Доказательство нужности

      Голова раскалывалась, а мысли путались. Чертова бессоница не давала возможности выдохнуть и спокойно собраться. Любые попытки задремать оканчивались очередным кошмаром — иначе назвать эти «сны» у Грома язык не поворачивался. Юра, Юра, Юра! Касания, объятья. Поцелуи. Косте хотелось блевать. Как вообще такое могло появиться у него в голове?! Смирнов был его другом. Раздражающим, дёрганным и откровенно отталкивающим в некоторые моменты!       «А ещё красивым, элегантным и милым.» — предательски прошептал мозг.       Костя резко ударил себя по щеке. Боль помогла вытравить последние мысли из головы. Омерзение к себе прошивает с головы до пят. Тошнота вновь подкатывает к горлу.       Где-то позади, на кровати, начинает возиться Игорь.       Завтрак.       Надо взять себя в руки. Ребенок не должен страдать от начинающей течь крыши своего отца.

***

      Юра становится его личной обсессией. Навязчивой мыслью, которую невозможно выбросить из головы. День. Второй. Гром непроизвольно следит за каждым его шагом, движением и словом. Но не позволяет с собой заговорить — сбегает в курилку/архив/на допрос или к информатору, которого не существовало.       Руки тряслись, и сигареты выпадали из онемевших пальцев.       Через пару часов Хмурова выгоняет его из управления с наказом не возвращаться без признаков нормального сна и адекватности — круги под глазами были пугающими, он не мог с этим поспорить.       Он бьёт по стене в коридоре квартиры и сползает по ней же на пол. Не хочется думать, но мысли прокручиваются раз за разом, по кругу.       Чудятся знакомые прикосновения — и голова наконец пустеет — к плечам, словно кто-то снимает с него кожанку. Он, шатаясь, встает и бредет прямо в обуви к дивану.       Просыпается ближе к ночи — домой совершенно не тихо возвращается Игорь. Костя стонет и трет лицо руками, пытаясь убрать остатки сна. На часах почти десять. Гром скидывает с себя плед — откуда он?.. — надевает тапочки валяющиеся рядом и шаркает в коридор.       — Игорь, ты чего так поздно?       Ребёнок вздрагивает и отшатывается в сторону в темноте. Костя щелкает выключателем.       — П-пап?! Ты дома? — осоловело моргает Игорь.       — Я задал вопрос, — складывает руки на груди.       — Да… — он неловко мнется и отводит взгляд. — С Игнатом гуляли. Увлеклись. Прости.       — Опять он? Сколько раз я должен повторить, что бы ты с ним не общался? Он ненадежный товарищ.       — Да ты его даже не знаешь! — вскрикивает Игорь. В глазах плещется обида.       — Закрыли тему. Иди ужинать.       Костя раздраженно выдыхает и отворачивается, возвращаясь к дивану. Этот взгляд что-то задевает внутри, но он не может — не должен — отступать от своих слов.       Насупившийся Гром-младший быстро моет руки и идет на кухню.       — Па-ап? — практически сразу слышится от туда.       — Ну что там ещё? — Гром закатывает глаза и идет следом.       — К нам теть Лена заходила? — с искренним удивлением и восторгом спрашивает Игорь. — Или праздник какой?       На плите пюре и жареная курица, а рядом салат.       Костя понимает причину такого удивления. Обычно на столе нет ничего сложнее — и дороже — макарон с сосисками.       — Ага. Заходила.       Наверное. Гром не уверен, но больше никто не мог сделать подобного. Видимо он спал когда…       Костя замер.       Он. Спал.       Быстро считает в голове. Шесть часов. Он спал шесть часов, без перерывов, без кошмаров. Гром теряется, молча наблюдая за радостным сыном. «Надо Лене передать спасибо.» — мелькает в мыслях.

***

      С того дня события потекли медленнее. Смирнов реже заглядывает в управление и Костя сосредотачивается на работе. Кошмары тоже приходят реже. Но… Он не знает, что делать с бешено колотящимся сердцем. С разливающимся от касаний теплом внутри.       Ему противно?       Вроде должно. Отец годами вбивал в него установки, что мужик с мужиком — богомерзко. Грех, уродство, мерзость. Что место таким только за решеткой или в аду.       Ему страшно.       Уголовное преследование прекратилось всего несколько лет назад, и люди до сих пор смотрят на таких с презрением. Педик, ничтожество, петух. Все считают тебя недостойным и жалким. У тебя нет репутации, ты изгой. Дыхание перехватывает, а сердце начинает ныть. Гром жмурится и трет глаза до красных пятен под веками.       Даже спросить не у кого. Что с этим делать? Что он чувствует? Он и правда… мерзкий?       Сбоку слышен голос что-то рассказывающего ему Феди. И слова разобрать не получается. Он вздрагивает от резко опустившихся на плечи рук.       Юра?.. Смирнов сжимает пальцы и тут же отпускает Костю. Внутри что-то сжимается. К горлу подкатывает тошнота. Ладно он сам — неправильный и убогий, но втягивать в подобное других… Гром не может. Он вскакивает и почти бежит в сторону уборной.       Его выворачивает.       Желчь неприятно горчит во рту. Он не должен больше и думать о таком. Нельзя допустить даже малейшей слабости. Надо установить дистанцию. Не подпускать Юру ближе чем на метр — иначе он не выдержит — и сократить общение. Нельзя его подвергать опасности. Нельзя-нельзя-нельзя!       Воздух обжигает легкие, и он наконец встает. Умывается холодной водой и проводит рукой по волосам. Стоит вернуться к работе. Нельзя пускать дело на самотек.

***

      — Кость, ты поехавший?! — шипит Прокопенко, пробираясь следом за ним по кустам.       — Не нуди, — Гром сосредоточенно следил за обстановкой.       Собрание банды — сборище сектантов это, Федь — которую они ловили уже неделю проводилось в лесу. Что не было удивительным, учитывая, что они там делали — двое недавно пропавших найдены выпотрошенными на оккультных рисунках и ещё один в соседнем лесу посаженным на кол над костром. Зрелище не для слабонервных, конечно, было. Именно по этому упустить их сейчас Костя себе позволить не мог.       Дыхание.       В отдалении слышен крик - и Гром почти срывается туда, ломая прикрытие, но его хватает Прокопенко. Взгляд обещает Косте кару смертную, если тот их выдаст раньше времени.       Через минуту становится видна поляна, где всё и происходит. Руки сами сжимаются в кулаки, видя тщетно вырывающуюся из захвата двух амбалов девушку. Девчонку ещё, на вид ей можно лет шестнадцать дать, не больше. Лицо кажется смутно знакомым, видимо одна из недавно похищенных, родители показывали фото.       Мозг начинает фиксировать детали: сегодня их явно меньше чем обычно, всего десяток — это печалит и радует одновременно, — так что они смогут её отбить. Пока он пытается подобраться ближе девчонку успевают раздеть. Как только её привязывают к стоящему в центре бревну и отходят, Гром выхватывает пистолет и раздаются первые выстрелы. Рядом зло вскрикивает Федя, и им отвечают шквалом пуль. Укрывается за деревом, отстреливаясь в ответ. Прокопенко жмется за валуном, периодически сверкая на Костю злобным взглядом. Гром игнорирует его, картинка вокруг словно замедляется и прицел становится заметно точнее. Сектанты один за другим валятся на землю, кто в сознании, кто мертвым.       Когда всё затихает, Костя медленно покидает своё укрытие, подходя к плачущей девушке и начиная её отвязывать. Последний оглушительный выстрел раздается неожиданно, и Гром с неким удивлением и раздражением чувствует, как по спине начинает расползаться мокрое пятно. Прокопенко что-то кричит, звонит кому-то. Костя не слышит. Костя падает.

***

      Очнулся он уже в больничной палате. Писк приборов раздражал, а грудь стягивали бинты, затрудняя дыхание. Попытался приподняться, чтобы осмотреться, но со стоном упал обратно, зажмурившись. Голова раскалывалась. Сбоку раздалось шуршание, и над ним кто-то склонился. К плечу осторожно прикоснулись, стало тепло. Складка на лбу разгладилась, и он вновь провалился в сон.       По ощущениям, проснулся через пару часов. Палата была пуста. Вскоре к нему заглянула медсестра, и он смог попросить воды и вызвать врача. Тот пришел только спустя полчаса.       — Что ж. Константин Игоревич, могу вас поздравить, вы явно в рубахе родились. Пуля прошла буквально в нескольких миллиметрах от легкого. Но вам предстоит двухне…       — Я хочу подписать отказ от госпитализации, — перебил его Костя.       — Ваше право, — врач смотрел на него крайне раздраженно. — Однако после такого ранения вам положен постельный режим минимум две недели и смена повязок не реже двух раз в день.       — В меня не первый раз стреляют. Давайте, где подписать отказ?       Врач осуждающе покачал головой, но бумаги принес буквально через десять минут, и Гром с чистой — почти — совестью побрел домой. Там ждал Игорь. Наверное. Уже было семь вечера, должен вроде.       Дома было тихо, некоторые вещи Игорька отсутствовали, и у Кости закрадывалось смутное подозрение, где тот был. С трудом — всё же после достаточно долгого пути сюда даже Громовская выносливость давала сбои — дошаркал до телефона. Рука уже немного тряслась от напряжения, но он упрямо набрал знакомый номер. Гудки.       — Алло?       — Привет. Игорь у вас? — на том конце провода послышались шаги, видимо Федя зашел в другую комнату.       — …ты ахуел?! — шепот звучал как крик и подтвердил, что Прокопенко вышел. — Что ты забыл дома?!       — Федь. Игорь у вас? — настойчиво повторяет Костя, чувствуя, как начинает кружиться голова.       — У нас. А ты щас знаешь, где будешь?!       — Спасибо, что забрал его. Потом поговорим.       И, не слушая, ответ кладет трубку. Виски налились тяжестью, и он почти упал на диван, сдавленно зашипев на прошившую боль.       Мутный сон прерывается звуками на кухне, но сил подняться, да даже глаза открыть, нет. Чутьё молчит, да и логика подсказывает, что если бы его хотели ограбить или убить, то уже сделали бы это, а не рылись на кухне. Поэтому он просто с тихим стоном переворачивается, шум прерывается, и этот кто-то подходит к нему.       — Надо повязку поменять.       Слышится сквозь легкий шум в ушах знакомый голос, но вспомнить его хозяина не получается, мысли словно разбегаются во все стороны, не давая уцепиться за них. Зато теплые руки помогают ему сесть. Глаза он не открывает — слишком большая нагрузка на и так уставший, больной мозг. Тем временем с него аккуратно стягивают футболку и разматывают бинты. Чертыхаются и что-то недовольно бурчат себе под нос, нанося что-то рядом со швами. Новая повязка ложится куда приятнее предыдущей, возможно затянута чуть меньше, и дышать становится легче. Снова надевают футболку, но не дают лечь.       — Пей.       В губы настойчиво утыкается чашка. Он осторожно делает глоток, и по телу расползается тепло. Бульон вкусный и помогает согреться, даже головная боль притупляется. Допив, отставляет пустую тару и вновь укладывается на диван. Сверху его накрывают пледом. По губам расползается слабая улыбка, и он проваливается в сон.

***

      Утро началось в четыре часа дня. Чувствовал себя он намного лучше и смог дойти до кухни, найдя там новую порцию готовой еды. Желудок голодно заурчал, и он не стал отказывать себе в этом желании. Внутри разливалось тепло, всё же забота была ему приятна.       В голове вновь крутились мысли. Кто был тут вчера? С одной стороны ключи были только у Прокопенко, с другой он мог и забыть запереть дверь. Но кто бы, зайдя в чужую квартиру, начал готовить еду, — при чем на свои деньги, так как части использованных продуктов у них не было, — да ещё и помогать менять повязки? Никто. Либо Лена, либо Федя. Надо бы позвонить…       В коридоре раздается шорох ключа, а через минуту на кухню вбегает Игорь, а следом и Федя заходит.       — Папа!       Ребёнок очень аккуратно сжимает его поперек живота в объятьях. Сразу становится теплее. Гром треплет Игоря по волосам и обнимает за плечи.       — Привет, Горь.       — Что случилось? Дядя Федя вчера сказал, что тебя ранили! — встревоженный взгляд в глаза.       — Всё уже хорошо. Я в норме, через пару дней бегать буду.       — Я тебя сейчас ударю, — угрожающе говорит Прокопенко, но так, чтобы Игорь не услышал.       Костя читает по губам и весело фыркает.       — Голодный? — переводит взгляд на сына.       — Да нет, нас теть Лена покормила, — улыбается Игорь. — Можно я пока схожу, погуляю?       — Беги давай.       Ребёнок радостно подскакивает и убегает в коридор. Через минуту слышится хлопок двери.       — Не хочешь объясниться? — прерывает тишину Федя, и Грому очень не хочется отвечать.       — Нет.       — А придется, — садится напротив и складывает руки под подбородком.       — Да ты сам знаешь, Федь, — Костя отводит взгляд.       — Что мой друг идиот? Знаю. К сожалению.       — Ну хочешь извинюсь? — выгибает бровь, так и несмотря на Прокопенко. И не дожидаясь ответа. — Прости.       — Ты… такой дурной, — Федя тяжело вздыхает и трет лицо руками. — Почему тебе в больнице не сидится, Кость?       — Да че я там штаны пролеживать буду? Оно мне не надо. Я завтра в участок приду…       — Если бы ты знал насколько мне иногда хочется пристегнуть тебя к батарее наручниками… — он покачал головой. — Но ты ж батарею вырвешь и придешь. Мудак ты.       — Я знаю, — Гром наконец поворачивается к Прокопенко. — Кстати, спасибо. Тебе или Лене, не знаю.       — За что? — хмурится.       — Так вчера же… Это ж Ленка приготовила? — он указывает на еду и немного тушуется под пристальным взглядом Феди. — Ну что не так-то?!       — Всё хорошо. Я передам.       Костя сдавленно угукает и продолжает есть. Странно это.

***

      Участок встретил его привычным гомоном. Он тяжело опустился за свой стол, рядом сидел Федя и буквально излучал осуждение и недовольство этим его поступком. Впрочем, игнорировать его было уже привычкой.       Но спокойствие дня прервалось. В управление влетел довольный Смирнов. Гром сразу зажался, стараясь стать незаметным, однако внимательно следил за действиями Юры. И они ему не нравились.       Он прекрасно понимал, что это был буквально стиль общения Смирнова, но ревность внутри поднимала голову. И он… не пытался заткнуть её? Костя с некоторым удивлением понял, что больше не пытается на автоматическом уровне заткнуть, заглушить свои чувства.       Это… приятно.       Но ревность разъедала, царапала изнутри вызывая раздражение, перерастающее в злость. И, словно в насмешку от вселенной, в это же время решил заговорить Прокопенко.       — Кость, ну серьёзно. Шёл бы ты домой, — он положил руку Грому на плечо и сжал. Касание показалось чужеродным, отталкивающим, и Костя молча вырвался из хватки. — Гром!       — Да что тебе от меня надо? — пока ещё тихо взорвался Костя, оборачиваясь.       — Что б ты включил свой грёбанный мозг! — тоже повысил голос нахмурившийся Федя. — У тебя там сын, а ты даже раненым ему внимание уделить не хочешь!       — Может хватит лезть в мою жизнь?! — он хлопнул ладонями по столу. Часть людей вокруг затихла. — То, что Лена готовила мне, не значит, что я буду чувствовать себя вам обязанным! Передал спасибо и отвалил от меня!       — Да никто тебе ни черта не готовил! Как будто нужен особо кому-то! Просто так ты в очередной раз подтвердил свою зависимость от нас, что даже подумать на другого не смог! — ядовито прошипел Прокопенко.       — Пошёл ты! — Костя резко отодвигает стул, вскакивая, и намеренно задевает его плечом, проходя мимо.       Мысли мечутся. Да, Федя не сказал ничего такого, чего он раньше не слышал. Но злость от вида практически флиртующего со всеми подряд Юры наложилась на и так давно изжившую себя, но от того более раздражающую, тему.       Он влетел в архив, захлопнув дверь и нервно заметался по комнате, как зверь в клетке. Ещё и слова эти… Да кому бы ещё в голову пришло делать подобное? Да и Федька просто на нервах бред сказал. Бред же?       Гром ударяет кулаками по стене. Не мог же он серьезно сказать, что Костя… не нужен. Сердце сжимается. Так и замирает. Нет, он знал, что чаще только мешает всем. Анька же… Из-за него тогда на улицу убежала.       За спиной тихо скрипит дверь. Шаги. Гром напрягается, но кто-то просто сжимает его плечо, и мир замирает.       Касание. Такое знакомое и правильное. Он на секунду затаивает дыхание.       — Кость. Вы че-чего с Федькой-то на-начали? Всё же хо-хорошо было…       И голос знакомый. Грому смешно. Теперь он узнал это голос. Действительно знакомый. Юрин.       Резкий разворот - и они оказываются лицом к лицу, из-за чего Смирнов едва не отшатывается, но его ловят раньше, и тянут за руку ближе, впечатывая в себя и обнимая. Костя не то чтобы себя контролирует. Он действует… инстинктивно. Вот он был рядом, когда плохо. Сейчас тоже плохо.       Лицом в плечо утыкается сгибаясь. И так тепло. Через минуту Юра неловко обнимает его в ответ, поглаживает по спине, чувствуя намокшую ткань.       Костя вдруг отстраняется. Смотрит на Смирнова как-то потерянно, а потом зажмурившись прижимается губами к губам. Минуты две так и стоят. А потом он отрывается и шепнув: «Прости» — сбегает.       Хлопок двери приводит в чувства, и Юра осторожно касается кончиками пальцев губ.       «Что?..»