Who am I (to Ask for More)

Уилл официально открылся всем важным людям в своей жизни. Это, как он узнает, не так уж много значит, потому что на самом деле мало что меняется. Но в то же время это значит все на свете. Это значит, что он может восхищаться актером-мужчиной в кино и не скрывать этого. Это значит, что он может рассказывать о том, как запал на Томми из художественного класса, и никто не будет говорить гадости. (Ну, разве что Макс, но это совсем другое, это поддразнивание. Она делает это из любви.) Это значит, что он может быть самим собой, целиком и полностью, не беспокоясь о том, что подумают другие. Но он делает это один. В романтическом плане, то есть. У него, безусловно, много поддержки в лице друзей и семьи, и эгоистично хотеть большего, но он хочет. Это нормально. Он привык задвигать эту часть себя далеко, далеко вглубь себя. Он привык улыбаться, когда Лукас и Макс целуются, смеяться, когда Оди рассказывает о своих школьных влюбленностях, и умиляться романтическим моментам в фильмах, которые они смотрят всей семьей. Он подавляет горький привкус зависти, потому что он этого не заслуживает. Потому что это несправедливо по отношению к нему или Майку, и уж точно Майк не виноват, что не любит его так. Итак, Уилл решительно настроен жить дальше. Он очень, очень, решительно настроен. Во время весеннего семестра он слегка погружается в (очень ограниченный) круг квиров старшей школы Хоукинса, пытаясь завести друзей, которые, возможно, однажды станут чем-то большим. Это первый шаг. Первый шаг к независимости, к взрослой жизни, в которой он не будет постоянно тосковать по Майку Уилеру. Даже если он и не ощущает этого в полной мере, и, когда Эван с уроков Американской истории улыбается ему и спрашивает, не хочет ли он как-нибудь встретиться после школы — потому что он симпатичный, но он не Майк. Даже если Уилл и отвечает «может быть, когда-нибудь», и у него нет никакого желания доводить дело до конца. К моменту, когда приближается восемнадцатый день рождения Уилла, он открыт уже как три месяца. И все по-прежнему рядом. Все по-прежнему любят его. В этом году торт приготовлен Джонатаном, решившим начать экспериментировать со своими навыками пекаря в Нью-Йоркском университете. Хотя Уилл поначалу отнесся к этому с подозрением, он рад, что торт с его любимым вкусом (шоколадным) и что он действительно выглядит съедобным, без комочков странной формы и цвета.  Все поют ему поздравления с днем рождения, некоторые больше попадают в ноты, чем другие, а Уилл сидит во главе обеденного стола, прямо там, где он открылся маме, и старается не краснеть от переполняющего всю комнату чувства любви и поддержки. Все улыбаются и все счастливы, и он думает, что это лучший день рождения в его жизни. Как минимум, определенно лучше, чем его пятнадцатый день рождения, о котором все забыли. Хотя происходили более важные вещи, так что он не винил их... и с тех пор все извинились, так что все в порядке. Все в порядке. Правда. Он не испытывает горечи по этому поводу. Он задувает свечи, закрывает глаза и благодарит то, что управляет Вселенной, чем бы это ни было. Спасибо, думает он. Спасибо, спасибо, спасибо. Впервые за очень долгое время он в покое. Спокойный. Счастливый. Никакое зло не охотится за ним, сверхъестественное или иное. Его не преследуют собственные мысли. Он просто... существует. Он живёт. И, черт возьми, он уже взрослый. Это повод для праздника. — Итак, — говорит Джонатан, улыбаясь. — Что ты загадал? Мама шлепает его по плечу. — Ты не должен спрашивать! Макс фыркает. — Держу пари, он загадал парня, — дразнит она. И... ничего не происходит. В комнате не воцаряется тишина, и никто не выглядит неловко из-за этого (кроме, как ни странно, Майка? Он выглядит немного желающим начать убивать, на самом деле). — Ну, — осторожно говорит Уилл. — Эван, хм... Эван Роско? Вообще он пригласил меня на свидание. Он сделал вывод слишком рано. Вот когда в комнате воцаряется тишина. Странно, но половина голов поворачивается к Майку, а не к Уиллу, что... Хм. Не хотелось бы показаться грубым, но это момент Уилла, спасибо большое.  — Что ты сказал? — поперхивается Майк. Он выглядит так, будто у него запор. Уилл очень надеется, что это не скрытая, привитая Тэдом Уилером, гомофобия наконец показывает свою уродливую голову, потому что это было бы неловко для всех.  Уилл слишком долго тянет с ответом, поэтому он продолжает давить. — Ты сказал да? Потому что, не знаю, в курсе ли ты, но Кэти сказала Джону, а он сказал Патрику, который сказал мне, что Эван иногда принимает наркотики. Вроде ничего серьезного, но все же, понимаешь? И я не знаю, стоит ли тебе... — Майк, — прерывает Уилл растерянным смешком. — Во-первых, я этого не знал, так что, хм, спасибо. Наверное. Но я не... Я сказал, что подумаю об этом. Я не говорил да. Кажется, вся комната затаила дыхание. Легкие Уилла сдавливает. И черт, он, наверное, не должен этого говорить, но эта знакомая надежда вновь всплывает на поверхность, как желчь, как старый пенни, и он не может... Он должен знать. — Тебя бы это обеспокоило? — спрашивает он, очень тихо. — Если бы я это сделал? Майк выпускает резкий, прерывистый вздох. Джонатан давится своим тортом. Весь стол смотрит на Уилла широко раскрытыми глазами и с совершенно шокированными выражениями на лицах. — Уилл, — в конце концов произносит Майк. Он встает со стула с громким скрежущий звуком и сгибает руки по бокам. — Мы можем... Я могу с тобой поговорить? — его глаза нервно блуждают по столу. — Наедине? — Да, — немедленно отвечает Уилл. — Да, да, пойдем... пойдем, — он смотрит вниз на свой торт, затем на ошеломленные лица своих друзей и семьи. — Вы, ребята, можете продолжать есть, а я... Мы скоро вернемся, — обещает он, вставая. — Не торопись, милый, — говорит мама, первой приходя в себя. — Мы никуда не уходим. — Я оставлю немного торта для тебя, — Лукас показывает ему большой палец вверх. Они с Дастином ухмыляются так широко, что Уилл может видеть еду у них во рту, что довольно отвратительно. — Спасибо, – говорит Уилл отрывисто. Не то чтобы это вообще-то был его торт, и все такое. — Дерьмо, — бормочет Макс, сдерживая ухмылку. — Счастливого чертового дня рождения, Байерс. — Эй! Выражения, — укоряет Хоппер, указывая на нее своей вилкой. Напряжение за столом спадает, все возвращаются к добродушным препирательствам и бессмысленной болтовне. В другом конце комнаты Майк, кажется, застыл на месте. Сердце колотится, Уилл преодолевает расстояние между ними, берет его за запястье и ведет в свою спальню. Майк вспотел – явный признак нервного напряжения. Уилл начинает чувствовать себя немного плохо. Начинает сожалеть. Черт. О чем он думал? Он начинает обдумывать, как выпутаться из этого. Взять слова обратно. «Я просто хотел сказать», –начинает он составлять мысленное объяснение, – «я просто хотел сказать, тебя бы не обеспокоило бы, если бы у меня был парень, потому что...» Он начинает снова: «Я знаю, ты сказал, что ты не гомофоб, но тебя бы обеспокоило, если бы...» Боже, нет. Это еще хуже. Он не пытается заставить Майка плакать. Есть только одно возможное объяснение, и это правда. «Я спросил, не обеспокоит ли это тебя, потому что мне нужно знать. Мне нужно знать, не выдумываю ли я, не схожу ли я с ума. Мне нужно знать, значил ли что-то для тебя вечер кино. Мне нужно знать, чувствуешь ли ты то же самое.» Однако он не успевает сказать ничего из этого. Потому что они заходят в комнату Уилла, и он едва успевает закрыть за ними дверь, извинения уже на губах, прежде чем Майк говорит: — Я влюблен в тебя. Весь воздух покидает комнату. Уилл с открытым ртом в изумлении смотрит на своего лучшего друга. — Что? — Я влюблен в тебя, — повторяет Майк, будто прирастая ногами к полу. В его глазах безумный, испуганный взгляд, но он не отступает. Не берет свои слова обратно. — Поэтому меня обеспокоит, если ты пойдешь на свидание с Эваном. — Что, — повторяет Уилл, тихо и ошеломленно. — Что, я не... я не понимаю. У него кружится голова, как у какой-нибудь викторианской девы, склонной к приступам головокружения при малейшем всплеске эмоций, поэтому он, спотыкаясь, пересекает комнату и тяжело опускается на кровать. Ссутулившись, потирает лицо. — Я не понимаю, — повторяет он. — Я не... Ты натурал. — Нет, – тихо говорит Майк с того же места. — Никогда не был. В этот момент Уилла поражает, насколько Майк храбр. Боже, он выглядит так, будто его сейчас вырвет. Но каким-то образом он все еще стоит на ногах, говорит о своих чувствах и смотрит Уиллу в глаза. Он так далеко ушел от четырнадцатилетнего Майка, что сердце Уилла сжимается в груди от гордости, эмоций, переполненное всем сразу. — Но... Оди... — бесполезно протестует Уилл. Он даже не знает, почему его это беспокоит, за исключением того факта, что его мозг действительно не может переварить то, в чем Майк ему признается. Он так привык отвергать возможность, надежду, что мысль о том, что это правда, совершенно не укладывается в голове. И после Оди он не может вспомнить ни одного примера. Ни одного доказательства, подтверждающего его уверенность. Потому что Майк никогда не встречался ни с кем другим. Даже не целовался ни с кем другим, насколько Уиллу известно. — Могу я… — Майк нервным жестом указывает на матрас. — Могу я сесть? — Ммм, — справляется Уилл, отодвигаясь, хотя места достаточно. — Да, давай. Я вл... Я влюблен... Он не может даже подумать это. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Это мечта. Сон. Это все, чего он когда-либо хотел. Уилл щипает себя за ногу, просто на всякий случай. Нет. Хорошо, он не спит. Это действительно происходит. — Я не натурал, — мягко повторяет Майк, повернув голову, чтобы посмотреть на Уилла. — Я люблю Оди, но не так. Я никогда не любил ее так, и я всегда думал, что что-то... Я всегда думал, что со мной что-то не так, — выдыхает он, потирая бедра. Сейчас он выглядит немного потерянным, сосредоточенным на своих мыслях. — Потому что я не любил ее так, как любил тебя. Как я люблю тебя. — Я… — Уилл начинает задыхаться, горло перехватывает от эмоций. Но он не может сказать эти слова. У него нет достаточной практики в их произнесении.  Майк неправильно истолковывает его колебания и качает головой. — Ты не должен говорить это в ответ, — говорит он, глаза наполняются слезами. — Я не к этому... Я знаю, что ты не... Я имею в виду, если ты хочешь встречаться с Эваном, я поддержу тебя, — Он делает паузу, морща нос. — Даже если он принимает наркотики, — добавляет он после паузы.  — Почему ты ничего не сказал? — наконец говорит Уилл. Его голос дрожит, и это чертовски неловко, но он не может... Он уже давно перестал чувствовать неловкость. Его сердце словно готово взорваться. Я влюблен в... — Я собирался признаться тебе, — робко говорит Майк. Что... что? Когда? Уилл думает, что он бы знал. Конечно же. — В тот день... Когда мы были в Замке Байерсов, — уточняет Майк, и оу... О, это имеет смысл. Воспоминания перестраиваются в мозгу Уилла – как хорошо Майк выглядел в тот день, как он нервничал, как было похоже, что он лгал, когда говорил, что пришел просто увидеть Уилла. — Но потом ты открылся, – продолжает Майк, – и я не мог этого отнять у тебя, понимаешь? Это было бы ужасно с моей стороны. Этот день должен был быть посвящен тебе, а не мне. — Майк, — вздохнул Уилл. — Нет. Нет, это... Ты мог бы сказать мне, я обещаю. Майк пожимает плечами, самоуничижение ясно выражено в его сгорбленных плечах. — Ну, я говорю тебе сейчас, — бормочет он. — И тебе не нужно ничего говорить. Я... Черт, это же твой день рождения. Я опять это делаю, да? — говорит он, фыркая. — Делаю все обо мне. — Нет, — протестует Уилл и тянется к нему. Их объятия сразу же становятся яростными, крепкими, все точки соприкосновения загораются между их телами. Кожаная куртка Майка скрипит о мягкую ткань фланелевой рубашки Уилла.  Он успокаивающе поглаживает Майка по спине, вверх и вниз. — Эй, я так горжусь тобой, — бормочет он, уткнувшись лицом в плечо Майка. Теперь они оба плачут всерьез, и грудь Майка вздымается, как будто у него вот-вот начнется приступ паники. — Все хорошо, — говорит Уилл. — Все хорошо, Майк, это всего лишь я. — Всего лишь ты, — повторяет Майк, как будто эти слова смешны. — Всего лишь ты. И тут Уилла будто ударяет. Я влюблен в тебя. — Ты влюблен в меня, — осознает он, его глаза расширяются. — Я... Черт возьми. Ты влюблен в меня. Майк напрягается, затем начинает отстраняться. — Мне жаль, — шепчет он. — Это... Ты только сейчас это понял? Мне так жаль, я... — Прекрати, — перебивает Уилл, вцепившись в его руку, чтобы не дать ему уйти. — Черт, Майк, перестань извиняться. Пожалуйста. Майк поднимает руку, чтобы вытереть лицо. — Прости, — повторяет он с ужасно слезливым смехом. Уилл делает что-то очень смелое. Он поднимает руку. (Старается не обращать внимания на то, что она дрожит.) Он кладет ее поверх руки Майка, переплетая их пальцы на мягкой коже его щеки. Большим пальцем он вытирает слезы Майка, позволяя подушечке пальца лечь под ресницами. — Майк, — шепчет он, глядя в его огромные, широко раскрытые глаза. Он почти видит в них свое собственное отражение, залитое слезами и до смерти напуганное. Вы можете бросить кости больше одного раза, верно? — Майк, — повторяет Уилл. — Я влюблен в тебя с тех пор, как нам было по двенадцать лет. Глаза Майка, если это возможно, расширяются еще больше. Уилл, затаив дыхание, ждет его ответа. Когда он приходит, то не в форме слов. Майк стремительно перемещает руки к лицу Уилла, обхватывая его челюсть, и впивается в него поцелуем. Уилл падает. Он падает, и падает, и падает. Он никогда не хочет перестать падать. Майк на вкус как шоколадный торт, и это уже любимый вкус Уилла, но теперь он знает, что это никогда не изменится. Он будет чувствовать вкус шоколада, думать о Майке, думать о поцелуе с Майком, и он будет влюбляться снова и снова. Их губы двигаются вместе в неуклюжем, нескоординированном танце, а Майк всегда был дерьмовым танцором, так что Уиллу не стоит удивляться. Они хватают воздух друг перед другом, в пораженной тишине, задыхаясь от силы эмоций, накрывших комнату.  — Я люблю тебя, — шепчет Уилл в губы Майка. — Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя. Майк смеется, безудержно счастливый, и двигается, чтобы поцеловать челюсть Уилла. — Черт, — бормочет он. Он делает секундную паузу, с придыханием прижимается к шее Уилла, упираясь лбом в его висок. — Черт, Уилл, я так люблю тебя, я не могу поверить, что это происходит. Слеза скатывается по щеке Уилла, незащищенная и свободная. — Я тоже не могу в это поверить, — признается он, запутывая пальцы в волосах Майка. Майк хмыкает от этого прикосновения, автоматически наклоняясь к нему. Они сидят так в течение секунды, каждый в своих мыслях, пока Майк не откидывается назад, чтобы посмотреть на него. Уилл неохотно отпускает руку от волос Майка. (Они очень мягкие. Такие же мягкие, как и выглядят). — Значит ли это, что ты не собираешься идти на свидание с Эваном? — шутит Майк. И тон его неискренний, но Уилл слишком хорошо его знает, видит скрываемые страх и неуверенность в его выражении лица. — Нет, — немедленно отвечает он. — Майк, я никогда не собирался идти на свидание с ним. Плечи Майка расслабляются, и его лицо разглаживается. — О, — радостно говорит он, прихорашиваясь. — Хорошо. Уилл закатывает глаза, и он все еще смотрит на губы Майка – черт, он не может поверить, что они только что целовались, не может поверить, что он знает, каков Майк на вкус, каков он на ощупь. Это безумие. Майк игриво подталкивает его. — Это потому что он принимает наркотики, да? Улыбка растягивает губы Уилла. — Ты просто пытаешься заставить меня повторить это, — обвиняет он. Рот Майка дергается. Он поднимает бровь. Уилл послушно придвигается ближе, упираясь головой в плечо Майка. Майк тут же обнимает его за спину, и это так напоминает вечер кино, что Уилл чуть снова не начинает плакать. Он прижимается поцелуем к ключице Майка, потому что теперь он может это делать. — Это потому, что я влюблен в тебя, ты, придурок, — мягко говорит он. — Потому что я всегда был влюблен в тебя. — Всегда? — говорит Майк радостно. — Например, когда у меня была эта ужасная стрижка, и когда я одевался как полный неудачник, и когда я… — он останавливается на середине предложения, осознавая. — Да, — говорит Уилл, не встречаясь с ним взглядом. — Все это время. — Блять, — говорит Майк. — Блять, это должно быть... это должно было быть ужасно. Мне так жаль. Уилл качает головой на плече Майка, и, к счастью, Майк только крепче обнимает его в ответ, пальцы пробегают по его талии. — Все в порядке, — говорит Уилл. — Теперь мы здесь. Майк целует его в макушку. — Мы здесь, — соглашается он, его тон мягкий и приглушенный в волосах Уилла. Затем, нерешительно, он добавляет, — с днем рождения, Уилл. — Спасибо, Майк. — Могу я спросить... — заминается он. — Что ты загадал? Уилл закрывает глаза, слушая сердцебиение Майка, слабое сквозь толстую кожу его куртки. Он слушает смех своей семьи и друзей за дверью своей спальни. Он прислушивается к собственному разуму, и в кои-то веки он спокоен. В этот раз есть только одна вещь, которую можно сказать, и это правда. В свой день рождения Уилл желал только одного. Чего-то эгоистичного. Чего-то невозможного. Чего-то, что каким-то образом теперь у него есть.  — Тебя, — шепчет он. — Я загадал тебя. Майк прижимает его к себе. Праздник продолжается за дверью. Уиллу Байерсу восемнадцать, и он влюблен. Он гей. Ему нравятся парни. Все это – правда. И ничто из этого, ни одна вещь, не плохая. На самом деле, все это хорошее. Все – правильное. Все – его, чтобы держаться за это, его, чтобы делиться. Уилл дышит ровно, вдыхая и выдыхая, и Майк дышит вместе с ним. Он больше не боится. Даже совсем немного.