Хроники Туманного Моря

Кэйа стоит посреди тумана. Взрослый отчего-то и безумно красивый. Сам сотканный будто из бледной дымки. Мерцающий тысячами звезд. Ветер нежно играет с его волосами, а те расходятся мягкими волнами – тихий прибой, чернильное южное небо. Кэйа смеется, и смех перезвоном колоколов. Тарталья делает шаг на встречу, руку вперед протягивает – хочется коснуться звездного мальчика, дотронуться до дитя небосвода, в котором мгла сплелась с серым зимним рассветом. Юноша в миг перестает улыбаться, а синие глаза – царственное оперение диковинной птицы – тускнеют до свинца грозовых туч. Силуэт дрожит – воздух над пламенем свечи. Теряется в белой дымке. И Тарталья чувствует прикосновение к плечу. Ухо обдает жаром чужого дыхания. – Забери меня с Цуруми, Аякс. Ученый оборачивается, утыкаясь в блеклый прекрасный взгляд с пышной каймой ресниц. Силуэт плывет, рябью расходится от остервенелых ледяных порывов ветра. Синие волосы больше не подобны прибою, теперь то шторм, шторм ужаснейший из возможных, ураган, сносящий все на своем пути. Они стоят по колено в воде. Серой и холодной. И дождик накрапывает, пуская круги по ее поверхности. – Разве ты не видишь? Мы тонем. – В чем? – Но вместо слов изо рта вырывается поток воды, будто он и правда утопленник. А глаза, прекрасные глаза все смотрят на него, не моргая. Тарталья дотрагивается до рта, пытаясь стереть избыточную влагу. Вода от чего-то вязкая, липкая. И ладони от нее в багряных разводах. Едким железом пахнут. И все вокруг красит отвратительный алый. – Весь Цуруми тонет в крови. Разве ты не видишь? – Голос надрывный и слабый. Эхом в стороны расходится. А сам Кэйа уже не больше, чем тусклый мираж, наваждение спадающей горячки. – Кэйа! – Тарталья бросается вперед, и, споткнувшись обо что-то, падает, с головой нырнув в бурные пурпурные воды. Дна не коснуться. На поверхности мгла. Дождик – ливень – застилает глаза. А каждый глоток воздуха жжет горло – раскаленная кочерга, клеймо на скот рукой безжалостного фермера. Аякс просыпается рывком. Просыпается он в одиночестве. Костер – солнце, по поверьям местных – истлел за ночь, превратившись в горстку серого пепла. Руины, что ночью казались надежным убежищем, крепостью, дарили восторг, являясь кладезем бесценных знаний, теперь душили холодным величием. Заставляли чувствовать себя чужим, совсем крохотным. Гостем, который слишком задержался, злоупотребляя добротой хозяев. Тишина угнетает. Молчат даже руинные механизмы, чьи гудение, треск и цокот вчера непрерывно звучали вдалеке. Надо уходить. Надо найти Кэйю. Из вещей забрать нужно только спальный мешок, палатку, которая так и не была собрана и одиноко пролежала у стены всю ночь, можно оставить: Тарталья еще вернется, а сейчас стоит быть налегке. Купол башни посреди руин – разбитый игрушечный дирижабль – с зияющей сборку дырой – пастью, распахнутой в немом крике – теперь казался похожим на древнего монстра, окаменевшего, в попытке взглянуть в последний раз на небо, что снисходительно послало ему резкие лучи серого цвета, в которых чертями пляшут вихры пыли. А вокруг, так же стремясь к недосягаемому свету, сломанными игрушками устилают каменные плиты, вчера еще работающие, механизмы – причудливая фауна руин. И внутри ни искры жизни, что завела бы их каменные ядра – сердца. И живое, человеческое сердце Тартальи берет бешеный темп от этого зрелища, а к горлу подкатывает комок. Что-то непоправимое, безобразное в своей жестокости, произошло на Цуруми, а, может, происходит прямо сейчас. Потому что время будто замерло, заключив в свои ледяные оковы и все вокруг. *** Тарталья бредет сквозь туман. Плотный, мягкий – тысячи облаков. Белесая густая завеса душит, слепит. Не видно ни зги. На остров будто опрокинули кувшин молока. И нынешняя мгла в сравнение не идет с прошлыми днями. Насколько далеко он уже отошел от Пика Сирикоро? Вокруг нет ни одного каменного фонаря, по которому можно было бы ориентироваться, а сапоги вместе с брюками промокли от постоянного нахождения в воде, забились сырым песком. Спичек давно уже нет, запасы остались в изначальном лагере, на главном острове. А из света лишь болотные огни, мерцающие то тут, то там, иногда напоминающие человеческие фигуры, но исчезающие как только протянешь к ним руку. Возможно, ему нужно было дождаться Кэйю в руинах, а не бросаться на поиски. Но самолюбие, бездна его дери, отвергает вариант, что Тарталью просто бросили, что от него просто сбежали, подарив один лишь поцелуй. И выполненная сделка ничего не значит, они не закончили, ученый дал новое обещание – забрать мальчишку в прекрасную суровую Снежную. Хранить как самое драгоценное сокровище, да пару звезд с неба достать в придачу. Нет, с Кэйей точно что-то случилось. Что-то злое, страшное. Аякс сердцем чувствует. И нервозность треском расходится во влажном воздухе. Безумно, но, кажется, туман с каждой минутой наливается цветом, краснеет. И через пару часов, Тарталья уверен, мгла по цвету будет сравнима с гроздью спелой рябины по осени, с ярким боярышником. Только вот горькие ягоды склевывают стаи птиц, оставляя голые ветви сиротливо качаться на ветру. А туман, чертов туман, который они с Кэйей убрали в угоду жестокой богине – ложь, да простит Царица и вся Семерка вместе с Селестией, но, пожалуй, сейчас для Тартальи божественными являются лишь глубокая синева волос, да бронза кожи – туман вернулся, и поглотить его не под силу ни одной птице, даже Громовой. А ветра и вовсе на острове нет. Только на побережье жестокие ледяные порывы, но и те едва ли способны разогнать белоснежную мглу. – Кэйа? – крик звучит до ужаса неправильным и смешным, его не подхватывает ожидаемое эхо, все тонет в тумане. Юноша чувствует себя ребенком. Заблудившимся и отчаянно ищущим мать. Почти наощупь – слепой котенок. «Потому что ты обязательно потеряешься». Смех из воспоминаний звоном пронзает мысли, и теперь в нем проскальзывают горькие, отчаянные ноты. – Потому что я обязательно потеряюсь... В голове волчком вертятся вопросы «Почему?» и «За что?». Почему он брошен блуждать во мгле, почему Кэйа знал, почему допустил. И за что Тарталья обречен на это. Вороны – смоляные гробовщики, вестники горя и смерти – будто уловив волны отчаяния, хрипло и громко смеются. Прячутся в тумане, наполняя хохотом – криками – все вокруг. Лишь одно различимо в их неясном веселье – пиршество, огромное пиршество ждет их впереди. – Заткнитесь! – Аякс задирает голову и озирается в тщетной попытке разглядеть насмешливых падальщиков, он никогда не отдаст им ни себя, ни Кэйю, – Заткнитесь, слышите?! Вы ничего не знаете! Нечего вам будет жрать! Ни куска плоти не получите! Юноша снимает винтовку с плеча, щелкает предохранитель и раздается несколько выстрелов. Без правильного положения и без прицела. Просто в воздух, все в молоко. Лишь бы птицы сгинули, улетели, лишь бы перестали смеяться и торжествовать. – Нечего вам будет жрать, ублюдки, – Тарталья делает несколько рваных вдохов и сползает на землю, оперевшись спиной на скалы. Дыхание кажется оглушительным в резкой тишине. Громче раскатов грома, рева морских ветров и недавних выстрелов. Юноша устало прикрывает глаза. Туман, кажется, стал более красным. И цвет этот отчего-то кажется отвратительным. Тихие хлопки крыльев заставляют вновь раскрыть глаза. Прямо перед Тартальей стоит ворон. Стоит бесстрашно, так, будто это не ученый только что стрелял по его собратьям. И смотрит в самую душу, не мигая. В глазах-бусинках скопление многовековой мудрости, старость и опыт. Осуждает. А после каркает, мол, дурак ты, Чужеземец. Дурак, не ты пиршеством будешь. Ты, мол, рыжий, ржавый, как убийственные механизмы, несущие хаос и боль, а Цуруми синий и фиолетовый, как трава наку и перья Громовой птицы, как беззвездная ночь. Не ту, мол, судьбу на себя примеряешь, не по тебе небо слезы льет, да ветра надрывно воют. Ворон моргает, и, вздохнув будто горестно, улетает обратно в белоснежную мглу. – Сам ты дурак, – потешно, надо же, с птицами разговаривать начал, так и умом тронуться не далеко, – мне нужно маусиро. Перо теперь еле слышно звенит и светится. Сияет робким сиреневым цветом, будто внимание привлекает. А раньше подобного не было – перо как перо, но диковинное и безумно красивое. Однако в голову юноши закрадывается надежда, радость трепетная. Может, маусиро так и работает, может, Кэйа тоже ищет его, знак подает. Да, точно да, нельзя же по одному звуку пера найти человека на огромном острове со скверной погодой. Маусиро – плачь Цуруми, та скорбь, о которой гласят легенды и ходят слухи. Однако теперь песнь стала немного иной. Надвигающаяся неизбежная угроза, затишье перед бурей, липкий страх. Ответа не следует. Но туман немного расходится, и что-то ярко светится в нескольких шагах от Тартальи. Каменная птица, не понять филин это или орел, что-то посередине. Такие статуи встречались им с Кэйей во время путешествия по острову, но, признаться, Аякс думал, что это просто тотемы. А впрочем, быть может, так и есть. У тотема злым светом горят глаза и перья на грудине. Сияние волнами расходится во все стороны, от чего воздух дрожит, плавится, будто от пламени свечи. И в мареве этом разгораются, подобно углям в кострище, но, отчего-то голубым, маленькие болотные огни. Они растут, рождая человеческие силуэты, приобретают точные очертания, обрастают деталями. И вот, перед Тартальей стоит Кэйа с какой-то синеволосой девушкой, оба прозрачные, будто тени, будто жизни в них нет совсем, одна душа, привязанная к земле. Будто призраки. – Знаешь, я слышал, что, давным-давно, никакого тумана над миром не было. А там, наверху, были такие круглые и звездообразные штуки, а еще штуки, похожие на горы. Поэтому древние рисунки такими и получились, – Кэйа смотрит туда, где должна простираться водная гладь, смотрит взглядом настолько пугающе-серьезным, настолько печальным, что, кажется, там, за океаном, лежит его родная земля, а на острове он пленник. – Ты снова бегал в руины Сирикоро? – девушка с нежной улыбкой качает головой. – Да, – кивок, – Но я серьезно! Мир за туманом правда существует! – Я и сама знаю, что там, за туманом, есть зеленые луга и люди, и что существовали народы и история еще до Громовой птицы. Но, понимаешь, кто-то должен запечатлеть все, что случилось в нашей деревне. – Это буду точно не я! – Кэйа фыркает, и серьезность на его лице тает, сменяясь легкой обидой, – Я проберусь сквозь туман, увижу солнце и звезды. Мне кажется, там на душе будет легче. – Послушай, – девушка нагибается и мягко берет мальчика за плечи, губы кусает, неуверенная, стоит ли говорить – Я видела людей извне. Однажды один человек прибыл на остров, он говорил, что Громовая птица постоянно летает с нашего острова на их, и ему стало смерть как интересно посмотреть, что здесь. Но в итоге он потерялся в тумане, да разбился о скалы. – Значит, приплывут и другие. И не разобьются! Я буду бегать к причалу хоть каждый день и обязательно дождусь человека извне. И он поможет мне бежать, – Кэйа сбрасывает чужие руки со своих плеч и отходит на шаг назад. – Ох, и почему только ты так сильно хочешь сбежать?... – Потому что за туманом меня ждет только свобода, а здесь... Я вырасту скучным взрослым или, может, меня принесут в жертву Богине в следующем году, если в этом она не будет довольна сыном священника, – мальчишка утыкает взгляд в мокрый песок и нервно заламывает мерцающие призрачные руки. Видение медленно гаснет, растворяясь в воздухе. И туман снова плотной завесой обступает Тарталью. А тот стоит, не в силах пошевелиться. И дышит тихо и редко, будто до сих пор может спугнуть уже исчезнувшее наваждение. Внутри него бушует самый настоящий шторм, какой и не снился морям Инадзумы, и волны вот-вот захлестнут юношу, уничтожив жалкие остатки самообладания. По веснушчатой щеке слеза прочерчивает соленую сверкающую дорожку. Плевать, что его прибытие ожидали, что им планировали воспользоваться. Он знал, догадывался, видел, что мальчишка далеко не так прост. Это не имеет ни малейшего значения. И никогда не будет иметь. Значение имеет лишь то, что только что он видел душу Кэйи. Самую настоящую душу, живущую на острове, вероятно, безднову тучу лет – веков? Мальчик мертв, как и все здесь. И каждый болотный огонь, каждый призрачный силуэт теперь приобрел новый смысл. Еще одна слеза повторяет путь первой, но на другой щеке. А рыжие ресницы намокают и слипаются. Его возлюбленный давно уже мертв. Тарталья безумно влюблен в мертвеца. И, почему-то, ему не страшно, но почти физически больно. Ладонью смыть соленые реки не выходит, те льются с еще большей силой. Юноша поднимает взгляд к небу, в надежде сморгнуть слезы окончательно. Но не помогает, и из горла вырывается отчаянный хрип. Но он же держал Кэйю за руку. Тот не был бестелесной материей. Он смеялся, его глаза сверкали самым живым блеском. Он украл чертов дневник, листал и мял страницы. Мальчик боялся волчицу, ел припасы и пинал камушки от досады. Тарталья целовал его, в конце концов. Он помнит, помнит, черт возьми, вкус его губ. Он целовал Кэйю еще вчера. Живого. Настоящего. – Он не может быть мертвым! – Аякс падает коленями на мокрый песок и сгибается в приступе рыданий. Держать лицо нет смысла, да и не перед кем. – Он живой! Живой! Настоящий! Он не призрак! Я же знаю! – кулаки с размаху бьют по земле, и песок разлетается во все стороны. И снова, и снова, пока не образуются глубокие впадины. Тарталья поднимает мокрое лицо и поворачивается к тотему. Так, будто тот – виновник его горя, да и всех бед. – Это ты виновата. Почему же он такой молодой, раз мертвый? Его принесли в жертву, потому что не подошел другой мальчишка?! – Он приближается к статуе, не отрывая колен от песка, голос дрожит и истерично скачет тон. Вместе с голосом ужасно дрожат и руки, резко схватившие каменную птицу за голову, схватившие такой мертвой и сильной хваткой, будто могут пустить по тотему уродливые трещины, подарить ту же боль – Зачем тебе дети, ненасытная ты тварь?! Боги могут жить без таких подношений! Боги могут... Тотем смотрит на юношу надменно, презрительно, кажется, даже с отвращением в пустых фиолетовых глазницах. Ранее никто не позволял себе такую дерзость по отношению к статуе божества. И, в ответ на нанесенное оскорбление, камень обжигает ладони мертвецким холодом. Это отрезвляет. Тарталья моментально отдергивает руки. Юноша слегка удивленно смотрит на горящие ладони, а после и на статую. Холод ощущается как добротная оплеуха. И теперь даже немного стыдно. Но это лишь пока. Пока вторая волна горя не захлестнет его. – Извините, – просить прощения у тотема странно, но не страннее, чем беседовать с воронами, или полюбить мертвеца. Маусиро одиноко лежит на песке. Смятое во время горького всплеска эмоций. Бородки пера распушились в разные стороны, и теперь оно выглядит даже жалко. Перед ним тоже стыдно. Это подарок Кэйи. Единственное, что останется, если Тарталья не поторопится. Только вот куда нужно торопиться? – Он не призрак... Не призрак. Ладно, может быть. Но не такой, как остальные. Не такой, каким его показал тотем. У Кэйи есть тело, есть душа. Значит, я увезу его, а исследования закончу позже. Сейчас же увезу, слышишь? И ты мне не запретишь! Никто не запретит. Я спасу его... Наверное, стоит поискать его на Церемонии. Аякс перестает бормотать и переводит дух. Теперь ему приходится вернуться к проблеме, которая беспокоила его до ворон и тотема – со всех сторон его обступает густой ярко-красный туман. Тарталья все еще блуждает, и он все еще совершенно один в незнакомой местности. Однако где-то слева, на возвышенности, радостно мигает фиолетовый огонек. Кажется, отсюда начинаются тропинки с фонариками. А дальше будет проще, ведь, как сказал Кэйа, все тропинки ведут в горе Канна. Подбирая с земли винтовку и маусиро, Аякс думает только о синих глазах, напоминающих звездное небо, и как-то само собой им произносится вслух: – Я успею тебя спасти. *** Статуя птицы – надменность каменная – медленно загорается, озаряя тревожным сиреневым светом кровавый туман. Загорается сама по себе, не прося песни маусиро, не требуя внимания от рыжеволосого странника, что проходит мимо, будто погруженный в транс. Воздух разит гарью и едким кровавым железом, щиплет глаза и нос. Здесь не слышно ни шелеста прибоя, ни робкого шепота травы. И даже вороны не нарушают траурное молчание раскатистым смехом. Все замерло, так же, как и в руинах. Тарталья медленно идет к алтарю. И каждый шаг, отчего-то, оглушает и кажется грешным, неправильным, неуместным. Громким, безумно громким звуком скрипит мелкий, от чего-то почерневший, песок под подошвами. Туман здесь менее плотный. Сквозь мглу проглядывают очертания каменной арки, смыкающейся над жертвенником. Внезапно носок ботинка задевает что-то мягкое и тяжелое. Едва не споткнувшись, ученый смотрит под ноги, и все силы уходят на то, чтобы удержать лицо и вырывающийся крик. На земле лежит труп: с виду и не человек вовсе – обугленное сырое мясо с горелой черной коркой. И если присмотреться, то можно увидеть еще десятки таких же. Вся площадка для церемоний напоминает теперь неряшливый стол мясника. И земля здесь изрыта уродливыми, кривыми черными бороздами, не пощадившими ни камень, ни песок. Капацири? Их богиню зовут так? Неужели она настолько жестока? Тарталья, тщетно пытаясь унять дрожь в руках, обходит тело, медленными шагами направляется дальше. В голове загнанной пташкой бьется мысль, состоящая из одного слова, имени: Кэйа. – Может... может, ты уехал? Уплыл с другим путешественником? Или сам нашел способ сбежать? Тут же... аномалия артерий, может, мы встретились позже, чем ты спасся? – Тарталья бормочет, проговаривает вновь и вновь, как мантру, молитву. А сам бредет среди кровавого беспорядка – жесточайшего из жертвоприношений, поля брани, где никогда никто не сражался. Идет, отчаянно ища лишь одного человека. Отчаянно желая никогда не найти. Беспорядочный шепот на грани безумия срывается судорожную молитву. Он молится Царице, Семерке, старой и новой, Селестии. Тарталья готов молиться всем божествам, коих видел Тейват за многие тысячи лет. Но Боги жестоки, и даже капли милосердия не сыскать в их фальшивых сердцах. Очередной шаг не отзывается хрустом грунта. Ботинок прижимает к сожженной земле грязно-синие спутанные пряди волос. И перевести взгляд на их обладателя – страшнейшая пытка из всех. Потому что юноша заведомо знает ответ. И внутри с надрывным треском что-то ломается. Кэйа все так же прекрасен, как был, когда в его груди теплился яркий огонек жизни. Его будто и не тронуло все. Лишь худые руки и острые ключицы изуродованы тонкими нитями ожогов, тех, что оставляет молния. Да грязь, въевшаяся местами в посеревшую кожу. Но если смотреть лишь на потерявшее краски лицо, можно представить... можно... Дрожащей рукой Тарталья нежно проводит по холодному любимому лицу. Мягким движением опускает веки потухших глаз со стеклянным кукольным взглядом. – Ты спишь. Ты просто спишь, Кэйа, – шепот на грани истерики, – И ты обязательно проснешься. Слезы безудержно катятся по щекам, солеными каплями разбиваются о серость кожи чужого лица. – Проснешься, и мы уплывем. А я покажу тебе Снежную. Знаешь, там совсем не как тут. Тебе там понравится, знаешь. Точно понравится. Тарталья сидит на земле, положив голову Кэйи себе на колени, а та откинута до того неестественно. Как у марионетки, которую лишили ниток, опоры. А юноша все воркует, гладя синеву волос, обещает то, чему не суждено было сбыться. Плачет и нервно смеется. А в воздухе мерцающей пыльцой кружат серые хлопья. Оседают на каменные плиты, тела и песок. Укрывая Цуруми снежным одеялом, коего остров никогда не видел. То пепел тлеющих лесов. И среди пепла лишь один живой человек, напрочь убитый горем.