1.
10 сентября 2023 г., 14:45
Уилл не дышит. Он не дышит, он не может дышать, и Иисус, мать его, Христос, это была очень плохая идея.
Длина их обеденного стола из грубо отшлифованного дуба кажется океаном, бесконечно простирающимся до самого горизонта. Солонки и перечницы – крошечные керамические лодочки, покачивающиеся на волнах. Салфетки – это… паруса. Он немного теряет смысл этой метафоры.
— Что ты хотел мне сказать, милый?
Именно в этот момент, вот здесь, Уилл начинает сожалеть о каждом решении, которое он принял сегодня. Начиная с выбора бейглов вместо хлопьев на завтрак, потому что он случайно поджаривал их слишком долго и ему пришлось отскребать подгоревшие кусочки ножом для масла, и заканчивая предложением, которое он выпалил, как только пришел домой из школы: «Мама, мне нужно с тобой поговорить».
Потому что, честное слово, о чем он думал? Какого черта он это сказал? Неважно, сколько поддержки он получил от Джонатана за последний год, он все еще не готов. Мысль о том, чтобы рассказать кому-то еще, даже маме, вызывает у него желание убежать прямо в ванную комнату их маленького домика и согнуться над унитазом. Он планировал это, постарался сделать это в тот день, когда Джонатан будет в гостях у Нэнси, Хоппер на работе, а Оди с Макс, но…
Вот в чем дело. Он знает, что мама не будет сердиться из-за этого. Он знает, что она будет очень любящей и очень поддерживающей, как и тогда, когда их соседи в Леноре, милая лесбийская пара, постучалась к ним в дверь с банановыми кексами. Байерсам потребовалось около трех минут, чтобы понять, что Кэти и Офелия не просто «соседки», и Уилл сидел на своем месте, оцепенев от ужаса, все время ужина. Он одновременно чувствовал, что смотрит на них слишком много и что избегает смотреть на них слишком много, и он не знал, что из этого страннее.
Просто… Он никогда раньше не видел никого, похожего на него. В теории он знал, что Калифорния более прогрессивна, но они были не в огромном городе, и Уилл, честно говоря, не ожидал никаких доказательств этой прогрессивности. Но вот оно, стучится в их дверь и садится за их стол. Он не мог перестать регистрировать все, что делали эти две женщины: то, как они смотрели друг на друга, то, как они клали руки на стол, то, как Кэти смеялась над всеми шутками Офелии, даже если они не были смешными. А потом, после всего этого, Уилл не мог перестать смотреть на свою семью, уверенный, что они должны были видеть это, что они должны были заметить, как глубоко влюблены их соседки.
Но никто не вел себя по-другому. Джонатан вежливо беседовал, мама рассказывала о своей новой работе и задавала вопросы о районе, а Оди поглощала свои кексы с таким усердием, что это, честно говоря, немного пугало Уилла. Тем временем Уилл чувствовал, что вспотел настолько, что пот просочился через рубашку, чувствовал, что его сердце бьется так быстро и громко, что все должны были его слышать. Он чувствовал себя полным фриком. Хуже того, он разрывался от вопросов, которые даже не были полностью сформированы в его голове. Он просто хотел поговорить с ними. Спросить их, как они это сделали. Как они нашли друг друга, как удержали друг друга, как справлялись, боялись ли они, как всегда боялся он. Он хотел знать все.
Но в конце концов они были почти чужими людьми, и Уилл чувствовал себя так отчаянно неловко, что весь ужин молчал, не поднимая глаз, и, вероятно, произвел очень плохое впечатление, и женщины ушли без лишнего шума. Единственным комментарием мамы было: «Какие милые дамы! Надо будет как-нибудь пригласить их на обед.»
Затем Уилл пошел спать. Ему удалось поспать примерно тридцать две минуты.
И, слушайте. Не то чтобы она, возможно, уже не знает. Иногда Уиллу кажется, что он самый очевидный человек в мире, что все знают, что все проводят тайные встречи за его спиной, где смеются над ним и делают ставки на то, хватит ли у него смелости когда-нибудь сказать что-нибудь. На каком-то уровне он уверен, что это неправда. Но в то же время, это как бы… он уверен только на девяносто девять процентов. Есть еще один процент, в котором заключены все его самые глубокие страхи, все ужасные кошмарные сценарии, которые мучают его по крайней мере половину дня каждый день. Что, если они все тебя ненавидят? Что если они просто держат тебя рядом из жалости? В качестве давней шутки? Что, если они знают, что, если они знают, что, если они ЗНАЮТ…
Так или иначе.
Мама, наверное, действительно знает. Она, типа, меняла ему подгузники и все такое. Вытирала сопли из его носа. Видела, как он бьется в конвульсиях в больнице. Все эти типичные мамины штучки. Она знает о нем практически все, даже то, что он никогда ей не рассказывал. Так почему здесь должно быть по-другому?
И Джонатан знал. Часть Уилла думает, что его брат знал задолго до него, и это довольно пугающая мысль. Но Джонатан ни разу не использовал это против него, ни разу не осудил его за это. За исключением крошечной капли неодобрения по поводу объекта привязанности Уилла, но это не одно и то же.
Можно подумать, что то, что один человек уже знает, делает все проще. Но Уилл не считает свое первое признание большим успехом, да и вообще признанием, потому что он практически только всхлипнул: «Джонатан, я… мне нравятся…» — перед тем, как рухнуть в объятия брата дрожащей испуганной лужей слез. И Джонатан сказал, что он знает, и что он любит его, и что его дверь всегда открыта, если Уиллу нужно выговориться о Майке или о ком-то еще, на кого он положит глаз. И Уилл был очень-очень-очень благодарен. Конечно, он был благодарен.
Но это мама. Мама, которая придумала целую систему закодированных рождественских огней, чтобы общаться с ним в Изнанке. Мама, которая разорвала весь мир на части в поисках его. Мама, которая любит его, и, черт возьми, это не должно быть так трудно.
— Уилл? Ты в порядке? — она внимательно хмурится, садясь на стул. Ее глаза начинают сканировать его, вероятно, в поисках каких-либо странных шишек, синяков или царапин, сверхъестественных или иных. — Малыш, ты дрожишь.
Конечно, ничего из этого нет. Ему не больно. Он просто напуган до смерти.
Уилл моргает, возвращаясь в столовую, к океаноподобному занозистому обеденному столу, к большим, обеспокоенным глазам мамы. Это как смотреть в зеркало, почти… или на Оди, потому что, несмотря на то, что она не его сестра по крови, она выросла и стала выглядеть точно так же, как он и мама.
Он сглатывает огромный комок слюны в горле.
— Я… — начинает он, и это выходит хриплым карканьем. — Я…
Черт. Черт, он задыхается. Он не может сделать это. Что он вообще должен сказать? Я педик? Я гей? Мне нравятся мальчики? Должен ли он вот так сразу перейти к делу, или это застанет ее врасплох? Должен ли он начать с истории? С анекдота? Должен ли он, например… приготовить ей чай, или что-то в этом роде, или тогда она просто рискует подавиться?
Уилл встряхивает руками, пытаясь успокоить нервы, делает глубокий, смущающе дрожащий вдох и начинает снова.
— Ладно, — говорит он. — Ладно. Мам. Мне нужно тебе кое-что сказать.
Он наполовину ожидает, что она рассмеется, скажет: «Ты уже говорил это» или «Да, я поняла».
Но она ничего этого не делает. Вместо этого выражение ее лица смягчается, и он снова думает об этом: она знает. Она ЗНАЕТ. Это звучит в его голове, как страшный, ритуальный напев. В чем вообще смысл этого разговора? Просто чтобы подтвердить то, что она уже знает? Что он делает?
— Вообще-то, я… — его голос ломается. — Прости, — говорит он густо, глядя в стол. — Это глупо, я не знаю, почему я… Прости, что потратил твое время, мам.
После этого он хочет встать, но не чувствует ног. Его носки словно прилипли к деревянному полу, как будто стали частью самой хижины. Отдаленно он понимает, что дрожит всем телом, как болванчик, которого слишком сильно толкнули. Слезы жгут глаза, и он проклинает себя за то, что не может пройти без слез ни через один важный разговор.
Расстояние между ними кажется слишком большим. Уилл, сидящий в конце стола, совершенно один. В затруднительном положении.
— Эй, нет, — говорит она, очень мягко и очень нежно. — Уилл, милый, посмотри на меня.
Как бы он ни любил свою маму, как бы ни хотел сделать то, о чем она его просит, он не может. Он молча качает головой, по-прежнему глядя в стол. Слезы цепляются за ресницы, угрожая упасть.
— Хорошо, — выдыхает она, сама близкая к слезам. — Все в порядке, милый. Послушай, что бы это ни было, что бы ты ни боялся мне сказать, я не буду думать о тебе иначе, хорошо? Ты мой сын, и я люблю тебя… — резкий всхлип пугает Уилла, и он поднимает голову. Мама плачет, его зеркальное отражение во всем, кроме возраста и пола. — Я так сильно тебя люблю, — заканчивает она, все еще сильная, несмотря на внезапно нахлынувшие слезы.
Этого зрелища достаточно, чтобы привести Уилла в чувство, и теперь он тоже плачет.
— Я тоже тебя люблю, — шепчет он, вытирая глаза.
— О, милый, — бормочет она, затем встает. Уилл смотрит, широко раскрыв глаза, как она обходит стол и выдвигает стул рядом с ним. Пересекая океан. Сокращая расстояние.
— Могу я… — начинает она, раскрывая объятия.
Уилл, не теряя времени, ныряет вперед, заключая ее в объятия. Они оба плачут так сильно, что их плечи трясутся, и Уилл выше ее на целую голову, но он наклоняется, чтобы уткнуться лицом в ее плечо, вдыхая запах дома: лесной, дымный и мамин. Боже, он так сильно ее любит. Очень, очень, очень, очень сильно. Он тонет в этом.
— Прости, — хлюпает носом он, уткнувшись в мягкую ткань ее свитера. — Прости, мне так жаль…
— Уилл, — говорит она, отстраняясь, чтобы посмотреть на него. Ее руки остаются на его плечах. — Тебе не за что извиняться. Абсолютно не за что.
Он снова хлюпает носом. Смотрит на нее, пока не видит собственное слезливое отражение в ее зрачках.
— Я намочил твой свитер, — указывает он, бесполезно похлопывая по пятну.
— Милый, я не переживаю за свой свитер, — говорит она, разражаясь слезливым смехом. — Я переживаю за тебя.
— О, — говорит он, рука безвольно падает ей на плечо.
— Ты знаешь, почему? — бормочет она, поглаживая его волосы, убирая их со лба.
Он не знает, на самом деле, но у него такое чувство, что она вот-вот скажет ему.
— Почему? — шепчет он, обязывая ее.
— Потому что, — начинает она, — ты больше, чем просто мой сын, — следы слез на ее щеках отражают полуденный свет, и она выглядит такой красивой, с серебристыми волосами у виска и линиями улыбки, глубоко врезавшимися в щеки. — Ты мой лучший друг.
— Ох, — задыхается Уилл, сломанная пластинка. — Я… ты… а как насчет Джонатана? — говорит он в конце концов, что заставляет ее улыбнуться.
— Он тоже. Как и Оди. Я люблю всех вас, ребята. И ты, малыш… Ты такой творческий, добрый и нежный. Ты самый талантливый художник, которого я знаю. В твоем мизинце больше эмпатии, чем у большинства людей во всем теле. Ты так хорошо ладишь со своими друзьями, с сестрой и братом, с людьми, которых ты только что встретил. Ты такой хороший, милый.
Творческий. Добрый. Нежный. Все эти слова бросались ему в спину, когда он рос. Причины, по которым он не был настоящим мужчиной, причины, по которым он был слабым, причины, по которым он был слишком хрупким, чтобы выжить в окружающем мире. Но то, как мама говорит об этом, заставляет это звучать… звучать так, будто этим можно гордиться. Как будто за это его нужно любить, а не ненавидеть. И может быть… Может быть, она права.
Слеза капает с подбородка Уилла. Следующую мама ловит большим пальцем, растирая ее по его коже.
— Так что, что бы ты ни хотел мне сказать, — осторожно говорит она, глядя ему в глаза. — Это ничего не изменит. Это будет просто еще одна вещь, которую можно добавить к списку. Еще одна вещь, которая делает тебя уникальным, особенным и хорошим. Ты понял?
Уилл делает огромный, успокаивающий вдох, потирая лицо руками.
— Хорошо, — бормочет он. — Ладно, я… Да, мам. Дерьмо.
Удивительно, но она ничего не говорит. Она просто ждет.
Он просто должен сказать это, верно? Как сорвать пластырь. Это даже не так много слов, как бы он это ни сформулировал.
— Я… — он прерывается, беспокойно потирая обтянутые джинсами бедра. — Я не знаю, как это сказать, — смущенно бормочет он. — Я никогда… Я имею в виду, ты вроде как первая…
Ее глаза удивленно расширяются, и он понимает, что она думает о Джонатане, а может, и о его друзьях. Может быть, даже об Оди. И да, Джонатан знает, но Уилл не говорил ему. Не совсем. Не так.
— Иногда, — говорит мама, явно подбирая слова, — трудно держать секрет в себе. Верно? И мы храним эти секреты так долго, что они становятся частью нас. То, о чем мы даже не думаем словами, потому что оно просто есть. Но, малыш…
Она улыбается ему, успокаивающе поглаживая его по щеке. Он наклоняется к ее прикосновению, чувствуя себя снова маленьким ребенком. Чувствуя, что его держат, защищают и оберегают.
— Это хорошо – высказываться, — тихо заканчивает она. — Это так приятно – говорить правду вслух. Всегда.
Он тяжело выдыхает.
— Ты знаешь, — шепчет он, наконец, озвучивая свои судорожные мысли. — Ты знаешь, что я… что я пытаюсь… — его руки разлетаются в стороны, бессмысленно жестикулируя.
Мама качает головой, волосы падают на ее свитер.
— Я не знаю ничего, — поправляет она. — Но я знаю тебя. И я знаю, как сильно я тебя люблю. И я знаю… — она колеблется, но продолжает. — Я знаю, что у тебя внутри так много любви, милый. Так много. И даже если ты не захочешь сказать мне об этом сегодня, или завтра, или вообще никогда, это не изменит того, как сильно я тебя люблю. Хорошо?
— Я хочу сказать тебе, — слабо протестует он, голос страдает от сильной заложенности. — Я хочу, просто… я так боюсь, — признается он. — Мне очень… мне очень страшно, мам.
— Тебе не стоит бояться, — тут же обещает она, протягивая руку, чтобы взять его за обе ладони. Он с благодарностью берет их, сжимая так крепко, что, наверное, немного больно. — Я здесь, Уилл, — говорит мама. — Я прямо здесь, и я никуда не уйду. Я клянусь.
Глаза Уилла жжет от слез, а нос щиплет от жара. Ему кажется, что он горит, что он в огне. Но она права – ему не нужно бояться. Она знает, и она любит его, и она не уйдет. Остались только слова. И он не должен бояться слов. Если после всего, через что он прошел, то, что его остановит, – это английский алфавит, значит, у мира действительно поганое чувство юмора. Ему просто нужно сорвать пластырь.
— Мама, — говорит он, делая глубокий вдох. Он смотрит вниз на свои колени, на потертую ткань своих джинсов. Она ободряюще сжимает руки, и кажется, что прикосновение проходит по его руке, поднимается по горлу и вырывается изо рта, увлекая за собой слова. — Я гей. Мне нравятся парни, — заикается он. — И мне… мне жаль, что я не сказал тебе раньше.
Когда он наконец отваживается поднять на нее глаза, она практически сияет, гордость светится из каждой поры.
— Малыш, — говорит она надтреснутым голосом. — О, милый, я… иди сюда.
С этим Уилл попадает в свои вторые за день объятия, еще более крепкие, теплые и любящие, чем предыдущие, хотя он и не знал, что такое возможно. Он вкладывает в них все, каждую унцию привязанности, благодарности и облегчения. Это ошеломляюще. Это идеально.
— Прости, что я придал этому такое большое значение, — застенчиво говорит он, уткнувшись в ее влажное плечо. — Я имею в виду, со всем, через что мы прошли, это… Боже. Ты, наверное, подумала, что что-то не так, мне так жаль…
— Нет, — протестует она, рисуя большие круги по его спине. — Нет, не говори так, милый. Не извиняйся.
В конце концов, они отстраняются, и она смотрит на его залитое слезами лицо и его, вероятно, катастрофический вид. — Хочешь горячего какао? — мягко говорит она.
— …С зефиром?
Она ухмыляется.
— Конечно.
И вот они оказываются на диване, под старыми пушистыми одеялами, с двумя кружками горячего какао в руках. Их бока прижаты друг к другу, удобно и привычно, и мама обнимает Уилла за плечи, пока они пьют. Он склоняет голову ей на плечо, а она рассеянно гладит его по волосам.
— Я скучаю по твоим прежним волосам, — признается она, как будто это грех.
— Мааам, — стонет он. — Ты не скучаешь. Никто не скучает.
— А я скучаю! — смеется она. — Я скучаю по тому, как сама стригла тебя. И ты выглядел так мило, со своей маленькой стрижкой под горшок.
— Мне нравятся более длинные, — говорит он, потягивая и отпуская пружинистый локон возле уха. — Это выглядит круто.
Мама задумчиво хмыкает.
— У Майка теперь довольно длинные волосы, не так ли?
— Мама!
— Что? — насмешливо говорит она, сверкая глазами. Она поднимает руки вверх. — Я просто высказала наблюдение.
— Ты знаешь что, — ворчит он, прижимаясь к ее боку. — Это был ужасный переход. Ноль из десяти.
Она игриво тыкает его в плечо.
— Что ж, я пропустила семнадцать лет поддразниваний тебя по поводу твоих влюбленностей. Думаю, теперь мой долг – наверстать упущенное. Верно?
Уилл становится ярко-красным.
— Если бы ты меня дразнила, я бы, наверное, взорвался, — бормочет он, делая глоток горячего шоколада, чтобы скрыть свой румянец. Он даже не может отрицать намек, потому что это мама, и они оба знают, что она права.
— Он превратился в красивого молодого человека, не так ли, — задумчиво говорит она, и Уилл краснеет еще больше.
— Пожалуйста, прекрати.
Она вздыхает, долго и драматично.
— Ладно, ладно.
Между ними воцаряется растянутая, комфортная тишина. Воздух пахнет как какао. Как зима.
— Я так горжусь тобой, милый.
Он отворачивается от похвалы, чувствуя, что ему снова жарко.
— На самом деле я ничего не сделал.
— Сделал, — настаивает мама. — Не преуменьшай, не обесценивай. Это было очень смело, и я так рада, что ты мне рассказал, — она делает паузу, выглядя задумчивой. — Твой брат знает?
Уилл кивает.
— Я не… я не говорил ему. Он просто догадался.
— И больше никто…?
— Нет, — шепчет он, бесцельно глядя на стену. — Только вы.
Она снова начинает гладить его по волосам и прижимает поцелуй к его макушке.
— Ну, я не буду говорить тебе, что делать, малыш. Но я знаю, что в твоей жизни есть хорошие люди. Люди, которые заботятся о тебе. Люди, которые не отреагировали бы иначе, чем я прямо сейчас. Хорошо?
— Хорошо, — бормочет он.
Он не уверен, что действительно верит в это, не полностью, но это… Ну, он немного увереннее, чем был раньше. В конце концов, этот разговор прошел довольно хорошо. А тут еще вся эта история с Робин, и никто в Партии не отреагировал на это плохо, но опять же, она не входит в их основную группу друзей. Она не та, кого они знают с начальной школы, перед кем они переодевались, с кем ходили купаться и кому доверяли свои самые темные секреты. Почему-то Уилл убежден, что все по-другому, когда это он. Когда он влюблен в члена Партии. Когда он всегда был влюблен в члена Партии.
Робин, однако… Есть одна идея. Уилл не близок с ней, не так сильно, как ему хотелось бы, но она поймет его, верно? Она поймет.
И вот так у Уилла появляется план. Еще один пункт в его списке дел.
И вот так мир становится немного ярче.
Дела идут в гору.
