Предрассудки

      ***

Radiohead — No surprises

      Краны давно уже надо бы заменить, — вода текла с перебоями, будто прокашливаясь. Брызги долетали даже до края раковины. Тем не менее, эмалированная кружка наполнялась тёплой водой. Тёплой, потому что смеситель тоже работал через раз, но стоять и ждать не было ни времени, ни желания. Рука слегка подрагивала. В этом мог быть виноват недосып, но, скорее всего, дело тут совсем в другом.       Окно на кухне было закрыто, и в помещении стояла неприятная, застоявшаяся духота, — батарея, в отличие от сантехники, исправно выполняла свою функцию. Даже чересчур. Ссутулившаяся фигура поднялась с табурета и открыла форточку привычным резким движением; деревянная оконная рама неожиданно громко стукнулась о стену. В комнату просочилась утренняя прохлада, но, несмотря на приятный сквозняк, дышать легче не стало.       Даня переступал босыми ногами с одной на другую, собирая ступнями пыльную крошку с линолеума.       Мама, открыв окно, решила не садиться снова, а встала рядом, опёршись одной рукой о стол.       Тёплые предрассветные лучи едва-едва успели пробиться из-за горизонта; кухня утопала в потёмках. Включить свет никто не потрудился. Даня мог бы попросить, — всё же, мама стояла ближе к выключателю, — но не стал. Даже развернувшись к ней спиной, он чувствовал на себе её взгляд. Нетрудно было догадаться, какой именно: разочарованный, обвиняющий, но полный почти болезненной материнской любви.       Кашин выпил полкружки воды, поставил её сначала машинально на стол, а потом решил сполоснуть и убрать на место. Он всё ждал, что мама начнет ещё один ужасный разговор, но она только смотрела, словно дожидаясь, когда он уйдет. Причём эта стратегия молчаливого осуждения действовала — становилось противно от самого себя.       Она склонила взгляд к татуировке двухмесячной давности на правой руке, да так красноречиво, что захотелось спрятать свежий партак, казавшийся теперь очередным знамением пошедшей под откос жизни её несовершеннолетнего сына.       Данила утёр губы рукавом чёрной толстовки, взглянул на мать, не поднимая головы, и вышел с кухни.       Заледеневшая подъездная дверь, только что им распахнутая, закрывалась медленно, с характерным скрипом, пока Даня, нерешительно остановившийся на крыльце, всё же решил открыть карты.       Он примерно знал, где находилась его новая школа. Выросший в этом районе, Даня проходил мимо неё не один раз. Но, боявшийся опоздать в первый же день, хотел убедиться, что идёт самым коротким путем.       Его пробрало лёгкой тревогой, как только он двинулся в путь. Конечно, влиял ещё и неудачно подобранный для такого события плейлист. Электронные дорожки складывались в удивительно минорное звучание. Переживания всплывали на поверхность сознания вверх брюхом, отторгаемые, нежелательные, и разлагаемые в бульоне из застоявшихся загонов; окрашивали окружающую его реальность мутной, омерзительной рябью. И запах у этой реальности был соответствующий. Или это несло из мусорки, мимо которой он проходил. В любом случае, проживать эти переживания казалось непозволительной роскошью в его положении.       Подавив в себе приступ самобичевания, он снова сверился с картами — сегодня излишняя педантичность не помешает. Приблизить изображение оказалось непросто — треснутый экран реагировал с задержкой, а время поджимало. К тому же, от февральского мороза коченели пальцы. В тщетных попытках сверить обезличенные прямоугольники на карте со знакомыми ему с детства панельными домами, он не заметил, как вступил в лужу: носок потрепанных летних кед бесповоротно намок. Уже через несколько шагов пальцы ног заледенели.       И пока он дубел, встряхивая ногами через каждые десять метров, перед глазами возникло здание школы, похожее на любую другую. П-образная трёхэтажка огородилась от двухполосной проезжей части железным, выкрашенным в голубой, забором.       Он глубоко вздохнул, прежде чем подняться под обширный козырёк. За застеклёнными пластиковыми дверьми — новые одноклассники, новые учителя, и, хотелось верить, новая жизнь. Но пока что прошлый месяц, фрагментарный и разбросанный, — документы в мятых файлах, знакомые и чужие лица, вспышки чьих-то голосов, — мягко поглаживал Кашина по плечам, напоминая о себе.       Школа встретила его тусклым бетонным полом с ромбовидным узором, бабушкой-охранницей и шебутной классной руководительницей. Низкорослая и короткостриженая, преподавательница поздоровалась и тут же повела показывать ему основные достопримечательности — раздевалку, где он оставил куртку, столовую и классный кабинет.       — Вообще, мы договаривались, что ты пораньше придёшь. На урок, видимо, опоздаешь. Сегодня без сменки будь, но вообще она обязательно нужна. Форму у нас пока не ввели… да и ты вряд ли застанешь, выпустишься скоро. Но вот сменная обувь обязательно, нечего грязь по школе разносить.       На этих словах Кашин опустил взгляд на свои выцветшие, насквозь промокшие кеды. За ним тянулся след из растаявшего снега, — и без того слишком лёгкие для казанской зимы кеды были у него, к тому же, единственной «приличной» парой обуви. Осенние ботинки из натуральной кожи, доставшиеся ему от какого-то из маминых родственников, пылились на балконе. Зеленоватого оттенка и с заострённым носком, они были слишком экстравагантными для его аскетичного образа. Ни его бывшие друзья, ни новые одноклассники не оценили бы такой смелости.       — Понял, — кивнул Данила, пропуская рыжую чёлку через пальцы. Преподавательница неодобрительно взглянула на тыльную сторону его ладони, и Кашин мысленно взмолился, чтобы она никак это не прокомментировала.       — Так, тебе сейчас на третий этаж и направо, в триста двадцать первый. Тебя на этой неделе в базу внесут, будешь всё в электронном дневнике отслеживать.       — Хорошо, спасибо…       — Зовут меня Валентина Павловна, уроков я у тебя не веду уже. В особых случаях обращайся ко мне, но вообще у нас есть староста, — можешь всё узнавать через него.       Кашин чувствовал, как подозрительно она оглядывала его, — под два метра ростом, в спортивной одежде и с, мягко говоря, неприветливым лицом. Может, поэтому Даня старался звучать покладисто, и голос его становился чуть выше обычного.       Валентина Павловна собиралась сказать ещё что-то, но трель звонка, разнёсшаяся по коридорам, дала шанс закончить разговор.       — Ну, я пойду тогда. Триста двадцать первый?       — Да, иди.       Вскоре в этом кабинете Данилу с любопытством разглядывали тридцать человек. А точнее, с любопытством — двадцать девять.       Один взгляд отличался. Пока кучка лиц пестрила слившейся в одно разнородной массой, пара чернеющих на смуглом лице глаз зияла тревожной прорехой в пространстве классной комнаты. Враждебность незнакомца казалась ненаправленной, но втягивающей, почти магнетической.       — Новенький, значит? Ну, садись, Данила. Не опаздывай больше. На первый раз прощаю, но учти — у меня не загуляешь, — седовласый, невысокий учитель прозвучал почти спасительно для Данилы.       Он быстро потерял фокус, обернулся на математика и еле заметно кивнул. Оживлённые прибытием новенького одноклассники явно не были настроены на урок, но угрюмая молчаливость Кашина не предвещала никакого представления. Учитель, кажется, тоже понимал это.       — Успеете ещё познакомиться. Садись давай, время не резиновое… – математик неопределенно махнул рукой куда-то в центр кабинета.       Уже занятая «камчатка» прельщала, но свободных мест было не так много. А помимо первых парт, пустовало только одно.       Данила неловко уселся на стул, параллельно стягивая рюкзак и, когда учитель продолжил монотонное разъяснение новой темы, протянул руку соседу в знак приветствия.       Та самая фантастическая «новая жизнь» должна была начаться с новых, на этот раз полезных, знакомств. Подростковая импульсивность дорого ему обошлась. Плыть по течению оказалось куда утомительнее, чем он думал. Пора было остановиться. Опустить якоря и, наконец, привязаться к кому-то. В этот раз он хотел сделать всё правильно. По-взрослому. Задуматься о будущем, составить план и придерживаться его.       — Даня, — крупная ладонь зависла в воздухе.       — Руслан, — представились ему с явной неохотой. Те же тёмные, враждебные глаза почему-то не преобразились в мгновение ока, растопленные Даниной инициативой. — Урок вообще-то идёт.       Руслан зачем-то тут же схватил ручку, словно подтверждая свои слова, и уставился на учителя. Данина рука неловко дрогнула и опустилась на парту. «Это ещё ничего не значит», — чётко, с усилием произнёс он. Конечно же, про себя. Всего один из тридцати человек ещё не определял его школьную жизнь. После звонка он попытается снова. А пока его должна занимать учёба, а не самоуничижительная рефлексия.       — Я тебя понял. Сорян, — покорно согласился он и принялся раскладывать скудный набор учебных принадлежностей.       До конца урока он старался не замечать любопытных взглядов новых одноклассников. А тем более, — показательного равнодушия соседа по парте.

***

      Появление нового человека в классе — событие значимое. Так считал почти весь «А» класс: даже спустя пару уроков редкие, еле слышимые переговоры всё не прекращались, но времени было недостаточно, чтобы подступиться к новичку по-настоящему, — короткие перерывы по пять минут позволяли только перейти из кабинета в кабинет, не то, что начать полноценный диалог.       Руслан не разделял общего оживления. Его размеренный повседневный уклад могло нарушить только слабое постукивание по плечу, — Настя, как и всегда, составлявшая ему компанию на географии, усиленно привлекала внимание, пока он пытался вникнуть в тему урока. Впрочем, попытка была довольно слабой: Руслан тут же отвлёкся, позабыв всё, что успел услышать.       — Слушай… — задумчиво начала она, но резко замолкла, так и не продолжив мысль. Притормозила, смерив взглядом то ли доску, то ли окружение и, видимо, убедившись, что можно было говорить спокойно, продолжила: — Ты же знаешь… Ну, ты слышал же, да? О Кашине.       Формулировка довольно пространная; откуда Тушенцов мог слышать о новеньком, учитывая его непоколебимое равнодушие к слухам, — загадка. Поэтому пришлось уточнить.       — Нет? А надо было что-то слышать?       Невольно взгляд метнулся в сторону Данилы, — тот сидел отдельно, на последней парте, практически вынужденный занять это место. Естественно, он не был посвящён в местные негласные правила: на каких-то уроках нужно садиться, согласно утверждённой рассадке, но вот география, например, являлась исключением. Руслан не решился взять на себя ответственность и посвятить его во все «секретные» нюансы, — не настолько сильно ему хотелось участвовать в процессе чужой социализации. Теплилась надежда на то, что Данила вполне себе самостоятельный, и сам сможет разобраться, что к чему. К тому же, официально его ещё никуда не посадили, и у Руслана был крохотный шанс отстоять своё одиночное прибывание за партой, — уже привычное и очень комфортное.       — Слух один прошёл. Но я не ручаюсь, если что, — сказала Настя, понизив голос вплоть до едва слышного шёпота. Опасалась, что Данила может их услышать. Предусмотрительно, учитывая то, что он сидел не так уж и далеко. — Прочитала в группе в «ВК».       — Когда успела?.. — вопрос прозвучал риторически: сомневаться в Настиной осведомлённости всерьёз он бы не посмел. Всё же, он доверял её словам, пусть даже это и могла быть простая интерпретация.       — На перемене, когда ещё, — важно уточнила она. — Короче, ты слушаешь или что?       — Да-да, — он склонил голову ближе к ней, пытаясь обозначить полную сосредоточенность.       — Вроде бы у кого-то из нашей школы есть друг, который знаком с бывшим одноклассником этого Кашина… В общем, там какая-то странная история…       Насте не были свойственны такие заходы издалека, — она как будто неохотно подбиралась к самому важному, но не находила слов, чтобы рассказать то, что вычитала, правильно. Или хотя бы уместно.       — Да что там такое, господи? Он кого-то грохнул и труп у нас в школьном дворе закопал или че?       Руслан, конечно, пошутил. Но увидев, как Шпагина осеклась, забеспокоился всерьёз.       — Реально?       — Ну… Нет, конечно, — она покачала головой. — Ладно, так… История такая, что будто бы он двух человек побил. До переломов. Какая-то драка, там нет особо подробностей, но, вроде бы, кроме побоев ещё ножевое было. Его исключили, и он к нам перевёлся. Вот… — под конец этой речи её голос совсем сошёл на нет.       — Да ну, — всё-таки, сказанное прозвучало слишком фантастично. Несмотря на то, что они учились в обычной школе, а не в лицее или гимназии, местный контингент был самым что ни на есть безобидным. Исключения, конечно, случались, но на то они и исключения. Поэтому такие истории казались далёкими и выдуманными. — Перешли мне пост хотя бы.       — А так ты мне не веришь или что? — смешливо уточнила она. Впрочем, пререкаться Настя не стала и сразу же добавила: — Сейчас скину. Там анонимка, но, я думаю, понятно, почему. Я бы тоже анонимку попросила, если бы такое случилось. Мало ли.       Спустя пару минут Руслан вглядывался в сбивчивый и явно написанный на эмоциях пост из их местного «Подслушано 7 гимназия». Среди скомканных предложений угадывался смысл, но суть его сводилась к тому, что ему уже успела рассказать Настя. Драка. Переломы. Ножевое ранение. Исключение и перевод. Хотя, новые подробности всё же были: дело почти дошло до судимости. В комментариях развернулась длительная дискуссия, которую новенькому явно не положено было видеть, — в частности какой-то неравнодушный свидетель сообщил подробности посещения гимназии матерью Кашина. Мол, видели её, выходящей из кабинета директора в слезах, и то, как она хваталась за рукав волановой блузки завуча, упрашивая дать её сыну ещё один шанс.       Ажиотаж вокруг истории подтверждал её правдивость. Новость неприятная; Руслан был не из пугливых, но компанией подобных людей брезговал. Убить тот, может, и не убивал, — иначе переводом не ограничились бы, — но явно обладал всеми качествами, чтобы вообще оказаться в такой ситуации. Тем не менее, злорадства относительно матери Кашина он не разделял. Раз уж она могла позволить своему сыну учиться в седьмой гимназии, то какие-никакие условия для нормальной жизни у него наверняка имелись. Все соседние школы знали, что ежемесячные взносы на шторы в этой гимназии едва не превышали прожиточный минимум.       Руслан отложил телефон, но, когда повернулся к Насте, заметил, что она сидела вполоборота, и проследил за её взглядом. За последней партой Кашин перелистывал учебник с таким выражением лица, будто он был написан на иврите. Казалось, тот и вовсе не замечал пристального внимания к своей персоне, — искреннее равнодушие или понты? В любом случае, Руслан присоединился к односторонней игре в «Гляделки», которой развлекалась, наверное, добрая половина класса.       Действительно, — широкоплечий, ссутулившийся, в спортивной одежде, — выглядел он аутентично. Такой типаж не спутать ни с чем, особенно когда живёшь в Казани. Бледный, но в такой плотной россыпи веснушек, что кажется смуглее, чем есть. На кисти — массивной, с красными костяшками, — внушительная татуировка. Чернила слишком уж контрастировали с кожей, значит, зажила недавно. Издалека можно было разглядеть улыбающийся череп, зубы, а вот буквы на пальцах, явно английские, уже не поддавались разбору. Весь его вид — и неряшливый, и блёклый одновременно — казался несуразным. В профиль было особенно заметно, что нос на широком лице явно ломаный. Не то чтобы редкость; каждую из этих черт можно было найти в ком-то из их коллектива. Но так, чтобы всё и сразу…       Делать какие-то конкретные выводы пока рано, — в конце концов, Данила пробыл здесь от силы часа два, — но Руслан в принципе был склонен к предвзятости.       — Вы же вместе теперь сидеть будете. Наверное, — подала голос Настя, наконец, развернувшись в сторону доски. — Если Павловна решит рассадку не менять.       — Да не факт…       — Не факт, — эхом отозвалась Шпагина. — Ну, всё равно, если посадят… Такое себе соседство, конечно.       Руслан неопределённо покачал головой. Неприязнь точно была. Обоснованная — для него самого, и беспричинная — для всех остальных, пусть и оставалось неясным, знали ли о происшествии другие. В таком случае, Даниле, даже если его оклеветали, влиться будет куда сложнее. С другой стороны, хотя одиннадцатый «А», как и любой другой класс в провинциальной школе, был падок на слухи, но устраивать показательную травлю из-за поста в «ВК» вряд ли бы кто-то решился. Пообсуждали бы и забыли, но только в том случае, если новенький не надумает подтвердить свою репутацию. Поэтому высказывать опасения вслух он не стал, даже Насте. Взвесив все за и против, Руслан пришёл к выводу, что, в целом, соседство хоть и нежелательное, но не смертельное. Главное, чтоб Кашин не решил найти в нём друга. От такой головной боли будет сложно избавиться, если не предпринять что-то, а пустить на самотёк.       Данила, наверное, почувствовал, что его рассматривали слишком уж пристально: пропустив лезшую в глаза чёлку сквозь пальцы, случайно — или нарочно? — поймал именно Русланов взгляд. На долю секунды Тушенцов смотрел ему прямо в глаза. Невзрачные, но внимательные. Непонятные. Руслан хотел уже было отвернуться, чтобы избежать прямых пререглядок, — он, конечно, любопытный, но уж точно не беспардонный, — только Данила оказался быстрее. Снова уткнулся в учебник, бессмысленно пялясь в строки. Удивительно, учитывая то, что учительница диктовала материал с презентации, совершенно не опираясь на текст параграфа.       — Руслан? Ты чего завис? — мягко спросила Шпагина. Она уже порядком заскучала: поля в её тетради наполнились маленькими карандашными зарисовками. — Опять тему вперёд прошёл?       — А… Да нет. Задумался просто.       — Слушай тогда. Кто мне будет на контрольной помогать? Ну, ещё гугл, конечно…       Отвернуться всё же пришлось; хоть чувство долга и обязывало вникнуть в тему урока, мысли Руслана витали совершенно не здесь, и даже не близко к Северной Америке и её природным ресурсам.

***

      Перед самым звонком, когда Даня уже сдался и переключился с учебника на сотовый, а гомон в классе достиг своего пика, дверь классной комнаты открылась и прямо за его спиной появилась Валентина Павловна — классная руководительница, с которой он имел честь познакомиться в первую очередь.       Ученики заметно стихли, почти все обернулись, провожая её взглядом.       — Затихли, затихли! Вас из коридора слышно. Не слушаются, а, Маргарита Петровна? — протискиваясь между рядами, она оглядывала подопечных смешливо-укоризненным взглядом. — Отниму у вас несколько минут, столовая не убежит. Кадников, сюда внимание!       У этой женщины была поразительная способность в момент сменять проказливый тон на пугающий; длинноволосый худой парнишка тут же развернулся всем корпусом, готовый слушать. Рядом с ним, подперев голову кулаком и широко улыбаясь, пытался успокоиться его примечательный сосед — мулат в вызывающей жёлтой футболке с надписью «Snickers». В мыслях Данила восторженно хмыкнул. В гимназии он такого точно не встречал. Только белая рубашечка и жилетка с эмблемой. Та самая, в которой он не ходил класса с шестого.       — Неконтролируемые у вас дети, Валентина Павловна. Весь урок так, — не преминула пожаловаться учительница географии. Она, уже порядком уставшая от шума, откинулась на спинку стула и сложила руки на груди, присоединяясь к укоризненному взгляду коллеги.       — Да? Ой, негодники. Ну, мы и об этом поговорим на классном часу, не переживайте.       Данила наблюдал с интересом. Складывалось впечатление, что он пошёл в школу первый раз, — фамильярность, с которой общались ученики со своим классным руководителем, была ему не знакома, но подкупала.       — Так, в пятницу ВКР по биологии. Поэтому у нас будет факультатив, явка обязательна. Иначе будете объяснительную писать с родителями. Не надо и себя, и школу подставлять.       На этом моменте Даня напрягся, не уверенный в своих знаниях, и, что ещё хуже, в том, что у него найдется время на подготовку. Но тему сменили быстро. И это отнюдь не порадовало.       — У нас новенький, как все уже поняли. Данила, — она поискала его взглядом, — Кашин. Вам недолго вместе учиться, но всё равно — любить и жаловать. Уже представился классу? — спросила она напрямую.       Даня, в очередной раз придавленный к стулу всеобщим вниманием, кивнул не сразу. Но этого хватило, чтобы монолог преподавательницы продолжился.       — Так, ну и главное. Я вот смотрю… Кадников, ты разве там сидишь? Что смотришь? Маргарита Петровна, он не там сидит, — доверительно сообщила она.       — А у меня он всегда с Кукушкиным. И болтовня на весь класс.       — Не давайте им вместе садиться. Кукушкин, Кадников, на следующий урок приду проверю, чтоб сидели по рассадке. Илья! Ты с Дашей сидишь, забыл, что ли? Симпатичная девочка, вон, чего убегаешь вечно, — по классу прокатились смешки. Поименованный Илья — крупный блондин с глубоко посаженным глазами недовольно скривился.       — Она списывать не даёт, Валентина Паловна, — признался он, не позволяя смеху утихнуть.       — Поэтому я тебя с ней и посадила.       Классная сделала выговор ещё некоторым своевольным школьникам, а потом снова обратила своё внимание на новенького.       — Данила, будешь с Русланом сидеть. Тебе надо в программу вливаться, а не на… камчатке отсиживаться.       Даня пальцами зачесал чёлку, справляясь с нервами, и выпрямился, выглядывая уже знакомого ему соседа. Тот на него даже не обернулся, лишь шепнул что-то в ответ сидящей с ним красноволосой девушке. Данила не видел его лица полностью, только — совсем чуть-чуть — профиль. Этого хватило, чтобы заметить едва проступившую, невесёлую усмешку. Она была мимолётной, скрылась так же быстро, как и появилась. Но Даня обратил внимание, и развидеть её уже не смог.       Руслан пытался замаскировать неприязнь, и будь Данила чуть менее восприимчивым, то, возможно, действительно бы не заметил. Но причины для такого отношения не прослеживались, — за эти три урока Кашин успел сказать слов пять, не больше. Разве настолько неуместной была его протянутая в знак приветствия рука?       — Рядом с отличником-то процесс быстрее пойдёт. Может, и на олимпиаду сходишь, баллы к ЕГЭ лишними не будут. Только не на мой предмет, туда уже народу хватает… — Валентина Павловна, казалось, хотела продолжить отговаривать — или уговаривать? — сдать её дисциплину, но отвлеклась на настенные часы. До звонка оставалось всего ничего — меньше пяти минут. Прежняя сосредоточенность класса улетучилась без следа; началась мелкая возня: звуки застёжек пеналов и рюкзаков, перелистывания страниц и постукивания металлических подставок под учебники. — Я, вроде, никого ещё не отпускала! Шпагина! А ты куда засобиралась? Раз уж тянет тебя так к Руслану, то хоть постыдилась бы перед гордостью школы, лучше пример бери. Ты контрольную по английскому переписала? Засобиралась она…       «Отличник», «гордость» — довольно громкие характеристики. Если бы кто-нибудь попробовал описать так Даню, то он бы наверняка смутился. Но Руслан оставался спокоен, даже не попытался скромно отказаться от присвоенных ему «лавров». Да и одноклассники не спешили смеяться: будто это была какая-то аксиома, а их, как известно, не подвергают сомнению.       Сложить два и два оказалось несложно; возникло стойкое ощущение, что Руслан занимал какое-то особое положение в местной «системе координат». И, скорее всего, был не просто на хорошем счету у преподавателей, — из-за, как оказалось, приличной репутации, — но каким-то образом смог завоевать уважение всего класса.       С подобным типом людей Даня был знаком не понаслышке: десяти с половиной лет в гимназии вполне достаточно для того, чтобы привыкнуть и приспособиться. Он не ожидал, что столкнётся с чем-то похожим снова, но, как выяснилось, был чересчур оптимистичен.       — Валентина Павловна, не переживайте, хорошо всё будет, — Руслан решил, наконец, сказать хоть что-то в защиту, по всей видимости, подруги. Причём тон, который он использовал для общения с классной оказался, на удивление, вовсе не заискивающим, не приторно-елейным, скорее выдержанным, с примесью уступчивости,— в такое преподаватели зачастую охотно верили. — Мы, кстати, с Настей на конференцию по английскому идём, она тоже недавно записалась. Первое и второе обеспечено, — добавил он как-то даже нарочито небрежно. Даня не услышал в этом ни самоуверенности, ни хвастовства, только долю цинизма, свойственного человеку, оставляющему за собой право пользоваться заработанными преимуществами. И делиться ими с теми, кого к себе подпустил.       Настя, — как оказалось, та самая красноволосая девушка, сидящая рядом с Русланом, — еле заметно наклонила голову и метнула в его сторону довольно красноречивый взгляд. Видимо, она и сама не знала, что недавно стала добровольцем в миссии по повышению успеваемости пятьдесят шестой школы. Руслан несильно пихнул её кроссовком по туфле, и девушка, натянуто улыбнувшись, всё же решила подыграть.       — Да, Валентина Павловна. Надо средний балл подтянуть, вот и… записалась.       Дальше Даня уже не вслушивался. Очевидно, что в сравнении со своим новым соседом он проигрывал, и сильно. Фактически, у того уже было всё то, что Кашин только недавно захотел обрести. Может, не в таких масштабах, — ему было бы достаточно стабильной «четвёрки» в табеле и пары-тройки надёжных знакомых. Естественно, будь Даня на месте Руслана, он бы тоже смотрел на самого себя свысока. И такого соседства хотел бы избежать.       Но повлиять на рассадку Кашин не мог, даже если бы очень захотел. Оставалось только смириться. И, может быть, попытаться работать с тем, что есть?       — Шестым уроком классный час. Чтобы все были, — она вдруг замолчала, выдерживая нагнетающую паузу.       — Хорошо, Валентина Павловна, — согласился Руслан, видимо, чтобы урок считался оконченным.       — Да я вот жду, когда на меня прогульщики внимание обратят. Что я щас сказала?       — Мы придём, честное пионерское! — с энтузиазмом пообещал Кукушкин.       — Я посмотрю, — скептично отозвалась учительница и глянула на изящные наручные часы. — Ну, всё, идите. Спасибо, Маргарита Петровна, извините, что мы отняли время от урока, — наконец, сказала она и тут же с поразительной проворностью начала протискиваться между партами.       Даня всё провожал её задумчивым взглядом, переваривая кучу новой информации. И, только когда объёмные бёдра классной скрылись в дверном проёме прямо у него за спиной, вспомнил, что должен был спросить про кабинет завуча, куда ему непременно нужно занести бумаги с прошлой школы. Те, которые его мама благополучно забыла вовремя предоставить.       — Валентина Павловна, — на какой-то высокой, но тихой ноте успел он проговорить в воздух и тут же стыдливо опустил голову. Придётся разобраться с этим своими силами, — решил он, и принялся складывать свои вещи.       Класс стремительно пустел, и Данила припомнил слова классной о столовой, — логично, никто не хотел терять драгоценные двадцать минут. Даже учительница географии поспешно подхватила стопку тетрадей, учебник и листы с заметками, покидая кабинет. Вместе с уходом преподавательницы растаяла и последняя надежда на то, чтобы узнать у неё расположение кабинета завуча. Даже если бы она осталась, Даня не запомнил её имя-отчество, так что вряд ли решился бы подойти с несуразным «извините, пожалуйста».       В кабинете осталось лишь несколько самых нерасторопных, в том числе и Руслан.       У Дани практически не было выбора. Он мог бы, конечно, дождаться следующей большой перемены, только вот пока не имел представления о том, как работало местное расписание звонков. В середине дня поймать завуча на своём месте казалось более вероятным. Но Данила колебался: Руслан — последний человек, к которому он хотел бы обратиться за помощью, да ещё и с такой мелочью.       Времени на размышления становилось всё меньше: Тушенцов сложил последнюю тетрадь в свой увесистый на вид рюкзак и вытащил телефон из кармана, утыкаясь в экран.       Впрочем, Даня же хотел провести сегодняшний день с пользой, — эта надежда до сих пор слабо теплилась. По крайней мере, у него появилась хоть какая-то причина ещё раз заговорить с тем, с кем ему предстояло находиться в непосредственной близости следующие три месяца, пусть разговор этот и будет о чисто организационных моментах.       С большой неохотой, но замотивированно, Даня подошёл к парте Руслана и, прочистив горло, зачем-то спросил:       — А… Руслан же, да?       Тот угукнул, но даже взгляда не оторвал от экрана. Только лениво почесал за ухом указательным пальцем и тут же продолжил что-то печатать. Воспитание — или робость? — не позволило Дане вникнуть в чужую переписку, и он продолжил, стараясь не стушеваться:       — А кто староста, не знаешь? — Даня чуть не поперхнулся словами, но вернуть их было уже нельзя. Конечно, он знает, кто староста, он здесь учится!       — Я — староста. Ты что-то хотел? — Руслан никак не прокомментировал услышанную глупость, зато, наконец, сунул сотовый в задний карман чёрных джинс. И говорить сразу стало сложнее:       — А… Не шутишь? — человек перед ним настолько не вписывался в представление Дани о том, каким должен быть староста, что сначала он не поверил. Может, новый одноклассник просто подшучивал над ним в своей невесёлой манере? Его прошлой старостой была активная, социально адаптированная девушка, умеющая находить контакт со всеми, — даже с ним.       Даню одарили красноречивым взглядом, в котором не было ни тени смешинки. Кашин вроде сам начал этот в крайней степени неловкий разговор, но ощущалось ровно наоборот — словно это от него что-то требуют. Руслан вообще преуспевал в том, чтобы создавать дискомфорт. Если у Дани до этого и была какая-то надежда на то, что первое впечатление — ошибочное, мелочное, то теперь, на момент второго их разговора, начал убеждаться в обратном. С Русланом чувствуешь себя незначительным, ведомым; тот словно тянет полотно реальности на себя, а заодно и Данилу, так неудачно оказавшегося рядом.       Ах да, он же сам подошел.       — У меня тут бумажка… — Даня излишне торопливо снял с плеча рюкзак, расстегнул его не с первой попытки, с силой дёргая бегунок молнии несколько раз, прежде чем, наконец, достал сложенный вдвое лист А4, где от руки были выписаны притянутые за уши рекомендации из прошлой школы. — Сказали, завучу отдать, — развёрнутый лист помаячил перед лицом старосты. А потом и Даня взглянул на него так, словно впервые видит, поджал губы и завёл за спину. Зачем Руслану видеть этот листок, неясно и самому Кашину. Разговор, такой, казалось бы, бытовой, к которому не было нужды готовиться, шёл неожиданно плохо.       А Тушенцов совсем не помогал сгладить неловкость, будто не замечал чужого волнения. Или просто чувствовал себя в подобных ситуациях как рыба в воде, что тоже характеризовало его не с лучшей стороны.       — Ну? — подначил вдруг староста. И смотрел при этом не на Даню, а как-то сквозь него.       Кашину, может, и чудилась эта выверенность в его манерах, — не покидало ощущение деланности этих реакций — но верить в то, что Руслан искренне не понимал, что от него требуется, не хотелось.       — Не подскажешь, где кабинет завуча? — после непродолжительной паузы в лоб спросил Данила. Затянувшееся вступление порядком утомило. Он уже сейчас отчётливо понимал, что не раз будет вспоминать этот разговор и сокрушаться о вещах из разряда «надо было ответить по-другому».       — Второй этаж, правое крыло, дверь такая зелёная, на ней ещё «Завуч» написано, не пропустишь, — с налётом иронии известили Даню, словно в идеале он должен был сам обойти всю школу и наткнуться на эту надпись самостоятельно.       — А… Понял, спасибо, — вышло сухо, в тоне неаккуратно мелькнуло раздражение. Но за этот диалог его настроение и так ухнуло ниже плинтуса, ретироваться по-английски хотелось ещё с первых фраз. А он выдержал, дожал. — Увидимся.       Руслан ничего не ответил, только дёрнул плечами, поправляя лямки рюкзака, и развернулся, направляясь к выходу. Даня проследил, как слегка покачиваются его плечи, из стороны в сторону, в такт шагам. Потом, уже выдержав дистанцию, смахнул чёлку и поплёлся следом.       Вынужденный — и, видимо, для обеих сторон — разговор оставил неприятное, кислое послевкусие. Даня шатался по коридорам, воровато озираясь, неосознанно выглядывая знакомые лица. Преодолел бетонную лестницу, уворачиваясь от гурьбы ребятишек, перепрыгивающих через пролёты так, словно у них кости из титана. Холл на втором этаже заливал яркий сверкающий свет утреннего солнца. Даня щурился, вглядываясь в каждую дверь правого крыла. Некоторые были распахнуты, приходилось подходить вплотную и отодвигать. Он знал, что всем ученикам постарше было очевидно, что он в их школе ещё не бывал. Новое лицо, растерянный вид. Благо, большинство сейчас обедало, а оставшимся явно было чем заняться во время большой перемены.       Он бы с удовольствием сходил перекурить, но прилив ответственности не позволял откладывать дела. А новых дел у него теперь будет достаточно.       За дверью с табличкой «Завуч по воспитательной работе» его ждала среднего возраста женщина, с химзавивкой и морковной помадой на тонких губах. Она взглянула на него из-под очков с позолотой и холодно поприветствовала. Когда завуч настояла на том, чтобы он присел перед закруглённым дубовым столом, Даня понял, что короткой беседы не выйдет.       Она какое-то время с любопытством вчитывалась в рекомендацию. Даня тоже её читал. Стоило отдать должное администрации гимназии — ничего ужасного о нём не написали. Может, так хотели скорее избавиться от пятна на репутации, а может, знавшие его с детства, питали к нему жалость, как к заблудшей душе. Сухо, но по делу: «До последних обстоятельств в конфликтах замечен не был. Деструктивного поведения в пределах школы не наблюдалось. Молчаливый, вежливый…» и всё в таком духе.       — Надеюсь, эта тенденция сохранится, Кашин, — она словно на пробу произнесла его фамилию.       Представилась Мариной Валерьевной, прочитала небольшую лекцию о правилах обучения в их школе. Потом зачем-то поделилась тем, что это она потребовала рекомендацию в дополнение к обязательным для поступления документам. И закончила выводящим из равновесия:       — Нам эта уголовщина в стенах школы не нужна. Мы пошли навстречу твоей маме. Но и разбрасываться нашим доверием не позволим. У нас тут не оплот АУЕ, а образовательное учреждение. Всё ясно?       Сразу стало понятно, что она как «истинный педагог» пыталась установить свой авторитет, чтобы держать «хулигана» в узде. Даня машинально склонил голову, сжал колено, в которое упирался рукой, и произнёс только лаконичное «ясно».       Завуч повела острыми плечами и отложила рекомендацию, пригладив её ладонью.       Даня вышел из кабинета выжатым как лимон. Моральных сил на новые контакты становилось всё меньше. Если в начале дня он думал, что привык к такой враждебной среде, то теперь начинал ощущать себя как теннисный мячик, отскакивающий от каждого, с кем завязывает разговор.       Перед самым звонком ему неожиданно позвонила бригадир.       — Ну, подождёт, я че должна сделать? — раздалось из динамика. — Ало, Данила? Да, слушай, — как всегда торопливо, говорила вечно занятая начальница, — сможешь выйти сегодня на дневную? У нас две фуры приходят на разгрузку, а потом ещё две на отправление. Паша на больничном, а Вадим в область уехал, с пропиской что-то.       На фоне то и дело переговаривались другие голоса, бригадир почти кричала в трубку, сохраняя, тем не менее, доброжелательный тон. Что не удивительно — Даня оказался последней надеждой.       — Так я же всё равно выхожу сегодня. Почему в ночную не разгрузить?       — Надо до ночной уже отпустить их, ночью ещё придут. Ставка повышенная будет, Данила, за сверхурочные. Выручай, без тебя в затор встрянем.       Усталость в её голосе подстегнула его не меньше, чем обещанная прибавка. Пугала только перспектива прогуливать. Снова. Планы рушились один за другим, ни один из пунктов его «перезагрузки» пока в полной мере не удался, и от этого свербело в груди горьким раздражением.       — Выйду, хорошо. Ко скольки надо быть? — технически дневная смена уже началась, но случай был внештатный.       — Давай, как сможешь. Фуры к обеду придут, давай к часу. Что? Дайте договорить, едрить! Ладно, давай, Данила, ждём.       Кашин не успел попрощаться, звонок сбросили раньше. Он нервно потёр нижнюю часть лица, обдумывая новый план действий. В это время все его одноклассники двинулись к кабинету, который отпирала ещё одна незнакомая учительница.       Мрачное лицо Тушенцова не позволило пропустить свою парту. Он выдержал очередной долгий урок в обществе отстранённого Руслана, то и дело поглядывая на время. Староста почти не поднимал руки, а отвечал прямо с места, когда считал нужным.       Даню только сдержанно поприветствовали и ни о чём не спрашивали. После звонка Тушенцов назвал отсутствующих. На учительское «причина?» он либо пожимал плечами, либо очень складно рассказывал о непреодолимых обстоятельствах неявки, почти не меняя, при этом, выражения лица. Даня не знал наверняка, выдумывает он или нет, но решил, что дружить с Русланом для здешних учащихся — крайне полезно.       Когда тот закончил, Кашин решился:       — А у нас во сколько сегодня уроки заканчиваются?       Руслан сначала дёрнулся в его сторону, словно забыл, что сидит не один, а потом снова уткнулся в пенал, который в этот момент застёгивал.       — Час сорок.       Даня поджал губы, снова заметно нервничая.       — А какой последний урок?       Руслан уже поднялся и словно намеренно не замечал собеседника. Зато Даня мог спокойно смотреть ему прямо в лицо, не боясь зрительного контакта.       — Физ-ра… А ты расписание не хочешь сфотать? — вдруг упрекнул его Тушенцов. Резкий тон тут же смягчился, словно тот сам себя корил. — На втором этаже перед лестницей стенд с расписанием. Сфотай.       — Руслан, идешь? — донеслось спереди, у двери.       — Нет, тут останусь. Иду, конечно.       И снова Даня смотрел в его спину, нежелательный и назойливый. Кто отбивает следующим?

***

      Если бы Руслана сегодня спросили «в чём проблема?», он бы точно не смог дать какого-то чёткого ответа. Но проблема определённо была. Хотя, сегодняшний день ничем особенно не отличался, — всё то же расписание, те же учителя, те же одноклассники. Одноклассники…       Связывать это неприятное и ниоткуда взявшееся чувство с появлением нового соседа по парте не хотелось. Руслана не должно было выбить из колеи что-то настолько обыденное; когда к ним переводились Стефан и Настя, ничего подобного он не испытывал. Тогда при их приходе тоже присутствовал определённый ажиотаж, — конечно, учитывая то, что они оба выглядели, мягко говоря, нестандартно, — но Тушенцов не поддался всеобщему оживлению. В чём же тогда дело сейчас?       Он мог бы поискать причину глубже. Да, Тушенцов в последнее время хронически не высыпался, но лёгкая сонливость была уже почти привычным атрибутом его повседневной жизни. Возможно, поэтому Руслан и стал более раздражительным; мелкие неурядицы действовали ему на нервы сильнее, чем каких-то два месяца назад. У него, впрочем, были на то довольно серьёзные причины. О которых не хотелось вспоминать.       Но от недосыпа страдала добрая половина 11 «А». По крайней мере, те, кто хотел идти на «вышку» — точно. Это никак не могло быть причиной его волнения: слишком странным, слишком инородным было чувство, которое донимало Руслана почти весь день. Ровно с того момента, как новенький сел рядом с ним за парту…       До конца дня остался всего один урок, и он намерен был отсидеть на нём, как обычно. Ну, может быть, потратить немного больше сил на зарядке или пройти лишний круг на разминке. Просто, чтобы отвлечься. Всё равно играть в волейбол ему нельзя, да и бегать — тоже. Не зря их физрук любил говаривать, что физическая активность хорошо избавляет от ненужных мыслей; Руслан был готов довериться ему в этом вопросе, а заодно проверить достоверность высказывания на практике. Вдруг, и вправду поможет?       Новообретённая уверенность будто придала ему скорости, — он шёл в спортзал широким шагом, успешно лавируя между столпившимися рядом младшеклассниками, у которых уроки как раз подошли к концу. Огибая очередного мальчишку, кажется, потерявшего свой пакет со сменкой, Руслан почувствовал, как его настойчиво потянули за запястье. Он слегка качнулся вперёд, на секунду потеряв равновесие, и не сразу остановился, на автомате сделав ещё один шаг.       Тушенцов даже предположить не мог, кто додумался так его притормозить, — обычно, он довольно чутко охранял своё личное пространство, и все друзья об этом знали. Руслан остановился, но не обернулся. Заметив, что староста не спешил реагировать, незнакомец несмело тронул его снова. На этот раз — за плечо.       Он всё ещё не знал, кто его остановил. Само прикосновение отчего-то показалось очень знакомым; хоть и сила, с которой коснулись плеча, отличалась, но было в этом жесте что-то настолько фамильярное, что Тушенцов резко развернулся.       — Руслан… — перед ним стоял Данила, который, кажется, не ожидал такой поспешной реакции. Он отступил на шаг, чуть не сбив с ног спешившего к родителям первоклашку. — Сорян, не хотел пугать. Ты просто не откликался, я тебя раза три позвал. Ну, и вот…       Сбивчивые оправдания Руслан почти пропустил; Кашин говорил не слишком громко, а дети вокруг шумели так, что слова Данилы тонули в ребяческом галдеже.       — Тебе что-то нужно? — спросил Руслан, делая акцент на последнем слове. Очевидно, что Кашину «что-то нужно», но Тушенцов решил уточнить. В этом вопросе скрывалось хорошо замаскированное раздражение. Руслан — неосознанно — потёр свою кисть, а потом и плечо.       — Да, слушай. Тут такое дело…       — Отойдём, — стоять на проходе было бы странно. Младшеклассники спускались к ждущим их родителям практически нескончаемым потоком, и, что важнее, на совместную физкультуру начали подтягиваться одноклассники. Никакого логического объяснения этому не было, но почему-то Руслан не хотел, чтобы его заметили с Кашиным один на один.       Данила кивнул и, шмыгнув носом, пошёл вслед за ним. Они встали рядом с местным «ботаническим садом», состоящим из трёх горшков в больших кадках. Раскидистые цветы, — или, скорее, деревья? — отлично скрывали от посторонних глаз.       Руслан не планировал говорить первым. Кашин намёк понял не сразу, — замер напротив, упершись плечом в стену.       Вокруг всё ещё было шумновато. Тушенцов крепче сжал лямки своего рюкзака. Кажется, у него потихоньку начинала болеть голова.       Данила проследил за тем, как Руслан подтянул рюкзак на плечах, и, наконец, отмер. Видимо для того, чтобы его было лучше слышно, Кашин отлип от стенки, подходя чуть ближе и склоняя голову:       — Мне тут надо с последнего урока уйти. Это срочно. Скажешь физруку, что меня не будет?       Слишком близко. То, с какой беззаботностью Данила вступил в условное «расстояние вытянутой руки» поражало. Руслан понял, что они — абсолютно случайно — встали так, что Тушенцов оказался спиной к цветку в горшке. Сделать шаг назад он уже не мог.       Данила говорил что-то ещё, но вместо слов Руслан услышал совершенно другое: тяжёлый запах сигарет, наверняка пропитавший не только одежду Кашина, но и кожу. Тот в очередной раз поправил выбившуюся чёлку. Пальцы быстро проскользнули меж прядей. Пальцы с буквами. Чёткие, ещё не успевшие до конца зажить.       — Я знаю, что в первый день прогуливать — такое себе… Но это не на постоянке так будет, если че. Сегодня просто очень срочно. Я бы отказался…       Данила быстро оправил скатавшийся снизу край толстовки, неловко качнувшись на носках своих кроссовок. Руслан не заострил на этом внимания раньше, но Кашин был шире его в плечах. Не намного. Но сейчас контраст ощущался сильнее, — Руслану показалось, что Данила нависает над ним, закрывая обзор на привычный вид холла первого этажа.       — Но, просто…       Он зачем-то ещё раз поправил свою одежду, — теперь оттянул задравшийся ворот подальше от шеи. Со стороны могло показаться, что они с Кашиным решили пошептаться: настолько близко стоял Данила. Из-за этой близости Руслан ещё раз отчётливо почувствовал запах сигаретного дыма, но к нему примешалось что-то ещё.       Руслан уже слышал этот запах. Не одеколон или дезодорант. Другой. Природный. Его было сложно описать словами, только лишь примерными ощущениями.       Руслана прошиб пот ещё до того, как он понял, в чём дело.       Он помнил эту руку, вечно касающуюся чёлки. И кляксу вытатуированных зубов на ней, и буквы на обветренных пальцах. И то, как сжали его плечо, отталкивая от себя подальше, стоило ему оказаться вплотную к скрипящему пуховику. Было темно, но общие очертания бледного безбрового лица Руслан тоже запомнил.       Грудь сдавило каким-то неясным спазмом, лёгкая тошнота коснулась гортани, прежде чем он смог сделать осторожный выдох. Тушенцов снова вгляделся в стоящего перед ним человека так, словно видит впервые. Ощущение было такое, будто чужое лицо всё время до этой секунды было заблюрено, а теперь прояснилось в цветной, до паники знакомый фоторобот. А на опознание его телепортировали без предупреждения, защитное стекло не поставили, и Руслан вынужден был оказаться лицом к лицу с отголоском унизительной ночи.       Неясно, отразилась ли катастрофическая перемена в его лице, но Кашин растерянно замер, не решившись продолжить фразу.       — Ну… если так нельзя, то ладно. Я потом сам что-нибудь придумаю, — видимо, озадаченный долгим молчанием, предложил Данила.       И тогда Руслана отпустило. Точнее перекинуло из оцепенения в ярость, так и не нашедшую выхода с того самого случая. Неотмщённость, жалость к себе вперемешку с самоуничижением тянулись за ним все эти долгие месяцы как свежезамешанный клейстер. Пусть и порядком истончившийся к сегодняшнему дню. А человек перед ним — теперь не злачный силуэт в злополучной арке, а не нашедший себе места в новой системе чужеродный элемент. В системе, в которой Руслан — чуть ли не центральное звено.       Руслан даже не заметил мысленного наития, продиктовавшего сказанное. Возможно, потому оно прозвучало так естественно и уместно:       — Я тебе кто?       Тушенцов и не знал, что может испытывать такое почти непреодолимое желание совершить насилие. Бесстыжее лицо перед ним маячило пёстрой мишенью для дартса, не иначе. А от слегка бегающих поволочных глаз тошнило каким-то холодом, скопившимся в легких.       — В каком смысле? — без намёка на претензию уточнил Кашин.       — В прямом, — Руслан не уследил за громкостью голоса, рявкнул на новенького, но тут же взял себя в руки, боясь привлечь лишнее внимание. — Ты нахуя меня за руки хватаешь? Братаешься со мной или че? А? — с каждым вопросом тон его становился всё внушительнее. Нижнюю челюсть повело легким спазмом, но от Кашина, опасливо оглядывающегося в этот момент на проходящих мимо них школьников, это, скорее всего, укрылось.       — Да нет, ты просто не отзывался, вот я и…       Чужая робость казалась ещё большей насмешкой. Широко раскрытые удивлённые глаза, вскинутые в примирительном жесте руки, подобострастный тон — что за игру вёл Данила, Руслан не понимал. А помимо некой слишком сложной для такого человека, как Кашин, игры, объяснение могло быть лишь одно — тот его просто не помнил.       Тушенцов скривился пуще прежнего. Выждал ещё несколько секунд, усиленно соображая, насколько возможно не помнить кого-то, кому сломал жизнь. Или, по крайней мере, важную её часть. Возможно. Для рожи напротив — возможно, и так же просто, как тыкать в человека ножом.       — Чтоб этого не было больше. Ни за руку, ни за плечо. Вообще ко мне не прикасайся, ясно? — весь холод первичного испуга вышел из лёгких с громким сопением, и оставалось лишь распаляться. — Я тебе не друг, и думать об этом забудь. Если что-то надо решить — решай сам, не маленький.       Кашин ещё раз оглянулся, словно ища помощи или объяснения. Несколько раз набирал ртом воздух, видимо, определяясь, что лучше сказать в такой ситуации. Но в итоге только поджал губы, убрал руки в карманы и, нахмурившись, уставился в пол.       А у Тушенцова вновь появилось липкое ощущение чужого прикосновения на плече. В прошлый раз такие призрачные отпечатки жгли кожу неделями. Сама мысль о том, что Кашин вновь позволил себе коснуться Руслана так, словно у того нет права голоса, казалась стыдной и омерзительной. И — ах да — параллельно с этим он додумался попросить Руслана об услуге, как если бы они были старыми друзьями.       Хотелось срочно отмыться от этого диалога.       — На пизделовки смелости хватает, а к физруку приползти гордость не позволяет, блять… — процедил он сквозь зубы, уже разворачиваясь.       Ненамеренно задел нависшего над ним Данилу плечом, освобождая себе путь, и, не удержавшись, с любопытством обернулся, — отреагирует или нет? Нет. Только шмыгнул носом и тут же потёр его фалангой указательного пальца, словно не зная, куда деть руки. Руслан с трудом оторвал взгляд. Вопрос был не закрыт, чесались и руки, и язык, но сначала нужно было успокоиться и всё обдумать.       А Даня даже не взглянул в удаляющуюся спину. Так и прирос к полу, сжимая в кулаке истертую лямку.       Закушенная до боли губа. Перевёрнутый по дороге на работу мусорный бак. Всё нормально.