Предрассудки

***

      Промозглый ветер, влажный снегопад, пятна оранжевого света. Робко припорошённые тротуары начинают покрываться ледяной корочкой. Наутро здесь поскользнется не один прохожий, но пока улицы пусты — перевалило за двенадцать ночи.       Голые колени и щиколотки, распахнутая ветровка. Чувствительные щёки красные от первых морозов. Руслан греет руки в карманах, украдкой бросает любопытные взгляды на лицо Артёма, идущего рядом. У того мечтательная полуулыбка на лице.       Первая встреча — и сейчас, вдоволь наговорившись, Руслан перебирает в голове сюжет всего дня, проведённого вместе. С укором отмечает, что много глупостей наговорил, реплик неуместных и… детских. В свои полные семнадцать сложно произвести впечатление на такого осознанного и флегматичного человека.       Челюсти затекли, отмечает Руслан стыдливо. Улыбался часа четыре подряд почти без перерыва, смеялся над каждой шуткой, даже самой нейтральной. Рассказывал ему о школе, ЕГЭ, одноклассниках. С гордостью и желанием делился историями из чужих жизней, а о своей еле-еле парочку фактов насобирал. Интереснее подборки самых неудачных моментов, в которые его застали тики, он вряд ли придумает, а как об этом рассказать, он не имел представления. Точнее имел: «Всем привет! Как ваше настроение? Так вот, у меня Туретта, а ещё эпилепсия, а ещё — щас умрёте — опухоль! Знакомо? Узнали?»       Вызывать жалость на первом реальном свидании совсем не хочется. Придёт ещё момент, когда Артём узнает сам.       — Поздно уже… Мама тебя не потеряет?       Руслан тихо посмеивается и пожимает плечами. Матери главное, чтобы его развлечения не влияли на успеваемость в школе, а помимо этого, он волен делать, что хочет. Но об этой прогулке он ей не сказал. И о последующих не скажет.       — Она спит уже. Не дома, к сестре уехала на пару дней, — Тушенцов почти молится, чтобы его взгляд после этих слов не выглядел вызывающе.       Пауза затягивается, взгляды встречаются в лукавом противоборстве, пока Артём не отворачивается, опираясь локтями на ограждение набережной. Он немного вскидывает голову, чтобы всмотреться вдаль — на почти монолитную водную гладь, чёрную, но пестрящую жёлтыми отблесками. Тот берег застроенный, подёрнутый неоновой дымкой.       — Редко удаётся просто погулять. Обычно я либо фотографирую, либо дома, либо в заведениях, куда тебя ещё не пускают. Вот, любуюсь, — объясняется Артём.       Но Руслан не слушает. Смотрит заворожённо на красивый профиль, локон каштановых волос, бьющийся о лоб, — ветрено. По ощущениям, Руслан будто потерял половину веса, включая багаж своих переживаний и смертельную усталость. Ноги настолько ватные, что, кажется, вот-вот оторвутся от асфальта.       Слабость непривычная и приятная. Моргнёт, а под веками влажно. Они встретились четыре часа назад, и с тех пор Тушенцов не заметил ни одного тика. Если не считать назойливой улыбки, ушедшей только сейчас.       Не верится в происходящее от слова совсем. Скроллинг пабликов для гей-знакомств под аккомпанемент зудящей самоненависти никогда ни к чему не приводил. Руслан не подписывался, не оставлял лайки, стирал историю браузера, зная, что при первой же возможности его мама не откажет себе в соблазне лучше ознакомиться с личной жизнью её сына. А тут рука сама потянулась: профессиональные фото, свет выставлен как надо, выражение лица почти модельное, но не до навязчивости, цвета кофейные, журнальные. Потом ещё несколько снимков, работы Артёма в качестве фотографа. Городские пейзажи, практически на всех чьи-то лица, в основном мужские. Руслан не разбирался, но выглядело качественно. Он лайкнул фото, на котором была запечатлена часовня: вокруг — мечта урбаниста, проезжая часть, машины, застывшие в шлейфе движения, блики, прорезающие сумерки. А в центре — эта часовня, белая, как чистый холст, с одним шлемовидным куполом серого цвета. Лайкнул, и тут же убрал, испугавшись.       А Артём ему написал этой же ночью, когда Руслан почти спал. Тушенцов с таким волнением смотрел на сообщение, словно ему угрожали этим «Привет. Люблю эту часовню. Есть несколько черновых снимков. Могу показать». Переписывались всю ночь. За эту ночь он понял, что загадки в нём ровным счётом никакой, — незнакомец обрисовал его личностный портрет после нескольких настороженных, словно пробных реплик. А теперь они гуляют вместе.       Только вот непроницаемая аура его спутника вызывает в нём необъяснимый страх: интуитивное ощущение, которое может быть надиктовано и неопытностью, и тревогой. Руслану кажется, что в Артёме есть кинематографичность, присущая творческим людям. Творческих людей в его окружении нет, приходится учиться быть наблюдательным, сдерживать робкую восторженность. У него не было опыта отношений, но он знает, что таких, как Артём, может оттолкнуть инфантильная впечатлительность школьника, даже носа не сующего из «шкафа».       Руслана притягивают аккуратным движением и прижимают к себе, обнимая. Щека к щеке, чужие руки смыкаются на пояснице, а подбородок устраивается на худом плече.       Его ощутимо подташнивает. Видимо, организм не готов переварить такой спектр. Упоение, свобода, поразительное спокойствие. Всё это скручивается в нём, формируя новое чувство, почему-то отторгаемое. Он не понимает, что останется, когда оно пройдет. А пройдет — в любом случае, так хорошо не может быть всё время.       — У тебя щёки ледяные, — и, выдержав паузу: — Пошли к тебе.       Это утверждение, и звучит оно так правильно, словно, не согласись Руслан с ним, он был бы настоящим идиотом.       Они отдаляются от центра. Пешком идти около сорока минут, и это не кажется проблемой. Даже усталость в ногах становится приятной. Редкие прохожие не обращают на них ровным счётом никакого внимания, при том что Руслан каждый раз еле сдерживает трусливое желание отскочить от Артёма, когда они пересекаются с очередным незнакомцем.       — Расслабься, — просят его со снисходительным и тёплым смешком. Уверенность в голосе такая, что сомневаться не приходится, — бояться действительно нечего.       — Хорошо, — чуть не шёпотом отвечает Руслан, осознавая, что голос слегка охрип за часы увлечённых бесед, оставшихся позади, при свете дня.       Он покрывается роем мурашек, когда чувствует аккуратное прикосновение к кисти. Руслан слишком резко поворачивается к Артёму, но тот делает вид, что ничего не происходит, и с лёгкой улыбкой продолжает смотреть прямо перед собой. Пальцы аккуратно движутся вдоль вен к ладони. Снова подступает тошнота. Руслан старается незаметно проверить, нет ли никого рядом, но про себя отмечает, что всё равно не осмелился бы одёрнуть руку. Не хватило бы сил и желания противостоять.       Руки сплетаются. Улица плывёт, редкие неоны и свет фонарных столбов мешаются между собой и бликуют в глазах. Чужая ладонь горячая и не дрожит, как его собственная. В глазах щиплет, но он пытается выглядеть так же непринуждённо. А страх всё не отступает.       Они почти дома, света здесь — катастрофически мало, и Руслану становится всё сложнее украдкой разглядывать своего спутника. Фасады домов приближаются, сжимаясь в лабиринт. Осталось пройти две арки и нырнуть в земляного цвета дворы.       С Русланом начинают разговаривать, видимо, замечая его напряжённость, но он слишком сосредоточен на прикосновении чужой руки, чтобы понять, о чём речь. Он автоматически посмеивается и бредёт вперёд, не уверенный, что хочет возвращаться в родной двор.       Арка преодолена, но до следующей они не доходят. Интимность момента прерывается на уродливой ноте.       Сначала слышится дребезжащий смех. Внушительная компания вываливается из темноты. На стенах пятиэтажек закопошились, удлиняясь, их тени. Кажется, они формируют купол, высотой до самых козырьков крыш.       Руслан леденеет и не успевает выцепить свою руку. До того, как он вспоминает, как дышать, Артём медленно выпускает его ладонь из своей, не замедляя шаг. Увлечённая история и поддакивания резко прекращаются.       — Какие люди, — громче, чем надо, произносит некто запоминающейся внешности, когда они равняются с компанией.       Рука в кармане уже не дрожит, а трясётся. А вот Артём выглядит разве что чуть серьёзнее. Руслан шёл за ним, уверенный, что удастся просто пройти мимо, а теперь с ужасом наблюдает, как разношёрстная компания разбредается, образуя неровный круг, в центре которого потерянный Тушенцов со своим… возлюбленным? Насколько же это очевидно?       — Алишер, — тихо здоровается Артём, останавливаясь. Незнакомец обводит всех присутствующих внимательным взглядом, чуть дольше задерживается на бледном лице Тушенцова. Руслан знает, как выглядит в этот момент: глаза выпученные, мечущиеся, губы сжаты в полоску.       — Давно ж не виделись, че ты. С самой школы, вроде, да? — лицо говорящего широкое и худое, а над бровью красуются три не слишком ровные шестёрки. Алишер встряхивает дредами, приближаясь. — А у тебя всё так же, да?       — Высунулся всё-таки, пидрила, — говорит кто-то ещё, выступая вперёд, оказываясь в опасной близости от Руслана, который боится обернуться. Он всегда считал, что способен за себя постоять, но не с таким количеством противников. Чтобы Руслан вышел победителем, их должно быть не больше одного. В крайнем случае, полтора.       — Здарова, Ром, — со спокойствием психопата отвечает Артём на оскорбление.       Рома, высокий, жилистый, с пугающими глубоко посаженными глазами, звучно сплёвывает перед ним.       Впереди стоят ещё трое — кудрявый блондин, низкорослый и худой, с тёмными, как у Руслана, глазами; крепко сложенный парень с пухлыми, искривлёнными в злобе губами и широкими бровями; и крупный, рябой пацан, без остановки заправляющий с рыжеватым отливом чёлку под капюшон. На руке у него набито что-то непонятное и явно свежее, заметны отблески пищевой плёнки. Приходится отвлечься, когда кто-то внушительно бортует его плечом, приближаясь к Артёму.       — Я ж те говорил съебать с Казани, уёбище.       Следом сыплется ещё несколько язвительных комментариев. Воздух сгущается, рой чёрных курток застилает взгляд, булькая, словно нефтяное болото.       — Вы че так напряглись, пацаны, — дредастый встаёт лицом к Роме, шутовски жестикулируя. — Даньку щас спугнёте, — и посмеивается.       Рыжий парень, чьё имя назвали, вскидывает голову, с неохотой рассматривая происходящее. При этом смотрит он только на своих знакомых, словно не замечая, что между ними стоят ещё двое.       — Думаешь, я не закончу че начал, а? — угрожающе цедит Рома.       Руслан чувствует себя самым настоящим трусом. Страх такой сильный, что он даже не замечает тики, начавшиеся в правой руке. Тушенцов вдруг понимает, что всё, что он может сейчас сделать, — это запомнить их лица. Сканирует всех присутствующих полными ненависти глазами, шумно вдыхает через нос. Взгляд то и дело спотыкается о рябое лицо — черты смазанные, прожёванные потёмками — со скукой смотрящее куда-то в пустоту. Глаза мутные, подёрнутые неясной дымкой. Почему-то эта циничность кажется ему ещё омерзительнее прямых угроз. Парень крупный — крупнее Руслана — куртка натягивается на его широких плечах. Одна рука в кармане, другая время от времени то запрокидывает чёлку, то чешет нос, то поглаживает затылок, и всё с заметной медлительностью.       — Да че вы сразу, пацаны? Мало ли, с братишкой гуляет, а, Тёмка? — издевательски выдаёт кто-то.       Руслан чувствует, как всё внимание приковывается к нему. Презрительные взгляды оценивают его джинсы скинни, голые колени. Он успевает спрятать вторую руку в карман, чтобы они не увидели ещё и крест, набитый на кулаке. Парень с ужасом замечает, что больше боится не умереть сегодня, а оказаться в больнице и объяснять, почему его побили и с кем он в этот день был.       — Ты часто с братом за ручку ходишь? Или тоже в очко долбишься? — явно не настроенный шутить, замечает Рома.       Кто-то закуривает, явно готовый задержаться в этом столпотворении. Ухмылки злорадные, предвкушающие, смешки, сигаретный дым. Обычно тихая, пустующая арка захлёбывается в голосах и шарканьях дешёвой спортивной обуви. Руслан уже перестаёт разбирать оскорбления и издёвки, сливающиеся в белый шум.       — Не, вы, конечно, уже в край охуели. Может, ещё пососётесь тут, а?       — А ты подрочишь на нас? — вдруг тихо выплёвывает Тушенцов, с безумным вызовом таращась на обидчика. Раздаётся угрожающий смех. Неужели от Руслана не исходит совсем никакой угрозы?       Тот, кто его толкнул, подходит вплотную, крепко хватает за ворот рубашки и рычит в самое лицо:       — Домой ты седня не дойдешь.       Руслан напрягается всем телом и обещает себе, что успеет врезать хотя бы этому уроду, прежде чем его забьют. От адреналина гудят конечности. Страх и ненависть смешиваются в одинаковой пропорции.       Его с силой бьют по лицу, он спотыкается об Артёма и, пытаясь удержать равновесие, впечатывается в кого-то. Его какое-то время поддерживают за плечи. Нижняя губа пульсирует болью, он и сам схватился за ткань чужой одежды. Даже осознать этого не успел, когда через секунду, словно опомнившись, его отталкивают — это был тот самый «скучающий» парень. Спутанные движения, возбуждённые возгласы, Артём тоже оказывается на земле, одной рукой держится за челюсть, а другую выставляет перед собой, взывая к разговору.       — Алишер, слушай, — он выбирает обращаться именно к парню с дредами. Руслана вытягивают за шкирку, готовясь снова ударить, ворот свитера, удушая, стягивается на шее. — Я понимаю, у вас кулаки чешутся. Но пацан ещё в школе учится, семнадцать еле исполнилось, — он кивает в сторону Руслана. — Давай он домой пойдёт, а я останусь.       — О, школота, — снисходительно отмечает Алишер, почему-то бросая взгляд на рыжего. — Ну, понимаемо, пусти его, Ром, — не советуясь ни с кем, очень охотливо говорит он.       — Да схуяли, — возмущаются сразу несколько голосов. Руслан пользуется заминкой и предпринимает яростную попытку навредить обидчику. В таком положении ему удаётся только выкинуть вперёд ногу и попасть в коленную чашечку. Слышится отборный мат, ему залепляют ощутимую затрещину — до звона в ушах. И в самое лицо выкрикивают угрозы, доходящие до него трубным звучанием, словно с опозданием.       — Ром. Ром, выдохни! — настаивает Алишер, повышая голос. — Ребёнка же пиздишь.       — Этот пидорас мне в колено зарядил! — а потом так же резко успокаивается. Разжимает кулак, в котором скрутил его воротник. — Школота, да? Слышь, Данька, ровесник твой. Прикинь, учились бы вместе. Ты бы как с этим, а? Терпел бы, да? — его два раза сильно хлопают по плечам.       Руслан с удивлением сталкивается взглядом с этим «Данькой», который оказывается одного с ним возраста. Тот скучающе смотрит на него пару секунд, а потом снова отводит взгляд.       — Да нет, наверное, — пожимает он плечами.       Все оживляются, словно присутствие тут Дани, — главное событие вечера. Накидывают ещё вопросов, смотрят с ожиданием. Выглядит, как ритуал посвящения. Руслан предпринимает попытку подняться, но Рома пинает его в спину, чуть снова не опрокидывая. Тушенцов часто моргает и так же часто дышит. Унизительность всей ситуации колко отзывается в груди, глаза печёт. Он присоединяется к общему ожиданию, смотрит на ровесника, словно держа на прицеле.       — Да ебало бы набил, — выдаёт тот, словно заученное, и шмыгает носом.       Но Руслан искусственности этой фразы не чувствует. Чувствует совсем другое — как этот забитый кулак фантомно врезается ему в челюсть, а ноги в чёрно-белых кедах лупят по животу. Картина закономерная, в каком-то смысле «правильная» — у Руслана не возникает сомнений, что так и будет.       Ясности в ситуации становится только больше. А вместе с ней и злобы. Руслан обещает себе, что если не сдохнет от побоев, то сделает всё, чтобы каждого упекли, особенно этого рыжего уёбка.       Тошнота становится сильнее, он готовится к тому, что сейчас должно начаться, и продолжает с ненавистью смотреть на Даньку, ожидая, когда он начнëт действовать. Или хотя бы ответит на взгляд.       — Пацаны, знаете, — звучит спокойный, уверенный, но не наглый голос. Артём даже не пытается встать на ноги, словно ему комфортно и так. — Мне зарплата не так давно пришла. Давайте я вам щас переведу всё, что есть. А вы нам дадите мирно уйти.       Настроение у присутствующих резко меняется при словах об этом. Даже ровесник Руслана навострил уши. Не впечатляется только Рома.       — Ты меня купить хочешь, глиномес?       — Он себе ебало целое покупает, — рассудительно подмечает Алишер, осматривая двоих, почти валяющихся в снегу. Наклоняется к Артёму и вкрадчиво говорит: — Щас я тебе карточку покажу, дружище. А ты мне покажешь, сколько на твоей. А потом мне — до копеечки.       — Всеми же поделим? — уточняют в толпе, на всякий случай.       — Не, Даньке всё отдам, — говорит Алишер с сарказмом.       Руслан думает, что Данька не иначе как любимчик здесь. Может, что-то типа мясника — мало говорит, сильно бьёт. А этот контингент от такого в восторге. Алишер сразу же принимается за реализацию договорённости.       — А ты че расселся? Показывай, че есть, — блондин с сальным лицом обращается к Тушенцову. Руслан одаривает его таким взглядом снизу вверх, что тому полагается с шипением раствориться. — Оглох? — шлёпает по щеке несильно, скорее для эффектности.       Руслан на той стадии стресса, когда принять мудрое решение — это подвиг. И он его совершает, вопреки желанию кинуться в бой.       — Сейчас, — хрипит, не понимая, чего хочется больше — расплакаться или закричать. Пытается подняться, но вид обступивших его достаточно красноречив, чтобы этого не делать. Только приподнимается, оказываясь на коленях. Шарит по карманам джинсов, ветровки. Вспоминает, что с большей вероятностью сунул наличку в рюкзак, снимает его, стараясь следить за тем, чтобы движения не были торопливыми и услужливыми. Вытаскивает свёрнутые пятьсот рублей, отдаёт без зазрения совести, не меняя выражения лица, транслирующее все ужасы, которые он совершает с обидчиками в мыслях.       — Мм, спасибо, — и почти играючи пинают Руслана по лодыжке. Артёму же достается унизительная оплеуха.       — Ладно, пацаны, клёво было повидаться, — выдает Алишер, проверяя сообщение о переводе денежных средств, — в другой раз поболтаем, Артём.       Компания потихоньку разбредается. Руслан с трудом замечает, как вблизи него мелькает чёрная бликующая в свете фонаря куртка, — Данька удаляется, снова не обращая никакого внимания, словно он не угрожал разбить ему ебало две минуты назад. Или проспал момент, когда его валяли в снегу, оставляя синяки.       — Да, педики, — прежде чем присоединиться к разбредающейся компании, говорит Рома, — в другой раз поболтаем, не сомневайтесь. И с тобой тоже, школота. Сразу, как подрастёшь, — на последней фразе он понижает голос.       Когда они остаются один на один с Артёмом, Руслан всё ещё не может прийти в себя. Он онемевшей рукой касается ноющей челюсти и чувствует пальцами кровоподтек. Удаляющиеся голоса зловеще врезаются в ветряную тишину подворотни. Глаза наполняются влагой.       Артём уже отряхивает песочное пальто. Только отпечатки грязного снега выдают в нём недавнюю жертву насилия. Руслан так и остаётся на коленях, пока его не трясут за плечо, помогая подняться.       Порыв наивного оптимизма, появившийся в жизни Тушенцова вместе с открытым и уверенным в себе Артёмом, заканчивается тем, что его впервые побили. В сотне метров от дома. На почве гомофобии. Горло сжимается от горькой самоненависти. Этого он и пытался избежать, гася в себе всякое желание быть самим собой.       Позже эта ночь всё-таки будет спасена. Уже дома, спустя две бутылки вина и ворох успокаивающих фраз, Руслана впервые целуют в саднящие губы.