Хроники Туманного Моря

– Куда мы идем? – Спрашивает Аякс, поднося электрическую зажигалку к очередному встреченному на пути фонарику. Устройство реагирует на искры электро, разгораясь бледным фиолетовым цветом. Маленькая сиреневая сфера внутри потрескивает, вынуждая мглу отступить. До этого Тарталья шел молча, лишь продолжая разглядывать своего провожатого, да слушая его бесконечную болтовню. – К Алтарю Мосири. Там место для церемонии, – Кэйа указывает рукой куда-то вверх и вперед, где, сквозь туманную завесу, проступают острые очертания сводов алтаря,– Меня потеряют и будут искать. Надо предупредить. А ты здесь останься. – Разве не лучше мне будет пойти с тобой? Это же площадка для церемоний, а не поселение. К тому же, мне и так предстоит познакомиться с твоим народом, если я останусь надолго, – оставаться в одиночестве в тумане не хочется. Кэйа хмурится на какое-то из слов, возможно, не вполне понимая его, и недовольно кривит лицо: – Нет! Тебе нельзя! – мальчишка встречается взглядом с Тартальей, у которого на лице застыло смущенное недоумение, и продолжает уже чуть менее бойко, – Не сейчас... Потом можно будет. Если ты придешь, то Потлач будет. А сейчас нет времени, сейчас для подношения вещи нужны! Иначе будет беда! – Потлач? Что это? Кэйа смотрит на своего спутника как на полного дурака, и от того Тарталье становится еще более неловко. – Дары. Много даров. Больше, чем сможешь унести. Аякс задумчиво кивает, вспоминая все то, что ему известно о традициях малых народов. Праздники, где раздаривалось все имущество, вплоть до одеял и кухонной утвари. Чтобы показать гостям свой социальный статус, свои богатства, чтобы наладить связи и укрепить свое положение. Такие ярмарки невиданной щедрости, зачастую, приводили к полному разорению как племен, так и отдельных семей. Но, несмотря на это, насколько известно, представителям народов, празднующих Потлач, и не приходило в голову видеть в празднике проблему. Хорошая работа, малыш. – Хорошо. Я не хочу вас разорять. И парнишка, в ответ, смотрит на Тарталью взглядом, настолько благодарным, что, кажется, за этой маленькой просьбой стоит куда большее, чем желание сохранить ресурсы их маленького племени. *** Возвращается Кэйа достаточно быстро. Теперь на нем надета огромная и слегка нелепая соломенная шляпа. – Теперь мы можем идти. Нам нужно найти гнездовья. Мы сделаем подношения Богине. Аякс, если честно, чувствует себя ребенком, в жизни абсолютно несведущим, когда этот парнишка говорит что-то таким тоном, будто объясняет, что вода мокрая, а камни твердые. – Ах да! – Кэйа хлопает себя по бокам, проверяя карманы, – Тебе понадобится маусиро. Тарталья с легкой улыбкой наблюдает за тем, как мальчишка суетливо ищет предмет. Кэйа – солнце, очень шумный, слишком живой для Цуруми. Ослепительное пятно среди мертвой синевы и непроглядного тумана. – Маусиро? – слово отдает тревожной загадочностью. Незнакомое, не похожее ни на один из множества языков, с которыми ученый знаком. От того он произносит его по слогам, осторожно, словно может разбить. – Маусиро, – Кэйа кивает и протягивает Тарталье маленькое фиолетовое перышко, размером не превышающее детскую ладонь, – Оно пригодится тебе, когда ты потеряешься в тумане. Перо, кажется, не весит ни грамма. Безумно красивое, мягкое и ажурное. И даже не выходит предположить, какой птице оно принадлежало. – Почему ты думаешь, что я заблужусь? – Тарталья прокручивает перо, держа за стержень, и поднимает взгляд. – Потому что ты обязательно потеряешься, – Мальчишка смеется, но в глазах ни искры веселья, а тон настолько серьезный, что мурашки бегут по спине. И взгляд до того пронзительный, что страх едкой пылью оседает где-то в желудке. – Как же оно мне поможет? – голос позорно дрогнул, ученый, кажется, на секунду поверил, что правда пропадет в белой мгле. – Подуй в него. Подуть в перо? Это кажется глупым, абсурдным, бессмысленным. Но, по какой-то причине, Тарталья слушается без колебаний. Звук, издаваемый маусиро, похож на пение китов, на завывание ветра в самых высоких горах Ли Юэ. Величественный – узкие фьорды и громадные торосы, ледяные горы и сильнейшие шторма – настолько, что чувствуешь себя крохотной пылинкой, но в то же время скорбный, напоминающий сдержанный плач, вроде того, когда хочется сорваться на крик, но кричать нет сил. Всепоглощающее горе прошлого и будущего слилось в эту величественную песнь. И от звука этого кровь застывает в жилах. Аякс забывает как дышать. Пускай, печальная песнь – отпевание будто – стихла, почти что, минуту назад, он все еще слышит ее отголоски, слышит, как последние нотки звонко тают во мгле. – Это тоже своего рода Потлач? – Тарталья осторожно убирает подарок в сумку. Кэйа же улыбается и, прикусывая нижнюю губу, весело мотает головой: – Нет, ты дашь что-нибудь взамен. Теперь смеется уже Тарталья. Смешки перетекают в звонкий, журчащий – горный родник – полноценный смех. И вспоминается крылатое, но до этих пор не имеющее для него особого значения, выражение. – Так вот что значит «дар коренных народов»! Прости-прости! Я почти забыл, что для торговли можно использовать натуральный обмен, а не мору! – Юноша трет переносицу, пряча улыбку в ладонь. – Ты говоришь много непонятных слов. Надеюсь, ты хотя бы сам понимаешь, что сейчас сказал, – Кэйа упирает руки в бока, а Тарталья заходится в новой волне добродушного смеха. *** Когда они достигают первого Гнездовья, Тарталья, говоря мягко, разочарован. Он уже осведомлен о том, что местное божество – птица, но, как-то, не дерева явно он ждал. Дерево. Бездна его дери. Громадное. С синей листвой. Одиноко стоящее на отшибе. – Ты должен дотронуться до него, – шепчет Кэйа. – Я? – Аякс недоверчиво переводит взгляд с дерева на мальчишку, а после обратно. – У меня не получится это сделать. Мне нельзя. Поэтому сделай ты. Наверное, Тарталье просто стоит прекратить спрашивать. Потому как каждый ответ порождает еще больше вопросов. Будто, распутывая один узелок, он нарывается на еще несколько таких же. А гордиев узел разрубить проще. Он делает несколько робких шагов к Гнездовью, ожидая, что грянет гром, что разверзнутся небеса. Что Богиня самолично явится к ним. Но ничего из этого не происходит. Листья дерева тихонько шелестят, под подошвами шуршит смятая трава, а в воздухе пахнет сырой древесиной и дождем. – Дотронься, – все тот же шепот. И ученый тянет руку к серой коре. От ладони импульсом разбегается электро, охватывая Гнездовье от корней до листвы. Дерево в один миг вспыхивает фиолетовым светом. И разряд настолько сильный, что кожу болезненно жжет, а самого Тарталью отшатывает. В висках противно стучит. Он отступает на пару шагов назад, прижимая руку к груди, а сам, затаив дыхание, смотрит на переливы электричества, плывущие по громадному растению. Оно шипит, трещит и искрится. А после сизое мглистое небо, яркими сиреневыми кометами, пронизывает нечто. Три крохотные сферы, сигнальными ракетами освещая все вокруг, разлетаются в разные стороны. И свечение потухает. Тарталья дышит, дышит, дышит, чувствуя, как сердце колотится где-то в глотке, прямо под кадыком. А конечности пронизывает слабость. – Что это, Архонтов ради, было?... – Перья Громовой птицы, – и снова эта интонация, будто речь идет о рутинных вещах, – Теперь надо принести их обратно. Только вот, – мальчишка неловко заламывает пальцы, – к ним сбегутся все монстры. – Монстры, значит. – Ты обещал, что поможешь. Да, верно, Аякс обещал. У них сделка. А еще Кэйа смотрит взглядом долгим и почти что обиженным. И этому взгляду, отчего-то, не получается отказать. – Ты останешься около дерева? – Да. Мне к ним прикасаться нельзя, – парнишка, пожав плечами, садится возле корней Гнездовья, – Ты справишься. Они никогда не улетают далеко. Тарталья усмехается себе под нос, достав из кармана зажигалку – она, на удивление, работает как электро-фонарик. Да, он справится. А еще, кажется, его используют более наглым образом, чем он себе представлял. Перья в тумане находятся быстро. Действительно, разлетелись недалеко. А монстры боятся света и выстрелов. Пятятся, прижав уши к цветастой гриве, скулят, подобно обиженным псам, стоит лишь в воздухе оглушительно грохотнуть винтовке, а искре сверкнуть на затворе. Стоит воздуху приобрести удушливый смрад крови хищника. Не убил. Испугал. Мальчик был бы доволен. И от мысли, что он получил бы одобрение, смеяться хочется. Вот как. Дьяволенок действительно, выходит, пленил его. Будто сирена, зовущая в толщу воды. Когда Аякс возвращается к Гнездовью, Кэйа все так же сидит у корней. Не сменив позу, не сдвинувшись ни на полсантиметра. – Я вернулся. – У тебя получилось! – Паренек довольно хлопает в ладоши. Так, будто не он сам, минут двадцать назад, говорил, что все получится, – Теперь их надо отдать дереву обратно. Свои мысли, при том не слишком цензурные, о том, что собой представляют обряды Цуруми, Тарталья вслух не озвучивает. – Мне снова нужно до него дотронуться? – Положить перья на кору, – Кэйа кивает. Приложить к коре дерева, ладно, понятно. Перья растворяются в древесине, тонут будто. В этот раз свечение расходится иначе. Свет голубой, не стремящийся ранить. И бежит он не по поверхности, а внутри ствола. По древесным сосудам, тем, по которым обычно к листьям тянется вода с минеральными веществами. Кора слегка трескается, покрываясь лазурными «шрамами». И ритуал заканчивается. Богиня принимает их подношение. – Мы справились? Получилось? – Аякс продолжает смотреть на Гнездовье, ожидая чего-то, возможно, спецэффектов, таких же, как в первый раз. – Да! – Мальчишка кивает, смотря на Тарталью с невообразимым восторгом и обожанием. Кэйа, сидя в корнях дерева, выглядит до того гармонично, что ученый засматривается невольно. Парнишка – часть острова будто, и сейчас это видно сильнее, чем раньше. Он сам будто диковинный местный цветок, будто зверек, один из тех, что человека с Большой земли, континента, не видели. Относится с наглым любопытством, не зная, не ведая, что его могут обидеть и ранить. Но Тарталья, в прочем, не стал бы, не позволил бы себе совершить нечто подобное. Однако, мысль о том, что Кэйа – идеальное олицетворение Цуруми, надоедливо крутится в рыжей голове. – Я тебя сфотографирую, – Тарталья не спрашивает, он утверждает, вытаскивая из сумки фотоаппарат. Ученый наводит устройство на своего спутника, а тот даже не моргает, лишь смотрит в упор. Заинтересованно – ну, точно дикий зверек, на которого навели прицел, с десятка шагов, а он и ухом не ведет, испытывая лишь любопытство, но никак не страх. Страх мелькает тогда, когда все вокруг озаряет вспышка, а объектив звонко щелкает. – Что ты делаешь? – Кэйа с недоверием смотрит на фотоаппарат, а после и вовсе отходит на пару шагов назад, когда из устройства шумно выползает фотокарточка с, еще не проявленным, изображением. – Фотографирую. Эта штука создана для... быстрого рисования, – Тарталья встряхивает снимок – Придумали ее в Фонтейне, стране, где правит Гидро Архонт, а не Электро, как у вас. – Я не знаю что такое Архонт. И у нас никто не правит. Богиня с косами ушла, пришла Капацири, – забавно, как мальчик делает голос тише, называя имя их божества, – Ее тоже надо называть Архонтом? – Нет, не думаю, – как историк, Аякс просто не может игнорировать то, что на Цуруми не слышали о Семерке, и даже об элементах представление, судя по всему, имеют смутное, хотя статуя Семерых у них и имеется. Неужели остров был отрезан от мира еще до Войны Архонтов? – Смотри. Мальчик робко берет фотокарточку в руки, рассматривает с каким-то грустным восторгом. Тарталья подходит на шаг ближе, желая тоже полюбоваться на свою работу. Снимок четкий и яркий. Кажется, будто то и не фотография вовсе, а кто-то, какой-то волшебник, умелец, взял кусок пространства, да в глянцевую бумажку поместил, будто дотронешься, да внутрь войдешь. На карточке величественное гнездовье равнин Аутакэ, первое из многих, ждущих их впереди. Ствол, испещренный яркими голубыми линиями-шрамами, кривой и уродливый, но внушительный, заставляющий внутри что-то трепетать. А у подножья десятки громадных люминесцентных грибов, сияющих, так же, лазурным небесным цветом. И в самом центре картинки сидит Кэйа, испуганный и зажатый. Но не менее от того прекрасный. Только вот… В отличие от представителей местной флоры, парнишка на фотографии отражен блеклым силуэтом. И дерево с грибами просвечивают его насквозь. Будто и нет здесь никакого мальчика, а так, наваждение, лихорадочный бред. Галлюцинация, как от сумерских грибов. По спине Тартальи пробегается холодок, а сердце екает, когда он забирает снимок из рук Кэйи. Нет, это все глупости, вот же он, стоит совсем рядом, так, что чувствуется тепло его кожи. – Извини за это, наверное, пленка испортилась. Здесь ужасающая влажность воздуха. Я удивлен, что чернила в дневниках не поплыли, что уж про пленку говорить. В общем, не должно быть так, – Смущенно бормочет ученый. – Это очень красиво, – Кэйа, должно быть, и половины из его слов не понял, – Могу я забрать? – Конечно. *** К сожалению, Гнездовья друг от друга находятся страшно далеко. И, даже до руин Равнины Аутакэ, идти дольше, чем полдня. Местом для ночлега стала небольшая выемка в горной породе. Аякс хотел заночевать в небольшом лагере хиличурлов, предварительно перебив бездновых тварей. Выстрелы были бы четкими, точными, эти полуразумные создания бы не мучались. Но Кэйа не дал. Под осуждающим взглядом мальчика, у ученого дрогнула рука. Что там, дрогнула – не поднялась. Сухую древесину на острове не сыскать, поэтому, скрепя сердце, сжечь пришлось пару чистых блокнотов, чтобы начать сушить собранные ветки. Кэйа сидит по левую руку от Аякса. Сидит, сгорбившись, обхватив руками согнутые в коленках ноги, да голову сверху положив. Смотрит на костер, не мигая, рассказывает что-то, как ему кажется, устрашающее. – …А если услышишь свист или голоса, не ходи на звук, – всполохи огня отражаются в глазах мальчишки, красят рыжим лицо и волосы. Оранжевый свет обостряет черты и без того худого лица, а Аякс все смотрит, будто на гипнотическую картинку. Заворожено. Кажется, что Кэйа – главное сокровище Цуруми, что встреча их была предначертана, записана на небе звездными чернилами. И мысли о том, чтобы забрать его с собой, по окончании исследований, накатывают вновь, подобно морским волнам. А если вспомнить, с каким обожанием паренек смотрел на него, когда они разобрались с первым Гнездовьем… – Эй! Ты меня слушаешь? – Мальчишка щелкает пальцами, привлекая внимание. – Слушаю, – Тарталья смеется, – Ты говоришь, что пропаду в тумане, так разве не лучше будет встретить твоих соплеменников? – Дурак! – Кэйа легонько пихает Тарталью в плечо и хмурит брови, – Если среди леса или болота тебя позовут, то никогда не откликайся. Это не люди. – Не люди? – на Цуруми и птиц-то встретить сложно, не то, что монстров или зверей, потому ученый недоверчиво щурит глаза и склоняет голову в бок, ожидая объяснений от своего юного проводника. – Когда-то, когда туман только появился, звери и посевы начали умирать. Когда Богиня с косами забыла про людей, – начал мальчик заговорщицким тоном, – есть было совсем нечего. Тогда один мужчина попробовал человеческое мясо. И стал монстром. Теперь он ходит среди болот и только и ждет, что кто-то заблудится. Говорят, он белый, как сам туман, высокий и худой, как деревья на горе Канна, а рот у него как волчья пасть! – Кэйа сопровождает свою историю жестами и, на словах про пасть, звонко щелкает зубами, чтобы сделать рассказ страшнее. Тарталья же не выглядит впечатленным деревенской сказкой. История звучит как байка, из тех, что рассказывают старики детям, чтобы те ночью не сбегали гулять. Юноша мягким движением вынимает соломинку из волос мальчика, уж слишком сильно та привлекала внимание, тусклым пятном портя прекрасную глубокую синеву. – Богиня с косами? Ты говоришь про нее уже второй раз. А разве у Электро Архонта не одна коса? Да и не ты ли говорил, что ваше божество – птица? – Богиня с косами. Тонанцин, – привычка что-ли у него понижать голос, зовя божеств по имени, – Она смешала кости, кровь и муку, чтобы людей создать. А Громовая птица это Капацири. Это все знают. Аякс тянется к рюкзаку, чтобы достать оттуда блокнот и механический карандаш. Тонанцин и Капацири ему не знакомы. Да и ни в одном известном ему пантеоне богов, нет существ, что носили бы подобные имена. – А почему Тонанцин ушла? Ты не знаешь? Кэйа отрицательно мотает головой, с таким выражением лица, что и не поймешь – действительно не знает он или просто рассказывать не желает. В тот вечер про Богов они больше не говорят. Да и не только про них. День, проведенный на ногах, утомителен. Даже если вы ученый, привыкший путешествовать в одиночку, даже если вы – подросток из народа, живущего посреди леса и скал. С тех пор дни начали тянуться однообразно. Большая часть – в походе. Остров большой, огибать приходится горы, искать переправы через небольшие ущелья, избегать хиличурлов, волков, а еще – тварей из механической фауны. Огнестрел таких не берет. Кэйа болтает без умолку, а Аякс его радостно слушает. Это разговоры обо всем сразу и ни о чем. Он рассказывает о местных легендах, прячется, видя спящих стражей руин или ползающих руинных часовых. Прячется и наблюдает за ними, как они клацают своими металлическими коготками по мокрому песку, блуждая туда-сюда. Руками Тартальи на острове загорается все больше фиолетовых фонарей, а Кэйа, ведя его сквозь туман, отмахивается от голубых болотных огней, бормоча что-то, что перевести ученому не удается. С Гнездовьями все так же, как и с первым, из Аутакэ. Только теперь Аякс научился не обжигаться. Кэйа рассказывает про что-то, что Тарталья бы назвал табаком. Рассказывает про что-то, что Тарталья предпочел бы вообще никак не называть, потому что трансы шамана от употребления местных грибов звучат… Ну, вот в Снежной, например, такие вещи общественно порицаемы и вне закона. Аякс, в свою очередь, не болтает. Потому как мальчишка его не поймет. Но учит стрелять из винтовки – увы, Кэйа слишком хлипкий, чтобы раскрыть ее для перезарядки, даже ударом о колено. А еще, оказывается, поражения мальчик принимать не умеет, от того винтовка летит на мокрый песок, усеянный лужами. И вот тогда приходится объяснять, почему так нельзя. Объяснять, скрипя зубами, отчаянно желая что-то стукнуть или сломать. И паренек глядит с пристыженным видом, мол, кто же знал, что «палка с огнем», как костер – воды боится, а не иссушает ее. От Аякса он не отходит ни на шаг, став, кажется, полностью доверять. А еще приобрел отвратительную привычку – заглядывать через плечо, когда ученый оставляет записи в дневнике, когда продолжает рисовать карту острова. Последнее Гнездовье на их пути – Пик Сирикоро. Кэйа говорит, что «Святилище» там, стоит лишь спуститься под землю. И остается удивиться его расчетливости – эту гору они уже проходили, но, вероятно, боясь того, что, получив свое, Аякс его бросит, мальчик решил оставить ее напоследок. Руины внутри Сирикоро действительно то, что Тарталья искал. Его победа. Его звездный час. Каждая фреска, каждый обломок – все здесь расскажет ему историю людей, пропавших во мгле так давно, что позабыть их успели даже сами лей-линии. Его путешествие близится к концу. И остается часть самая сладкая, да настолько, что сахаром на губах, да трепетом душевным. *** Они сидят на каменных плитах, выстилающих пол пещеры. Огонь факелов тихонько потрескивает, и треск этот тонет в печальном эхе капель, бьющихся о породу. Кэйа – воплощение сосредоточенности – уже в который раз перебирает желтые страницы дневника, который, кажется, и не принадлежит уже Тарталье – мальчишка давно прибрал его к рукам. – Что же ты так рьяно пытаешься там найти? – Ничего. Я ничего не могу здесь прочитать, – мальчик недовольно фыркает, – такого языка не существует. Я и наши-то руны с трудом разбираю, а это вообще ерунда какая-то. – С трудом? Неужели ты не умеешь читать, – Тарталье не понять этого, ведь даже в самых отсталых регионах внешнего мира читать умел каждый ребенок, – сколько тебе лет, Кэйа? Мальчик мнется: – Слишком много. Я не знаю, не помню, со счета сбился. Новый год здесь наступает тогда, когда гремит гром. – Странный способ. – Ты странный, – Кэйа отворачивается и скрещивает руки за груди. Кэйа – кристаллы льда, безумно красивый, но дотронься – уколешься, – Ты имя сказал. Разве можно так? Имя можно говорить лишь тому, кто дорог, кому доверяешь, нож к горлу подставить позволишь. А если бы я злого духа... Тарталья не дает ему договорить, мягко, невесомо – скользящая нежность – разворачивая за плечи, и замирает. Фреска на стене – молодой месяц, задумчиво склонивший рога в бок – с этого ракурса нимбом обнимает голову мальчика, сверкает золотой каймой в мерцании факела. Точно ангел, самой Селестией посланный. Поцеловать отчаянно хочется. – Мое имя Аякс, – парень подается вперед, практически выдыхая свое имя в чужие губы, – И я доверяю его тебе. Кэйа распахивает глаза. Сердце – глупый комок спутанных чувств – стучит так, что, кажется, удары эхом разлетаются по всему гроту. Слишком близко, до дрожи в коленках и румянца на щеках. Он сам бы губы сомкнул, преодолев сантиметры – огромное расстояние – да пустое это. Свою душу свободе отдал, так разве можно разделить ее надвое, отдав половину ученому с рыжими – ржавые пшеничные поля – волосами? Нет, конечно, нет, ноша слишком тяжела – надорвется. – Тогда забери меня с Цуруми, Аякс. И взгляд ученого наполняется бесконечным счастьем, приняв эту короткую фразу за согласие в ответ на неозвученный вопрос. – Хоть на край света, звездочка, – Тарталья любовно накрывает губы Кэйи своими, а тот лишь прикрывает веки, просто позволяя себя целовать.