно. По всему телу пробежали противные мурашки. Он накинул на плечи чёрный кардиган, чёрный, как, впрочем, и вся его одежда. Достоевский одевался так мрачно по очень простым с логической точки зрения причинам. Во-первых, чёрный цвет придавал образу строгость и сразу создавал нужное впечатление о человеке. Во-вторых, при некоторых обстоятельствах такая одежда помогала смешаться с толпой. А в-третьих, тёмная ткань помогала отдыхать глазам, испорченным ночным чтением. Фёдор включил электрический чайник и достал одну из своих любимых фарфоровых чашек. Может, вчера он поступил слишком грубо с Колей? Впрочем, этот человек не умеет обижаться, да и вообще, у него проблемы с выражением негативных эмоций. Достоевский улыбнулся, вспомнив Николая как сгусток яркой, выплескивающейся энергии. Он отпил глоток обжигающего напитка. Фёдор никогда не понимал, зачем люди кладут сахар в чай. Всё-таки, это только портит его вкус. На этот день у него практически не было планов, лишь несколько дел за компьютером, поэтому он решил пройтись. Фёдор жил недалеко от Таврической улицы, а, следовательно, и от многих известных мест Санкт-Петербурга. Достоевский сполоснул чашку ледяной водой, промокнул руки полотенцем в клетку и подошел к выходу из квартиры. Он надел черные меховые сапоги, тёмное шерстяное пальто, и шапку-ушанку, которая была, в отличие от остальной одежды Фёдора, белоснежной. Она ему просто нравилась и никоим образом не нарушала сложившийся образ. Заперев квартиру, он оказался на морозе и нашёл, что в любой жизненной ситуации лучший вариант – прогулка по Невскому проспекту. Он шел по улице, как всегда погрузившись в свои мысли. Дойдя до пересечения с Суворовским проспектом, Фёдор замедлил шаг, заметив знакомое лицо, на противоположной стороне улицы разговаривала с кем-то по телефону девушка из архива. В ней не было ровным счетом ничего интересного, всего лишь предмет обожания одного из подчиненных Достоевского. Фёдор вновь ускорил шаг, пересёк дорогу, и направился вперёд. Люди очень странные. Вечно строят из себя что-то. Что-то, чем не являются. Носят маски, в которых нет необходимости. Ставят себе какие-то жалкие цели и живут только ради них. Замыкают себя в бесконечном круге ада рутины среди таких же идиотов и делают вид, будто всё в порядке. А потом, когда остаются одни, если им очень повезёт и они могут снять с себя маску на ночь, с щеки таких "актёров" вдруг скатывается невольная слеза, аребра заполняет вяжущая пустота. И они ещё удивляются: почему? Кажется, весь день они вели себя как положено. Мерзко. Человек мелочен, человек паршив, человек гнил. Людьми слишком просто управлять. Слишком просто. И от это еще противнее. Фёдор прикрыл глаза. Он хотел отдохнуть, а не возвращаться к опротивевшим мыслям. Вновь решил отвлечься посредством курения. Достоевский никогда не носил перчаток. Не важно, на улице минус пять, минус двадцать, или вообще минус сорок. Это было не столько от забывчивости, сколько от сладостности ощущений. Каждый раз, заходя в помещение и включая кран с теплой водой, он чувствовал, как покрасневшие пальцы начинали гореть огнем и наливаться жизнью. Фёдор чувствовал себя тёплым и живым. Хотя что вообще такое жизнь? Если это то жалкое существование, что влачат простые люди, лучше уж и не жить вовсе. Достоевский выдохнул облако дыма. А вот и перекресток. Надо сказать, Достоевский обожал архитектуру этой части Санкт-Петербурга. Прелестные невысокие светлые домики, украшенные лепниной. Он готов был бродить меж них вечно. Единственная вещь, портящая радующую глаз картину - яркие вывески, абсолютно не сочетающиеся со стенами. Реклама перекрикивает искусство. У "Небесного казино" тоже была неоновая вывеска, но лишь одна, с тщательно подобранным шрифтом, и идеально подходящая зданию по цветовой гамме. Вдруг внимание Достоевского привлек человек на противоположной стороне улицы. Это был японец с растрепанными волосами и тонкой шеей. Фёдор присмотрелся внимательно. Откуда в России японцы? Идёт, а на все четыре стороны света - одна полувосторженная улыбка на губах. В руках держит стаканчик с чаем или кофе. Нет, это не может быть тот человек. Вдруг он посмотрел в сторону Достоевского. Холодный и пустой взгляд зрачков, обрамленных тёмной радужкой, пронзил Фёдора насквозь. Ледяными иглами пробил черепную коробку, разбил глазные хрусталики, поглотил душу и скользнул дальше, на соседнюю витрину.  Фёдор стоял, будто громом пораженный. Через некоторое время закружилась голова. Это просто взгляд. Просто взгляд. Ведь и у него был такой же - холодный, тоже ничего не выражающий. Фёдор тоже убивал людей. Убивал, улыбаясь. Так почему Достоевский реагирует на чьи-то глаза столь сильно? Он не знал. Это было такое странное, такое непривычное чувство – не понимать. Целую жизнь он с легкостью обходил всех вокруг в делах, касающихся разума и логики, всегда с первого взгляда считывал потайные уголки души. А тут вдруг не может понять СОБСТВЕННЫХ эмоций. Неправильно. Он кинул на тротуар сигарету, и она потухла в грязном снегу. - Что же за день сегодня такой? – вслух произнес он, с удивлением улавливая в собственном голосе какие-то тухлые нотки. - Сегооодняяя дееень, когда мы идееем к тебеее пииить чаай! – пропел знакомый голос у его уха, - Верно же? - Господи Иисусе, Гоголь, как ты так внезапно появляешься? - Да дажеее и не знааю, - протянул парень, заложив руки за спину, и начал кругами ходить вокруг Фёдора, - Так что, пойдем к тебе? - Нет, Коля, не могу сейчас, – в висках неприятно запульсировало, мысли выворачивались наизнанку. - Ну почемуууу? - Я.. – Фёдору стало жарко, -  Состояние не располагает. Давай завтра. - Просто выпендриваешься. Вечно у тебя мысли. Идеи какие-то! Ходишь, как будто тебе не двадцать три года, а лет семьдесят! Фёдор отвернулся. Чувствует себя неважно. Простудился, наверно. - Деда Федь, опять радикулит? - Гоголь удивительно звонко смеялся собственным остротам. - Не могу. До завтра. - Ха! Выпендрежник! Вы-пен-дрё-жник. Ха-ха-ха-ха-ха... *** Сигма подошёл к грязной парадной обшарпанного многоквартирного дома, и, положив пакет с продуктами из "Пятёрочки" на пол, ввёл код домофона. Металлическая дверь захлопнулась уже за его спиной. У Сигмы есть дом, какое счастье. Парень приободрился, на его полудетском лице образовалась милая наивная улыбка. Ради дома он был готов на всё. У Сигмы было странное детство. Он даже не знал, сколько ему на самом деле лет. Когда обнаружили почти голого младенца у парадного входа детского дома, Сигме, по словам наставницы, был примерно год. Как к нему прилепилось это странное прозвище, являющееся, как он позже узнал, восемнадцатой буквой греческого алфавита, Сигма даже не догадывался. Просто, сколько он себя помнил, он всегда был Сигмой. Пускай. В приюте с ним обращались грубо, но была еда и место для сна, а старшие дети говорили, что снаружи и этого нет. Поэтому ребёнком он даже не пытался сбежать и молча терпел унижение от учителей и издёвки детей, а порой и побои от тех и других. Сигма находил успокоение в карточных играх. На словах, конечно, они были запрещены в приюте, но почти у каждого была своя колода. Сигму научили играть примерно в семилетнем возрасте, он на лету схватывал правила. К десяти годам он обыгрывал почти каждого из старших, однако эта смекалка и просчитывание ходов наперёд никогда не работала в реальной жизни. Он просто не понимал, как этим пользоваться. Как, собственно, и вообще всем. Сигма ничего не понимал. Что происходит? Кто я? Что в настоящем? Что в прошлом? Что в будущем? Что вокруг? На эти вопросы Сигма искал, и не находил ответов. Сигма поднялся по ступеням на третий этаж и повернул ключ в замочной скважине двери под номером 25. Спустя ещё год, Сигма знал все настольные игры, какие можно было найти в приюте, наизусть, лишь испытывая трудности с шахматами. Из-за детской натуры, честности и бескорыстности, ему стали отдавать на хранение сами игровые наборы. Сигма никогда не лез в драку и никого не трогал, дети же делились на два лагеря: те, кто видел его слабаком и ничтожной тряпкой, коей он по своему собственному убеждению и являлся, и те, кто уважал его талант и репутацию. В первых входили тупоголовые и агрессивные громилы, которых в приюте было хоть отбавляй, но вторые, в основном мелкие жулики и любители азарта, горой стояли за него. Сигма был рад защите, но не считал, что заслуживает её. Когда ему было около четырнадцати, его поставили наблюдать за честностью азартных игр и за жуликами. Не смотря на дружбу и прочие жизненные вещи, во время игры Сигма оставался непристрастным. За это его многие уважали. Примерно в шестнадцатилетнем возрасте, Сигма понял, что ему близко, и это была первая вещь в его жизни, в которой он был уверен. Уважительно-пренебрежительное отношение всех знакомых, которое можно было описать чем-то вроде: "странный, но честный, если приспичило, можно довериться этому недо-человеку", вполне устраивало Сигму. Сам себя он считал скучным и "простым как лист бумаги". Сигма разложил продукты в холодильнике и открыл пакет шоколадного молока. Но вот прошёл ещё год, и пришёл ОН. Страшный, мрачный и злой человек, одетый во всё чёрное. Когда ОН сказал, что пришёл за Сигмой, он очень испугался, и думал, что ему пришёл конец. Сигма даже не успел никак среагировать, как ОН подошёл к нему, взял за руку, и потащил за собой. Сигма просто переставлял ноги и дышал вслед за шагами. Это помогало отвлечься. Затем ОН остановился и посмотрел на Сигму. ОН действительно выглядел жутко: на бледной коже лица, в окружении тёмных синяков, сверкали два серых глаза. Сигма даже задумался о том, спит ли ОН вообще. ОН пообещал ему, что оформит на него документы, и, под ЕГО ледяным взглядом, Сигма прошёл в ЕГО квартиру. Она была очень богато украшена - всюду стояли тяжёлые деревянные шкафы, полные посуды и книг. Всюду царил хаос. Сигма нерешительно осмотрелся. На столах и тумбочках врассыпную лежали какие-то газеты, книги, пустые чашки... ОН сказал Сигме, чтобы тот располагался на диване, а завтра он сможет переехать в собственную квартиру. Сигма не верил своим ушам. Никто из его знакомых даже и не мечтал об этом. Чем же Сигма заслужил такое? Он очень осторожно, боясь осуждения этого человека, спросил, на что получил в ответ: "Ты будешь работать в моём казино". Эти слова ошарашили Сигму. Он даже не предполагал, что удача так ему улыбнётся. Он ещё раз сияющими глазами оглядывал комнату, когда заметил небольшое колечко, выглядывающее из-под газеты. Он аккуратно подвинул газету кончиком пальца, чтобы разглядеть его. Оно было не особо занимательным, просто серебряное колечко, на котором будто переплетались две ленты, но даже не было ни одного камня. Сигма был в восторге. "Тебе нравится? Забирай." Это был лучший день за всю жизнь Сигмы, и он вечно будет должен господину Достоевскому за его помощь. Сигма покрутил кольцо на пальце и вновь улыбнулся. Благодаря господину Достоевскому у него есть Дом, Казино и Смысл. И он будет готов на всё, чтобы не потерять этого. Он допил шоколадное молоко, убрал пакет в холодильник, сполоснул стакан и пошёл спать.