Предрассудки

***

      Небрежный, торопливый «прогон» реплик принёс не больше пользы, чем их редкие, сумбурные репетиции. Никита безбожно запинался, перебиваясь на брань, будто спешил больше прочих. Он и стоял, неудобно наклонившись к телефону в руках старосты, перенеся вес на одну ногу. Хотя строки сценария полагалось знать наизусть.              — Я же просил заучить… — не слишком заинтересованно возмутился Тушенцов. Между делом, не надеясь на ответ.              — Блять, я учил… Вылетело просто.              Какофония звуков, заполнивших пространство школьного холла, не слишком помогала сосредоточиться. Но Кадников правда старался — снова и снова вчитывался в строчки, проговаривая их одними губами для запоминания.              — Деловой. Самому-то ниче учить не надо, — беззлобно поддел Илья, не подглядывающий, тем не менее, в текст.              — Дальше… — устало подначил Руслан.              Кулич привстал на цыпочки — в чём при его росте не было никакой нужды — и помахал кому-то рукой. Судя по неудовлетворённому выражению лица, его жест не заметили. Поэтому он выдал извиняющееся:              — Бля, дочитайте без меня, плес, — обращаясь при этом лишь к Тушенцову, не находящему сил даже обернуться на него. — Я реально всё выучил.              — Иди уже… — отмахнулся Руслан.              Репетиция и так подходила к концу. Тушенцов на одном дыхании дочитал свою финальную строчку и в тот же момент заметил приближение мамы. В приталенной юбке-карандаш, кремовой блузке, с забранными крабом чёрными волосами она выглядела презентабельно, но вечно подёрнутое выражением озабоченности лицо выдавало рабочий, а вовсе не праздничный настрой. Она наверняка не заходила домой. И, в чём он тоже не сомневался, — ещё вернётся в офис. Рядом с ней шла родительница Стэфана, заканчивая какую-то понятную только им шутку. Мама сдержанно улыбнулась ей в ответ, но быстро переключила внимание:              — Руслан, когда запускать будут?              — Не знаю. Скоро должны уже, — рассеянно ответил он. — Здрасьте, тёть Маш.              Ответ Катерине Егоровне не понравился: она явно хотела похвастать непосредственным участием сына в организации мероприятия. Подведённые глаза на мгновение сузились, но деловитая улыбка даже не дрогнула.              — Ты всё-таки пришла-а-а… — вклинился, наконец, Стэфан, вставая ближе к своей матери. — Катерина Егоровна, приветствую, — шутовски поздоровался Кукушкин, даже немного склонившись перед ней. Мама поздоровалась в ответ и уверенная, что делает это незаметно, осмотрела Стэфана от дредастой макушки до пёстрых брендовых кроссовок.              — Пришла, как видишь, куда деваться, — не к месту, но совершенно искренне рассмеявшись, ответила тётя Маша. Её накрепко залакированные блондинистые кудряшки при этом резво подпрыгнули. С первого взгляда невозможно было предположить родство между ней — низкорослой, миловидной, светлой — и высоким, темнокожим Стэфаном. — Руслан, ты-то как вымахал. Я тебя последний раз классе в девятом… в девятом же, да? …видела, — восторженно отозвалась женщина, любуясь осунувшимся Тушенцовым с таким искренним восторгом, будто смотрела на собственного ребёнка. — Ну, с тобой, Никита, виделись недавно, ты у нас живёшь практически, — снова рассмеявшись, довершила она.              Никита смущённо разулыбался, а Стэфан приобнял его за плечи, довольный маминым замечанием. Катерина Егоровна тоже улыбнулась, хотя Руслан прекрасно понимал, что сама она подобного «сожительства» никогда не одобрила бы. А его квартиру друзья посещали либо в её отсутствие, либо для совместной учёбы, что, впрочем, случалось последний раз в далёких средних классах.              Разговор продолжился в том же русле. Никита, нисколько не стеснявшийся переговариваться с тёть Машей в тех же смешливых интонациях, как-то сразу подуспокоился, когда к нему обратилась мама Тушенцова.              — Твои родители тоже тут?              — Нет вроде, не подошли ещё…              — Понятно, — сделав какие-то только ей известные выводы, ответила Катерина Егоровна.              Руслан, стараясь игнорировать привычную напряжённость его друзей в присутствии матери, крутил в руке телефон. Когда-то давно, ещё в младших классах, Никите пришлось спешно покинуть их квартиру, потому что мама прознала про утаённую от неё четвёрку. Скандала не случилось, но осадок у Никиты, видимо, остался.              — Не, я правда думал, что она не придёт, — говоря, словно о подруге, поделился Кукушкин с друзьями.              — Пришла, только потому что Стёпка участвует, — обращаясь к матери Тушенцова, доверительно прокомментировала тёть Маша. — Не хотелось полтора часа тут сидеть… Любоваться, — не высказываясь напрямую, со звонким смешком призналась она.              — Э-э-эй, — притворно-обиженно вскинулся мулат. — Я вообще-то готовился. Тебе подарок, — донельзя довольный, Стэфан даже приобнял маму за плечи.              Руслан уже давно привык. В смысле, к тому, что в каждом монастыре свои устои. Кому-то позволено дружить с родителями, не боясь обескуражить искренностью и не стыдясь баловства. В случае с его семьёй искренность работала лишь в одну сторону: мама охотно делилась с ним деталями жизни чужих родителей, о которых узнавала от такой же честной классной руководительницы, и, конечно, высказывала своё мудрое мнение. Тёть Маша, к примеру, связала свою жизнь с иммигрантом и при этом не потрудилась выучиться на хорошую профессию — работала в пекарне недалеко от своего дома. А ещё была легкомысленна и на родительских собраниях часто вклинивалась в обсуждение серьёзных проблем неуместными шутками. А отец так и вовсе появлялся в школе только на выпускном в четвёртом классе. И, конечно, был далеко не красавец.              Всё это проносилось в голове Руслана параллельно тому, как его мама выдержанно улыбалась на реплики собеседницы.       — Лучше бы ты так к урокам готовился, — парируя фразу сына, беззлобно посетовала тёть Маша, оборачиваясь к матери Тушенцова в поисках родительского понимания. — Твой-то на золотую идёт? — готовясь ставить старосту в пример «нерадивому» сыну, уточнила она.              Руслан при этом не выказывал никакого недовольства. Стоял ровно, оборачивался к каждому говорившему, как и полагалось, если участвуешь в беседе. Хотя к происходящему чувствовал не больший интерес, чем к своим сценарным репликам минуты назад.              Кто-то позади него шаркнул пяткой, спускаясь с последней ступени. Руслан скосил глаза рефлекторно, просто проверяя. Они всё же стояли слишком близко к лестнице и частично блокировали проход. Вероятно, потому Кашин прошёл так близко, огибая его фигуру и, если Тушенцов верно заметил, даже не обернувшись на них.              И всё равно Данила привычно вызвал тревогу одним лишь фактом своего присутствия. Слишком высокий среди преимущественно женской части родительского сообщества, он пробирался через разбившуюся на компании толпу к раздевалкам. Мама при этом слушала вопрос тёть Маши и потому не обратила внимание на Кашина, лица которого, конечно, не могла знать.              — Ну, есть свои сложности… — начала она издалека, пока Руслан старался удерживать взгляд, всё норовивший соскользнуть с её лица к чёрной олимпийке, удаляющейся от их сборища вглубь школы. — Но да, на золотую медаль идём, конечно, — горделиво закончила мама, даже чуть вскидывая подбородок.              За её спиной, скрестив руки на груди, стоял вернувшийся Илья. Заставший окончание фразы, он картинно покивал подбородком в выражении шутливого одобрения. Руслан, не обращая на друга внимания, всё же бросил несколько неосторожных взглядов на Кашина через плечо матери, прежде чем скромно кивнуть.              Данила как-то мялся. Порывался зайти в раздевалку, но в последний момент, обогнув приветственно раскрытую решетчатую дверь, продолжил путь. Тушенцов сам не понимал, почему пытался идентифицировать его рассеянность: искал ли он родителей среди присутствующих? Точнее, родительницу, раз уж мероприятие посвящалось Женскому дню. Но тот петлял среди людей, совсем не оборачиваясь, — рыжая макушка едва ли двигалась.              Пришла ли мать Кашина в принципе? Руслан вспомнил её обескураженный голос, услышанный им в кабинете у завуча. Она была немногословной и, кажется, не слишком радостной, что вполне объяснялось поводом звонка. И этот неясный разговор в коридоре, за который Тушенцова либо уже наказали произошедшим в классе, либо только планируют наказать впоследствии.              Он так и не успел вполне обдумать услышанное, да и сперва не слишком хотел, готовый открещиваться от всего, что связано с Данилой, пока само не припрёт. Но теперь вдруг задумался: кого-то собирались отправить в вытрезвитель? Разве такие учреждения ещё существуют? Отца? Нет, речь всё же шла о женщине… Точные формулировки выветрились из памяти почти моментально, но суть произошедшего он, при желании, мог…              — Куда поступать будешь, Руслан? — неожиданный вопрос застал его врасплох. Он быстро взял себя в руки и хотел уже ответить тёть Маше привычной, часто используемой фразой, но мама, без всякого смущения, его опередила:              — Он в несколько хочет подаваться. Я, конечно, настаиваю на юридическом, но Руслан думает ещё про журналистику, — с налётом иронии уведомила она присутствующих.              После сказанного неловкость установилась в их небольшом кругу окончательно. Даже тёть Маша, обычно невозмутимая, коротко глянула на сына.              — С такими данными, в принципе, много, куда можно поступить, — не замечая собственных хвастливых интонаций, продолжала Катерина Егоровна, — но юриспруденция — уже протоптанная дорожка. И я смогу посоветовать, помочь где-то.              — Ну да, тоже верно, — сглаживая ситуацию, подметила тёть Маша.              Но и это не удержало Кулича от красноречивого постукивания ребром ладони по горлу: «пора сматываться». Руслан знал, что и Никита с Кукушкиным вполне с ним согласны. И что все они прекрасно понимали, что и сам Тушенцов — тоже. Иначе не рискнули бы давать такую невербальную оценку поведению его матери. Тушенцов в последний раз глянул вглубь холла, но Кашина там уже не обнаружил.              — Ладно, нам надо ещё раз текст прогнать, — на выдохе сказал Руслан, тут же делая несколько шагов в сторону. — Да и скоро уже запускать будут. Вы поближе садитесь, если получится, — последнюю фразу он добавил лишь для проформы, чтобы не звучать сухо.              Его мама тут же подобралась, готовая направиться в зал. Тёть Маша в последний раз погладила сына по плечу, как бы прощаясь на эти долгие полтора часа.              — Давай, мам, увидишь меня уже на сцене. Костюм — шикарный, — игриво уведомил её Стэфан, тоже присоединяясь к друзьям.              И теперь, избавившись, наконец, от надобности слушать об академических успехах Руслана, они все вместе пробирались через стянувшуюся ближе к дверям спортзала толпу к раздевалкам, напротив которых так кстати разместили длинные, выкрашенные в рыжевато-коричневый лавки.              Руслан хотел было вытянуть ноги в проход, но по коридору то и дело сновали школьники и заблудившиеся гости. Он ненадолго прикрыл глаза, пока деревянное сидение сотрясалось от поочерёдно плюхающихся на него одноклассников. Шею обдало холодом, когда Руслан откинул голову на выпирающий подоконник.              Тушенцов сверился со временем: до начала концерта оставались считанные минуты. Наверняка большая часть приготовлений уже завершилась, и они, по идее, могли хоть сейчас отправиться в зал. Но вместо этого торчали в оживлённом коридоре и обсуждали всякие глупости.              Кулич, в частности, уже несколько раз зачем-то беззлобно поддел Руслана по поводу наполеоновских планов его матери. Шутку оценил и Никита, тоже не питающий к Катерине Егоровне особой любви.              — Прикинь, ты работаешь на мать, — до смешного смачно произнося последнее слово, обратился Илья уже к Стэфану.              — Охуенно же, — парировал Кукушкин, несмотря на зажатую в зубах резинку для волос. Он всё пытался собрать непослушные дреды, то и дело выскальзывающие из длинных пальцев, в высокий хвост.              — Ну, блять, тебе-то конечно…              — Про мать жёстко, — хихикнул Никита, на удивление предпринимающий финальную попытку заучить свой текст.              — Отстаньте от моей матери уже… — без толики обиды в голосе попросил Тушенцов.              В этот же момент по левое плечо от него возвысился подоспевший Гена. Заставший лишь последнюю фразу старосты, он обвёл собравшихся многозначительным — то ли обескураженным, то ли презрительным — взглядом и почему-то остался стоять.              — О, Гендос, а твоя мать пришла же? — уже порядком повеселевший Илья, не преминул задать Фарафонову кристально понятный всем присутствующим вопрос.              Гена даже выдавил из себя вполне читаемую эмоцию — чуть скривил верхнюю губу, приподнимая её, и оторвал взгляд от наручных часов, которые до этого проверял.              — Те ниче не светит, её отец привёз, — бескомпромиссно выдал Фарафонов, нисколько, тем не менее, не расстраивая игривого Кулича.              — Не стенка… сам знаешь, — отрапортовал он, не задумываясь, и даже закинул руки за голову в вальяжной манере, чтобы продемонстрировать высшую степень своей уверенности.              Боль в шее от тычущегося в неё торца подоконника стала уже невыносимой, и Руслан выпрямился, по привычке сцепляя свесившиеся с бёдер руки в замок. А Гена всё-таки был прав. Тушенцов воочию видел и его мать — элегантную, нежную, с какой-то лебединой осанкой, — и, конечно, отца. Куличу не светило ничего. От слова совсем. Последний раз, Фарафонов-старший заявился в школу в чёрных приталенных джинсах, бежевой кашемировой водолазке, с дорогущими часами на запястье и, конечно, в тёмных очках. И податливая ткань не скрывала, кажется, ни одного изгиба его подтянутого, явно не остающегося без внимания, тела. А шлейф дорогого, словно напичканного феромонами, парфюма преследовал Руслана потом по всей школе. Или же это просто пубертат сыграл с ним злую шутку.              В любом случае, у матери Гены был отменный вкус на мужчин. Это Тушенцов признавал без проблем. Как и то, что сам он едва ли мог похвастаться тем же.              — А твой-то пришёл? — спросил вдруг Никита. — Батя, говорю, пришёл? — уточнил он, заметив непонятливый вид Ильи.              — А, да нахуя? Сеструха только, — он кивнул точёным подбородком куда-то в сторону. Видимо, в кучку столпившихся у стойки охранника восьмиклассниц. — Только попробуй, блять, — предупреждающе вскинулся он, заметив злорадную улыбку Фарафонова.              Гена разумно промолчал. Установилась недолгая пауза. Руслан всё поглаживал подушечкой большого пальца линию жизни на влажной ладони. Коридор стремительно пустел, и он понимал, что рано или поздно придётся поднять всех и отправиться в спортзал, полный людей. Высидеть час — или полтора, — прежде чем настанет их очередь веселить заскучавших девочек стыдными, неловкими репликами. Прочитать свой текст прямо из-за кулис, выйти лишь на поклон, и отсидеть ещё минут тридцать до момента, когда они все смогут разбрестись по домам.              Но в этих рутинных, спокойных перешучиваниях он на слишком долгие мгновения забывал о том, что на самом деле происходило. Если бы можно было просидеть так до вечера, Руслан бы, наверное, даже расслабился. Перестали бы ныть вечно напряжённые мышцы лица, он бы испустил первый за этот долгий срок блаженный вздох и, вернувшись домой, быстро и безболезненно уснул бы.              На деле недолгой иллюзии хватало лишь на то, чтобы он не думал о Кашине эти считанные гипнотические минуты. А вот тело помнило всё.              — Я, кстати… извиниться хотел, — прерывая какую-то несуразицу бросившего повторять свой текст Никиты, выдал вдруг Тушенцов. Руслан лениво перекатил голову с одной стороны на другую и только тогда поднял взгляд на притихших друзей.              — Ты про че? — будто и вправду не понимая, уточнил Кулич.              — Да ты же понял, — чуть ли не в раздражении ответил староста. — Сори, что хуйни наговорил вам. Перед физрой. Вообще не горжусь.              Если Никиту, Стэфана и Илью и тронули искренние извинения Руслана, то выразили они это лишь на минуту пропавшими с посерьёзневших лиц улыбками. Из недолгой заминки вышли в том же настроении, в каком пребывали до этого.              Кулич прислонился к стене и как-то по-свойски обернулся к Руслану, чуть не ткнувшись носом в его ухо.              — Забей, нервы сдали прост. Я ж сам такой, — уже в смешке закончил Кулич, хотя Тушенцов не вспомнил бы ни единого случая, когда тот срывался на друзей подобным образом. Ругались, конечно, — за одиннадцать лет бок о бок всякое случалось. Но чтобы так…              — Всё норм, ты че, — подтвердил Стэфан, показывая «ок» сцепленными в кружок пальцами.              Гена, которому, разумеется, досталось меньше прочих, отреагировал менее снисходительно:              — Никогда не прощу, — не меняя выражения лица и откровенно скучающей интонации, высказался он.              Вероятно, именно это отсутствие всякого артистизма в саркастичной поддёвке и вызвало такой взрыв смеха. Разговор продолжился, а извинения растворились в следующих шутливых, ненагруженных особым значением, репликах. Словно усилие это было излишнее и очень смущающее. И всё же Руслан был уверен, что друзья благодарны за него. И смущать не хотят, в первую очередь, его самого.              — Ты на дискач-то идёшь? — вскинулся вдруг Никита, обращаясь к уже поднимающемуся с места Тушенцову.              Руслан на короткое время «завис», собирая мысли в кучу. И удивлённо спросил:              — А че, будет, в итоге?              Неужели он снова прозевал какое-то объявление классной? Витал в своих мыслях или шатался где-то с рюкзаком Кашина… Или просто забыл, что в нынешних обстоятельствах тоже его совсем не удивило бы.              И всё же, дискотека… Очень странно, что школьная администрация снова допустила её. Несколько лет назад завуч на пару с молчаливым директором и краснеющей Валентиной Павловной, едва фильтруя выражения, чётко дала понять, что ни к каким увеселениям — кроме, разумеется, концертных мероприятий, — на тот момент девятые классы допущены не будут. Они тогда провернули настоящую авантюру: перед новым годом протащили в школу сумки, полные алкоголя. Точнее несколько бутылок «Джолли Джокера» — крашеной химозы, от который даже цветы завянут, — и водки. Был ещё и хороший виски, но он достался физруку: тот согласился за такую плату протащить напитки через окно в спортзале.              Дискотека тогда удалась. Датые школьники, столпившиеся над одним унитазом и разливающие водку по крышечкам от неё же, безудержные перехихикивания, попытки выглядеть трезво при появлении учителей, разговоры по душам на полу спортзала, прямо у дребезжащего сабвуфера. Всё, может, и обошлось бы. Несмотря на Кадникова, издающего звон стекла при каждом шаге. Несмотря даже на Лизу, едва ворочающую языком при разговоре с Валентиной Павловной. Обошлось бы, если бы не Даша Зарыковская, которой сплохело на школьных ступеньках, а потом вырвало прямо на ноги обеспокоенной её состоянием Марины Валерьевны.              — Запретили же, — рассеянно продолжил Руслан, разминая затёкшее предплечье.              — Павловна же говорила. Да. Всё, закончилось наказание. Дембельнулись, — гыкнул Стэфан, тоже вставший на ноги. — Так пойдёшь же?              Действительно прослушал. И это не могло не расстраивать. Ответственность была чуть ли не основополагающим качеством Руслана. Он привык обо всём узнавать первым, вовремя доводить до остальных, контролировать исполнение. Теперь же терялся в собственных воспоминаниях. Голова казалась путанной и бесполезной. С трудом отлаженный механизм давал необратимые сбои.              Но, помимо этого, причин для расстройства не было. Он всё равно не собирался идти. Даже на ту злополучную новогоднюю дискотеку в девятом классе он пошёл по чрезмерному настоянию друзей. Которые, конечно, готовили для всех сюрприз в виде выпивки в школьном туалете. Вспомнилось, как он скучающе бродил по трясущемуся спортзалу, растирал ноющую от тиков шею и порывался уйти, перед тем как Илья с горящими глазами и игривыми увещеваниями потащил его за собой на второй этаж. Было весело, но формат не радовал от слова совсем. Куда больше Руслану нравилось впоследствии собираться небольшим, узким кругом на знакомых с детства квартирах.              Теперь же он больше всего на свете мечтал пережить этот заранее осточертевший концерт и оказаться дома. Подальше от школы. Подальше от людей, в лицах которых он чуть ли не постоянно выискивал признаки осознания. Признаки того, что они уже видели то же, что видел Кашин. Короткое забытье треснуло окончательно. Он не мог знать, хватит ли Даниле такта не оставаться после концерта, но эта вероятность была слишком реальной, чтобы рисковать. Руслан твёрдо решил, что скорее удавится, чем будет оттягивать время до спасительных выходных.              — Нет, — лениво отказал Тушенцов.              Друзья, конечно, не слишком удивились. Но в лице Кулича проскользнула заметная тень разочарования.              — Да погнали, последний шанс, считай, — уговаривал Илья, даже преградив путь неторопливо шагающему к спортзалу Руслану.              — Потом просто отдельно соберёмся, — предложил староста, сильнее сжимая лямку рюкзака.              — Бля, Руслан, щас серьёзно: надо идти, — не унимался Кулич. Он склонился к Тушенцову и взмахивал руками по обе стороны от его лица, видимо, для большей убедительности.              — Я тоже не пойду… — зачем-то добавил Гена. Хотелось верить, что в попытке поддержать.              — Я тебя силком притащу, вот базарю. Проверишь? — настаивал Кулич, опустив, наконец, экспрессивные руки.              Руслан окончательно остановился. Илья забавно моргал, замерев напротив. И снова никакие достаточные оправдания не шли на ум, но Тушенцов продолжал мысленно подбирать формулировки. Пока не вздохнул в раздражении, роняя голову и сразу же поднимая её обратно. В последнее время он оправдывался почти при каждом разговоре. И, видимо, слишком привык к этому. Потому и забыл, что раньше оставлял за собой право отказывать бескомпромиссно, безосновательно, на чистом «не хочу».              — Не хочу я проверять. Не пойду, — и добавил уже чуть тише: — Я ненавижу ебаные дискотеки, — как-то вкрадчиво, чуть склонив голову, жалостливо нахмурив брови.              Даня, хотя и застал лишь последнюю фразу, легко дорисовал картину произошедшего. И это было странно: казалось, негативные эмоции Руслана он выучил наизусть, предчувствовал. Будто те исходили неуловимыми вибрациями, которые он ощущал ещё до того, как набирался смелости заглянуть Тушенцову в лицо. И при этом не мог вспомнить ни единого случая, когда заставал старосту в хорошем настроении. По-настоящему хорошем. Не деланном, не слепленном Русланом намеренно и эксклюзивно для своих друзей. Дане, разумеется, не предназначалось даже отблеска вымученной улыбки.              Сам Кашин так и не придумал, чем заняться, когда отказался от идеи смотаться на улицу до начала концерта. Побродил по второму этажу, зачем-то залип в расписание, сканируя, как если бы собирался выучить его наизусть. Неловко поздоровался со спешившим на мероприятие математиком. Прошёл через тёмный ввиду отсутствия окон коридор в левое крыло школы, где, помявшись ещё несколько минут у раковин перед входом в столовую, спустился, наконец, вниз. По той же лестнице, что и в первый раз. И так же, как в первый раз, застал неподалёку Тушенцова, окружённого друзьями.              Тот его даже не заметил — был слишком раздражён. Беспардонно протиснулся между плечами Стэфана и Кулича. Прошёл мимо Данилы, на ходу добавляя снисходительное:              — Сори, пацаны. Без меня в этот раз, — и окончательно растворился в толкучке пропихивающихся в зал людей.              Кашин проверил время на телефоне, дождался, когда холл достаточно опустеет и двинулся вслед за остальными.              У приветственно распахнутых деревянных дверей, заложив руки за спину, стоял низкорослый дедуля-охранник и, причмокивая, старательно отводил взгляд от шмыгающих прямо у его носа людей. Лишь на Дане он зачем-то задержал взгляд — ему пришлось даже запрокинуть голову. Но быстро расслабился, видимо, осознав, что перед ним всё же школьник.              Данила машинально дотронулся до лица, словно мог стереть с себя чужой взгляд.              Обычно запустелый спортивный зал теперь был битком забит людьми: взрослые и молодые лица перемежались меж собой. Кашин даже не пытался выискивать среди них кого-то знакомого: одного взгляда в сторону стройных рядов лавочек перед импровизированной сценой было достаточно, чтобы понять, что классы разместились вразнобой. На первых рядах достойно восседал почти весь педсостав: отсутствовали только некоторые учителя-мужчины. После них — родители. А дальше — те, кто успел занять себе сидячее место. Остальные же стояли вдоль спортзала: некоторые родители, подошедшие позже, держали осанку; запоздавшие, как и сам Данила, школьники без стеснения подпирали спинами стены, пытаясь устроиться поудобнее и подавляя в себе желание просто-напросто сесть на пыльный пол.              Всё же от такого большого количества незнакомых лиц на душе становилось слегка не по себе. Даня машинально огляделся в надежде выцепить взглядом одно-единственное, будто специально «сохранённое» для него сидячее место. Но его, конечно, не оказалось. Ничего не оставалось, кроме как пройти вдоль спортзала в поисках незанятого закутка, куда можно было приткнуться на следующие долгие полтора часа.       Удивительно, но свободное местечко нашлось прямо около сцены, совсем недалеко от лавочки, на которой уселись учителя. За неимением другого выбора Данила пристроился между чьим-то высоким, крайне болтливым отцом и угрюмым школьником, копающимся в своём смартфоне.       До начала, видно, оставалось всего ничего: сквозь большие, явно давно устаревшие колонки доносились стуки по микрофону и совсем не робкое «раз-два! Раз-два! Слышно?». По залу прокатилась волна лёгких, снисходительных смешков. Даня в который раз отметил, насколько же сильно отличалось его нынешнее место учёбы от предыдущего: в гимназии во время таких мероприятий и родители, и дети вели себя скованнее. И атмосфера царила торжественная, местами даже напускная.       Здесь же, в этом сделанном буквально «на коленке» концертном — физкультурном — зале не смолкали разговоры. В полный голос, никого не стесняясь, и взрослые, и учащиеся болтали меж собой, коротая долгое ожидание перед началом. Кашин, кажется, даже расслышал очень увлечённый разговор родителей, которые всё никак не могли просмеяться. По всей видимости, никто из присутствующих не относился к концерту чересчур уж серьёзно. Это не могло не импонировать.       Младшеклассники всё никак не могли найти себе места, блуждая от своих лавочек к родителям, и обратно. Преподавательница географии, — Данила не помнил её имени, — достала носовой платочек и обтёрла вспотевший лоб. В помещении всё же было душновато. Колонки потрескивали. А концерт всё не начинался.       Данила исподтишка, едва поднимая голову, рассматривал лавочки. Точнее, сидящих на них. Словно искал кого-то конкретного, но делал вид, что наткнулся на него взглядом случайно, а вовсе не намеренно.       Руслан сидел в противоположной стороне зала, на угловой лавочке. А рядом с обеих сторон пристроились их одноклассницы; привычная компания Тушенцова даже не попадала в поле зрения Кашина. Как выразилась бы Данина мама, староста расположился прямо в центре «малинника» и, судя по всему, никакого неудобства не испытывал — поддерживал оживлённый диалог, оборачивался то к одной, то к другой девушке, следя за нитью разговора.       На первый взгляд всё так и было. Но Данила уже приучился — интересно, когда именно?.. — различать несостыковки в поведении Руслана. И сейчас отчётливо видел, как Тушенцов изредка проминал пальцами свою правую руку — кисть и запястье.       До этого момента Кашин даже не осознавал, что всё это время, пока он стоял в ожидании начала концерта, занимался тем же самым. Единственное отличие заключалось в том, что Данина ладонь — небрежно, как-то ненароком — иногда потирала бедро. Которое, казалось, до сих пор было сковано мышечным спазмом. Словно его всё ещё сжимали…       От резкой фанфарной музыки, грянувшей из колонок, Даня заметно вздрогнул. И перевёл взгляд на сцену, полный решимости смотреть только на концерт и никуда больше.       — Добрый день, дорогие зрители! Прекрасные, обаятельные дамы!       Под светом слабеньких прожекторов объявились два ведущих, оба — парни из одиннадцатого «Б». Данила обратил на них внимание ещё на совместном уроке физкультуры. Один — долговязый, развязный, с плохой осанкой и простоватым выражением лица; и второй — коренастее, серьёзнее и чуть собраннее первого.       — Мы рады приветствовать вас на концерте, посвящённом Международному женскому дню…       Зал мгновенно поутих — за исключением разве что младшеклассников, но и те посмирнели под укоризненными взглядами родителей и классных руководителей. Даня тоже подобрался и скрестил руки на груди, чтобы не начать ненароком снова растирать и без того побаливающую кисть.       Он не знал, почему на роль ведущих не выбрали хотя бы одного человека из их класса, но не имел ни малейшего желания разбираться в причинах подобного решения. Тем более, парни из «Б» хорошо справлялись: и интонировали с выражением, и на сцене, казалось, чувствовали себя спокойно, даже расслабленно. В отличие от самого Кашина.       Стало вдруг интересно — каким по счёту выступает одиннадцатый «А»?.. По логике вещей старшие классы должны выходить на сцену ближе к концу, а значит, и Дане стоять здесь немало времени. От этой мысли спину заранее пробрало усталостью.              Он тряхнул головой, откидывая чёлку, и прислонился макушкой к стене, готовый внимательно наблюдать за несуразными, дисгармоничными и по-своему очаровательными выступлениями младшеклассников. В крайнем случае, когда ему окончательно наскучит, Данила мог уткнуться в сотовый и дождаться объявления нужной сценки, листая ленту в «ВК».              А номера, тем временем, сменяли друг друга, разделённые лишь неловкими покашливаниями в тишине зала, заминками выступающих, не сразу понимающих, кому сунуть в руки микрофон, и чрезмерно весёлыми интонациями ведущих, заметно сдерживающих смех.              Дане по-своему было жалко каждого школьника, появлявшегося на сцене; софиты, душный спортивный зал, взгляды одноклассников, учителей, родителей и периодически возникающие паузы между номерами — сложно представить более нервирующую обстановку. Но среди «звёзд» местного пошиба находились и те, для кого сцена, казалось, была уже чем-то привычным и совершенно обыденным. Как, например, низкорослая девчушка из средних классов, вышедшая исполнять отрывок из оперы с каким-то сложным итальянским названием. Стоило ей начать петь, Даниле — и всем присутствующим — стало кристально ясно, что микрофон для этого выступления был явно лишним: аудиосистема не выдержала высоких нот и мгновенно начала пищать. Даня рефлекторно зажал уши ладонями, морщась. Девочка, впрочем, продолжила петь — удивительная собранность, — просто делала это уже с показательным недовольным выражением лица. Из-за кулис вразвалочку выбежал учитель информатики, ответственный за техническую составляющую концерта, и забрал у неё микрофон; девочка мельком глянула на него с нескрываемым раздражением. Кашин успешно спрятал свой тихий смешок, сделав вид, что прочищает горло, — подобных неувязок в организаторской работе своей прошлой школы он ни разу не наблюдал.              Довольно быстро стало понятно, по какому принципу решили выстроить программу концерта: выступления одарённых школьников чередовались со сценками от разных классов. Мальчик с гитарой — хорошо играющий на инструменте, но не особо подкованный в вокальном плане — исполнял старый шлягер из нулевых, а сразу же после него шёл номер «Моя любимая мама» от пятого «Б». После трогательной истории от пятиклашек — народные танцы в красных сапогах и венках с лентами, дальше — «Наши девочки» от седьмого «Г», и так далее. Происходящее выглядело сумбурно, аляписто, но по-своему умиляюще: Даня даже заметил парочку родительниц, снимающих сценки на телефоны и едва сдерживающих слёзы.              Из казённых, видавших виды колонок рвались наружу торжественные мелодии. Буквально рвались — аппаратура не выдерживала громкости, и звук преодолевал акустическую ткань то с шипением, то с надрывом. Забавно, но его собственные колонки, хотя и были в два раза новее и в двадцать раз меньше, не слишком отличались качеством аудио. Поэтому он и копил на новую гарнитуру с усердием Плюшкина. Уже выбрал, что именно хочет купить и вот-вот собирался пустить накопленную сумму в дело…              Ах да. Руслан ведь обошёлся ему ещё дороже.              На сцене под нарочито весёлую музыку подкидывали и ловили кегли гимнастки из средних классов. К этому моменту Дане уже порядком поднадоело смотреть за мучениями школьников, и его взгляд плавно скользнул вдоль зрительских рядов. А точнее — к лавочкам напротив. Куда он уже смотрел до этого.              Руслан всё так же переговаривался с девчонками, разве что делал это уже тише, иногда прикрывая рот рукой или шепча прямо в ухо. Данила вдруг понял, что ему любопытно: присутствовали ли сегодня родители Тушенцова? Будут ли они хлопать чуть громче, когда, наконец, объявят номер одиннадцатого «А»? И будут ли они пытаться смутить своего сына и привлечь к себе внимание, когда участники сценки выйдут на поклон?              Эти мысли стоило гнать прочь как можно быстрее — они накладывались на всё ещё звучащую чересчур позитивную мелодию, и это сочетание рождало какое-то глубокое, неприязненное чувство. Что-то между завистью и горечью.              Даня, тем не менее, не смог насильно вернуть своё внимание к происходящему на сцене. Задумавшись, он неспеша осматривал старосту, на этот раз не беспокоясь о том, что его взгляд перехватят, — Руслан был слишком поглощён разговором, и даже казалось, что совсем недавнее происшествие на уроке географии развернулось не какой-то там час назад, а очень давно, в прошлой жизни. Видеть Тущенцова таким расслабленным было… необычно. Даже замеченные Даней ранее нервные жестикуляции ушли.              Чем больше Кашин наблюдал за тем, как непринуждённо Руслан перешучивался с одноклассницами, тем больше отмечал, что всё это время «тайна», скрываемая старостой, лежала буквально на поверхности. В жестах. В мимике. Иногда — в поведении. Незнающему человеку было бы трудно уловить подобные детали, они были слишком незначительными, не бросающимися в глаза. Но теперь Даня мог видеть и замечать эти «подсказки»: то, как часто Руслан закидывал ногу на ногу. Как иногда чесал указательным пальцем за ухом, задумавшись или внимательно слушая кого-то. Как он на секунду поджимал губы и закатывал глаза, слыша что-то, с чем был не согласен.              Стоило Дане подумать о том, могли ли друзья Руслана хоть раз заметить его лёгкие маневризмы, как тот поднялся с места. Поискал кого-то взглядом, помахал рукой в сторону сцены и пошёл к лесенке, ведущей за кулисы.       Значит, скоро должно начаться.              Данила ждал выступление их класса больше, чем ему казалось. Немудрено, ведь отчасти именно этим он и оправдал сам для себя нежелание возвращаться домой: посмотреть, во что же в итоге вылилась эта унизительная сценка без его участия было принципиально важно. Он не мог сказать точно, почему именно. Но одна причина была ясна — Даня до сих пор не знал, как Руслану удалось решить проблему с недостающим участником и кого именно взяли на замену.              Когда из колонок донеслось «Поприветствуем: одиннадцатый «А»!», внутри всё замерло. Какое-то нехорошее, гнетущее предчувствие заворочалось в груди; Данила поймал себя на том, что прощёлкивает пальцы правой руки. От каждого щелчка запястье отдавало тупой, уже не такой сильной, как раньше, болью.              Заиграла музыка, которую нельзя было охарактеризовать никак иначе, кроме как «песня для номера КВН». Но на сцене никто не появлялся. Из колонок раздался голос Руслана — не такой, как на репетициях, а, скорее, преувеличенно весёлый для создания «комедийного» эффекта.              — Что такое восьмое марта? — прозвучало так, будто Тушенцов и впрямь забыл, что же это за праздник такой. — Это праздник весны…              Из-за кулис вышел Кулич: плавная, небрежная походка, на голове — искусственный венок с длинными, развивающимися атласными лентами. Весь его вид — и гордый, и нелепый одновременно — выглядел потешно. Девочки из их класса громко хлопали и подбадривающе кричали. Данила увидел, что некоторые из них подошли поближе, чтобы снять сценку на видео; Илья это тоже заметил и, заняв своё место, неумело подмигнул в камеру, едва сдерживая смех. Судя по всему, тот перестал беситься по поводу того, что его подтянули участвовать в этом «позоре», и решил полноценно вжиться в образ… весны?              — Красоты… — Руслан продолжал зачитывать текст в микрофон.              Вот она — роль, которой Кашин смог избежать. Роль, у которой, по словам Тушенцова, был самый простой костюм. Платье. Макияж. И каблуки, которые староста по доброте душевной убрал из изначального сценария.              Кого Руслан мог обречь на такую публичную экзекуцию?              Со стороны, где сидела большая часть учащихся одиннадцатого «А», раздались бурные аплодисменты. Данила даже смог расслышать в этом шуме Лизин выкрик: «Никита-а! У-у-у!».              И действительно, на сцену вышел Кадников. Точно так же, как и Илья, помахал в камеру телефона. Шутовски раскланялся перед зрителями. И встал на своё место, обменявшись размашистым рукопожатием с «Весной».              Было всего лишь одно «но».              На голове у Никиты красовался, бликуя в свете прожекторов, неоново-розовый, дешёвый и не до конца расчёсанный парик, напяленный абы как и не полностью скрывающий настоящие волосы Кадникова. На его груди висела бумажная табличка с надписью, выведенной большими красными буквами — «КРАСОТА».              И всё. Ни платья, ни макияжа. Ничего из того, что полагалось надеть Кашину, когда он должен был участвовать в этом театре абсурда.              Даня слышал, как следующим объявляли Стэфана, и видел, как тот выходил, одетый в картонное красное сердце. Даже мельком отметил, что Кукушкин сложил руки в «сердечко», а потом послал в зал воздушный поцелуй, вызвав новую волну девчачьего улюлюканья. Выход одноклассников произвёл настоящий фурор, по крайней мере, среди осчастливленных такой смелостью старшеклассниц. И сами выступающие, ещё недавно сокрушающиеся по поводу предстоящего позора, совсем не выглядели скованно.              Напротив, всем — абсолютно всем — было весело. Непроизвольные, широкие улыбки растягивались на лицах, из-за чего выговаривать реплики становилось сложнее. Зрители то и дело сгибались на своих стульях и прятали лица, в надежде справиться со смехом и приятым стыдом.              Но внимание Кашина было приковано к закулисью, где, как он полагал, сейчас находился Руслан, чей голос, едва узнаваемый из-за помех, громогласно овивающий спортивный зал, лился из колонок.              Насколько же могло отличаться их выступление. Каблуки, измалёванное лицо, несуразное платье, из-под полов которого видны голые ноги. А вовсе не привычные, изношенные джинсы, как у Кадникова. Конечно, со всем реквизитом, нацепленным на и без того презираемого одноклассниками Данилу, сценка стала бы презабавной. На грани с обесчеловечивающим. Унизительным.              Сам не до конца понимая, что делает, Данила начал огибать ряды стульев, стараясь никого не задеть, и пробираться к противоположной стороне зала, откуда, скорее всего, можно было разглядеть старосту. Длинная, плотная ткань кулис едва сдвигалась в поле зрения. Вполне себе доступный взгляду просвет — расстояние между аквамариновой шторой и панорамным окном — обозначился лишь когда Кашин прибился к самому подоконнику и чуть не упёрся ногой в сидящего на боковой лавке подростка. Но он мог, наконец, видеть, как шевелятся губы старосты, опережая звук из колонок на секунду или того меньше. Тот даже не поднимал взгляд от зажатого в руках телефона. И вальяжно опрокидывал микрофон в руке по окончанию каждой реплики. А как-то даже обтёр лоб запястьем, рискуя произвести лишний шум.              Проникающий в помещение из приоткрытого окна сквозняк стал ощутимее, руки стремительно холодели. Данила чуть откинул голову, неосознанно ища опору, и спрятал кулаки в карманы спортивных штанов. И не мог оторвать взгляда от сосредоточенного лица напротив. Пусть их и разделяли добрые тридцать метров.              — И всё это вы — наши девочки!              Тушенцов перевёл дух и выключил звук на своём микрофоне, отложив его в сторону. Постановка шла как по маслу: даже отсюда он мог слышать, что одноклассницы пришли в восторг, особенно после того, как объявился Стэфан. Настя, склеившая для него костюм, стояла близко к сцене, и Руслан мог видеть, как сквозь смех она показывала выступающим пальцы вверх. Пацаны, воодушевлённые тёплой реакцией публики, вели себя раскрепощённее, чем на репетициях, и читали свои четверостишия с выражением. Илья, когда наступала его очередь, старался как можно чаще крутить головой, чтобы ленты на венке развевались в воздухе; Стэфан всячески акцентировал внимание на том, что он сердце; Никита, несмотря на то что до этого путался в словах, отчеканивал свои строчки без запинок и постоянно заправлял кислотно-розовые пряди себе за ухо.              Всё шло хорошо. Руслан на секунду даже обрадовался. Возможно, видео, которое сейчас снимали девчонки, будет вспоминаться ими ещё долгие годы и станет «капсулой времени», которую они смогут пересматривать после выпуска, поддавшись порыву ностальгии. Ради этого можно было побыть шутом, решил он, снова включив микрофон:              — Так и затеяли они спор… — Руслан ненадолго оторвал глаза от приглушённого экрана, чтобы ещё раз пересечься взглядом с Настей. И едва не закашлялся, подавившись слюной. Голос его дрогнул, как-то просел, ослабев всего на пару секунд. Но этого хватило, чтобы заминка стала заметной самому её виновнику.              Кашин стоял у противоположной стены, прислонившись к ней спиной. Одну ногу закинул поверх другой, а руки сунул в карманы. Но главное — неотрывно следил за Русланом, прищурив надменные, полуприкрытые веками из-за наклона головы глаза. Знакомо искривлённые в презрении губы, вальяжный вид — всё в его позе казалось намеренной, специально сконструированной угрозой.              Но их разделял непропорционально длинный участок зала, парты с оборудованием, макушки выглядывающих друг из-за друга девчонок, занявших боковую лавочку, и с десяток установленных в ряд стульев. А сам Руслан был ведущим в разгар одного из последних их школьных выступлений.              Как только Тушенцов подумал об этом, сжатый им в кулаке корпус микрофона, наконец, обрёл плотность. Он отвёл взгляд и снова уткнулся в телефон, намеренно игнорируя чужое внимание, хотя ему и казалось, что вся левая сторона лица, доступная взгляду Кашина, пощипывает, как при аллергии.              Выступление уже подходило к концу. Разнузданные общей весёлостью зала парни уже даже не старались — по-клоунски, с преувеличенным артистизмом дочитывали свои реплики, пока не прозвучало завершающее и уже на том же уровне небрежное «с праздником, девчонки» от растерявшего всякий энтузиазм старосты.              Сказал это и тут же устало вздохнул, предусмотрительно отведя микрофон от лица. Следующим этапом им всем следовало оказаться на сцене — поклониться, помахать родным и разойтись в стороны как ни в чем не бывало. Тщательно контролируя направление своего взгляда, Тушенцов кивнул Насте и подошёл к раздающим воздушные поцелуи друзьям. Они отнюдь не синхронно поклонились — а Руслан и вовсе едва повёл корпусом — и позволили ожившим после увеселительной миниатюры зрителям аплодировать им ещё какое-то время.              Он почти влюблённо косил взгляд к своему месту на лавочке, пока ему всё с большим трудом удавалось не допускать признаки измождения на стянутое «никаким» выражением лицо. И тем не менее ушей коснулось такое нереалистичное, прилипчивое наваждение: Руслану казалось, что среди всей массы аплодисментов, его слух способен чётко различить хлопки конкретного человека.              Интуиция сыграла с ним злую шутку — он перевёл взгляд на Кашина. Сначала увидел его руки, стукающиеся друг о друга почти прямыми ладонями, — аритмично, вразрез установленной зрительным залом частоте; затем увидел всё тот же взгляд — внимательный, придавливающий, красноречивый.              Данила стоял теперь прямо. Даже повёл плечами, видимо, разминая затёкшие мышцы. И снова видимое пространство сжалось до размеров одной его фигуры — чёткой и читаемой, в отличие от пёстрой мешанины внешнего окружения. Кашин аплодировал, едва вздрагивая от каждого хлопка, — видимо, до того сильными они выходили. Руслан не мог избавиться от ощущения, что между ними происходил какой-то немой, напряжённый диалог. Не мог не слышать его натужные, показательные аплодисменты. Не мог контролировать этот извиняющийся надлом бровей, образовывающийся на лице.              Дышать становилось сложнее. К моменту, когда прозвучали последние овации, Тушенцов смотрел уже себе под ноги, не забывая разве что растягивать губы в слабую, словно смущённую улыбку. Такие эксцессы могли происходить теперь хоть на ежедневной основе — нужно было учиться быстро брать себя в руки. Переключать внимание. Решать проблемы по мере их поступления и ни минутой раньше. Ведь сейчас он шагал к лавочкам, где его ждали восторженные их выступлением девочки. Этот восторг ему полагалось с ними разделить — пусть даже сдержанно. А то, что за ним неотрывно наблюдает Кашин… это ведь теперь его право сильного. Может себе позволить пялиться на старосту без толики стеснения. Не боясь быть застуканным.              У Кашина в принципе была какая-то нездоровая озабоченность интимно-публичным. Иначе, зачем он так жадно рассматривал Руслана в моменты его наибольшей уязвимости, доступности вниманию множества людей.              Тушенцов сдержанно отшутился на шепотки девочек и показательно уставился на сцену, где уже распинались двое ведущих. Мысли, роящиеся в голове, набирали скорость. До конца оставалось всего несколько флагманских выступлений. А после — его торопливые сборы и побег. Определённо, нужно было укрыться от внимания Кашина, побыстрее оказаться на улице. Не дать тому возможность остановить старосту одним лишь красноречивым прищуром.              Беспокойный взгляд то и дело метался от телодвижений выступающих до улыбчивых лиц собеседниц. Он оборачивался на Настю с задержкой, словно каждый раз заново вспоминая, что она здесь. Но исправно реагировал на комментарии, что-то отвечал торопливым шёпотом — в общем, делал всё, чтобы поводов для беспокойства у подруги не прибавилось.              Параллельный класс оккупировал зрительный зал ещё на долгие пятнадцать минут, и их выступление, в отличие от сценки «А»-шек, оказалось забавным по изначальной задумке сценариста, кто бы им ни был, а не по стечению обстоятельств. Они, не изменяя давней традиции, значительно превзошли их в творческих способностях, хотя всегда уступали в академическом плане. Руслан обменялся с девочками красноречивыми упрекающими взглядами, будто и вправду осуждал «бэшек» за излишние старания. И компульсивно сверился с часами, только чтобы вспомнить, что он не на уроке и концерт не закончится со звонком.              Тем не менее, судя по толпе школьников разного возраста, собирающейся у одного микрофона, мероприятие всё же близилось к завершению. Снова неловкая техническая заминка: учительница неуклюжей припрыжкой добежала до сцены, чтобы раздать случайным везунчикам по микрофону. Рассеянные лица самых маленьких, посмотревших, наконец, как выглядит зрительный зал со стороны выступающих…              И мрачное выражение Кашина, будто на него одного в ярко освещённом зале упала тень. Руслан сам не понял, как и зачем снова взглянул на Данилу. Но ещё удивительнее было то, что и тот до сих пор пялился на сникшего Тушенцова.              Руслан тут же вздрогнул и неуклюже вскинул голову на мнущихся в центре зала детей, как если бы на манер матерей выглядывал там своего ребёнка. От нетерпения уже кружилась голова. Думалось лишь об одном: когда уже закончится это издевательство и он окажется дома на три долгих дня.              Целых три дня без постоянно надзирающего Кашина. Без всё никак не приедающихся встрясок. Без постоянного ощущения удушья от свинцового взгляда блёклых глаз.              В очередной раз подавляя в себе тревогу, Руслан пропустил момент, когда нестройный хор голосов начал завывать «Песенку мамонтёнка». Особенно заунывно звучал тонкий, ещё не сломавшийся мальчишеский голос. Он из собравшихся, видимо, единственный занимался пением, и потому так жалостливо вытягивал самые высокие ноты. Да и выглядел при этом так, словно сам скоро заплачет.              Добрая треть зала начала несмело подпевать — достаточно тихо, чтобы не мешать поющим на сцене. Это, видимо, вдохновило завуча и она, поднявшись со своего места, не стесняясь громкости голоса подначила всех присутствующих:              — Подпевайте, подпевайте! Не стесняемся! — и села обратно.              Руслан при этом чуть не завязал пальцы в морской узел от нетерпения — до того долгой казалась песня. А надсмотрщик у дальней стены наверняка до сих пор не спускал с него глаз. Только подумал об этом, и снова неосторожно скользнул периферийным зрением по далёкому силуэту.       Нет, не смотрел. Напротив, лицо Кашина будто разом утратило всякую концентрацию. Он пялился куда-то перед собой остекленевшими глазами, глубоко задумавшись. Руслан попытался проследить направление несфокусированного взгляда, но лишь окончательно убедился, что тот смотрит в пустоту.              — Смелее! — ещё раз проскандировала Маргарита Валерьевна, на этот раз сидя.              В таком плотном хоре тихих голосов фальшивые ноты не слышались вовсе. И мальчишку-певца было уже невозможно расслышать. Даже Настя по левую руку от него принялась качаться из стороны в сторону — не теряя при этом обычной смешливости — и негромко подпевать.              Плаксивое «пусть мама услышит, пусть мама придёт» окончательно затопило в начале тушующийся зал. А донельзя довольная завуч даже начала зачем-то прихлопывать, хотя настроение песни этого вроде как совсем не подразумевало.              Кашин, по-видимому, всё же отмер и теперь проверял свой телефон с таким сложносочинённым лицом, словно забыл пароль. Руслан понимал, что и сам теперь разглядывает Данилу, да ещё и в самый неподходящий для этого момент. Но объяснял для себя это наипростейшей осторожностью — ему становилось спокойнее, когда он мог непосредственно наблюдать настроение своего обидчика.              И настроение у того было ни к чёрту. Хотя уже и не такое враждебное. Руслан не сразу понял, как идентифицировать эту задумчивость, пока не заметил — чудом, не иначе — трёхсекундное шевеление его губ. С выдохом он подхватил тягучее «непременно найдёт» на одном только стадном инстинкте. И снова вскинул телефон, зачем-то гипнотизируя экран.              Руслан понял, что уже минуту трясёт правой ногой, и мягко надавил на колено, успокаивая себя. Разрозненные факты — крупицы в сравнении с тем, что у Кашина было на самого Тушенцова — складывались в одну, доступную его пониманию картину. Многих деталей недоставало, но дедукции хватало, чтобы додумать и остальное. Неясно было лишь, как это должно помочь Руслану в сложившейся ситуации.              То, что Кашин из неблагополучной семьи имело даже больше смысла, чем дурацкая теория о том, что у него богатые родители, раз тот всю жизнь учился в гимназии. Пьющая мать — как минимум. Кто тогда звонил? Отец? Презрительное «не от мира сего» завуча тоже приобрело больше смысла.              До чего пошло: не получивший в детстве достаточно любви, он шатался по улицам и вымещал свою обиду на всех, кто попадётся под руку.              «Помогает?» — хотелось спросить Руслану.              Как же ему повезло: быть амортизацией между среднестатистическим быдлом и его не менее среднестатистической пьющей семьей. Всё по канонам передач, которые крутили по федеральным каналам.              «Помогает?» — снова прозвучало в голове, уже куда навязчивее. Неужели эта жажда контроля и насилия настолько сильно укрепилась в Кашине, что он готов был положить чужую жизнь на алтарь своей собственной. Где же еще ему утвердиться. Безнаказанно и безгранично. Не дома ведь…              «Я ведь… единственное, что ты реально можешь контролировать. Ты точно не отцепишься, я уверен. Не захочешь».              Руслана пару раз несильно дёрнуло. Он провёл рукой по волосам, неосознанно справляясь с неловкостью. Всегда так делал, хотя знал, что стесняться нечего. Зато это позволило вырваться из дёгтя налипших на него мыслей. Таких несвоевременных и обезнадёживающих.              Он почти молился, чтобы Настя с ним заговорила.              — Смотри-смотри, — похихикала она, кивая в сторону их завуча. Та сложила руки в замок на груди и забавно стягивала губы в трубочку. Видимо, Маргарита Валерьевна заметила-таки настроение зала и отказалась от неуместных прихлопываний в пользу страдальческой позы и деланой печали в лице.              Не слишком растроганные песней, старшеклассники хлопали скорее долгожданному окончанию концерта, чем проникновенному единению зала в напевах советской песни. Как только ведущие произнесли прощальные речи и финальный раз поздравили женщин с праздником, зал прогремел последними на сегодня аплодисментами.              Руслан едва не пружиной подскочил со своего места, намереваясь побыстрее скрыться в толпе. Основная масса людей уже сгребалась к выходу; организаторы медлительно сворачивали аппаратуру, а на периферии небольшими кружками разбросались не слишком спешившие домой гости.              В один такой Руслана, чуть не забывшего попрощаться с матерью, зазвала Валентина Павловна. Он обернулся на Настю, давая понять, что его не нужно ждать, и та понятливо кивнула, одновременно поздоровавшись так с Катериной Егоровной.              Шпагина тоже недолюбливала родительницу Руслана, но, в отличие от беспардонных пацанов, не слишком это показывала. Если бы не какое-то деланное скучающее выражение на миловидном лице, неизменно появляющееся в присутствии матери, Тушенцов мог бы этого и не понять.              — Еле досидели, а! — шутливо упрекнула руководительница. — Я весь концерт за вами наблюдала.              — Ну я, конечно, большего ожидала, Руслан, — словно не услышав Валентину Павловну, произнесла вдруг мать. — Это вы сколько готовились?              И каким же раздражающим было выражение её лица в этот момент. Руслан даже засмотрелся, создав неловкую паузу.              — Ой, Катерина Егоровна, это же не ЕГЭ, — вступилась вдруг Валентина Павловна. Она стояла лицом к ним обоим, сцепив пальцы в замок перед собой, и пристукивала коричневой туфлёй в такт всё ещё тихо играющей фоновой музыке.              — Всем понравилось, — пожал плечами Руслан. — В этом же и замысел… — рассеянно подчеркнул он, не поднимая на мать глаз. Хотел встать чуть позади неё, но та неожиданно мягко приобняла его за плечи и снисходительно улыбнулась.              — Я шучу, Руслан. Главное, что все посмеялись.              В других обстоятельствах это удивило бы Тушенцова, не слишком привыкшего к материнской ласке. Но он знал её всю свою жизнь — как и полагалось ребёнку — и потому находил минимум два объяснения резкой перемене: показать свои прекрасные отношения с сыном учителям и другим родителям; либо попытаться таким вот вымученным жестом сгладить их недавний конфликт, после которого они так ни разу и не поговорили.              Если второе, то браво! — просто «идеальный» момент.              — Оброс весь уже, — прокомментировала мама, чуть пригладив пальцами едва-едва отросшую чёлку, забавно вскинувшись при этом ввиду невысокого роста.              Валентина Павловна полюбовно разулыбалась, наблюдая эту идиллию. Они поговорили ещё о чём-то, пока Руслан, больше всего желающий оказаться подальше от взрослых, почему-то не находил в себе сил даже выбраться из этих сдержанных полуобъятий матери. И настолько же не хотел из них выбираться, насколько презирал их оскорбительную неискренность. Хотя вероятно, что именно эти попытки имитировать чувства и были тем самым неподъёмным якорем, который держал Руслана в вечном ощущении вины перед ней. Или его слишком пугала мысль о том, что озабоченная стопроцентным порядком мать просто рассыплется, если узнает, насколько хрупким всё это время был их карточный домик.              Крамольная мысль о Кашине, который мог наблюдать эту картину, вызвала ещё большую стыдливость.              — А этот… он разве не должен был участвовать? — прозвучало вдруг рядом. Руслан взволнованно оглянулся на мать. Интересно, какие ещё детали школьной жизни она успела обсудить с классной?              Валентина Павловна красноречиво, не теряя улыбки, прикрыла глаза и помотала головой. Всё в этом жесте кричало о снисходительном пренебрежении.              — А что так? — колко уточнила Катерина Егоровна, продолжая при этом механически поглаживать сына по плечу.              — Что так, Руслан? — перевела на него Валентина Павловна, видимо, в попытке сохранить достоинство перед старостой и не сплетничать об одном из своих учеников так открыто.              — У него не очень хорошо получалось. Заменили Никитой.              В присутствии матери у Руслана словно активировался какой-то негласный лимит на количество слов. Он расходовал его аккуратно, экономно. До того, что, наверное, ни разу и не исчерпал.              — А покажи-ка мне его, — женская рука отцепилась от плеча с такой скоростью, что стало ясно, насколько тяжело матери давались любые тактильные проявления любви. Она принялась оглядываться по сторонам с несвойственной ей живостью — почти ребячеством, и Руслан повторил её движения, в первую очередь обращая взгляд к дальнему углу зала, где все два часа тёрся Данила.              Людей осталось совсем немного, а потому Тушенцов не успел даже полноценно испугаться — почти сразу понял, что Кашина здесь нет.              — А он ушёл. Вот недавно прям выскочил, — подлила масла в огонь Валентина Павловна. Значит, и правда наблюдал. От начала и почти до конца.              — Как его там… Кашев?              — Кашин, — поправил Руслан. — Зачем тебе… Он и так уже извинился.              — Может, я в лицо его бесстыжее хочу посмотреть, — невзначай сообщила Катерина Егоровна, заметно посмурнев. — Таких вообще, по идее, в школу не должны брать. Другим-то как учиться?              Руслан оглянулся ещё раз — просто на всякий случай. Меньше всего на свете ему хотелось, чтобы Данила окончательно сорвался сразу в присутствии матери. Удобнейшее стечение обстоятельств, далеко ходить не надо.              Мама с классной руководительницей перекинулись ещё парой «мудрых» рассуждений. И от каждого Тушенцова корёжило, как если бы Кашин мог их слышать. Это при том, что сам он был о нём куда более радикального мнения.              — А в следующий раз что…              — А следующего раз я его уже засажу, Валя. Ты меня знаешь, — без толики сомнения призналась мама.              А Руслан невесело ухмыльнулся. Как бы ни хорохорилась мама, он не чувствовал себя более защищённым. Ни на йоту. И от этого раздражался ещё больше.              — Всё нормаль…              — Ой, всё, идти надо, — вздохнула вдруг Катерина Егоровна, тут же теряя весь свой воинственный вид, когда в руках у нее зазвонил телефон. Она не стала брать трубку, но одного беглого взгляда на экран хватило, видимо, чтобы оценить масштаб трагедии.              — Давайте, Валентина Павловна, — официозно попрощалась она. — Спасибо, что пригласили. Увидимся ещё. Руслан, борщ в холодильнике, сначала его поешь, а гуляш на вечер оставь, — раздавала она указания уже значительно отдалившись от собеседников.              — Я понял, мам, иди, — снисходительно ответил ей Тушенцов.              Уже сам воздух в пределах школы душил его — нестерпимо хотелось вырваться на улицу. Но слишком торопиться всё же было нельзя: Кашину понадобится время, чтобы покинуть здание.              Очень кстати пришлась ленивая прогулочная походка, которой они шли с Валентиной Павловной по полупустому залу к выходу. Классная зачем-то придерживала его за лопатку, и тихо что-то бормотала по поводу концерта. И когда они вышли, наконец, в оживлённый холл, Руслан, бегло осмотревшись, не заметил нигде Данилу.              Валентина Павловна неловко примостились у лестницы, сместив поток идущих к выходу школьников. Наверняка собиралась направиться наверх, к своему кабинету.              — А вообще, мама твоя права, — в оправдательной манере мягко сказала учительница, укоризненно смотря на него снизу вверх. Как будто это Руслан виноват в том, что Кашин оказался непричастным к краже денег.              Но спорить сил никаких не было. Да и о чём? О том, что таким, как он, не место в обществе? Довольно очевидная, правильная мысль прозвучала в голове, не вызывая абсолютно никаких эмоций. Словно это было предложение на выдуманном языке.              — Нет с ним проблем никаких пока? И всё-таки хорошо, что он не участвовал…              Руслан не чувствовал никакой необходимости отвечать. Она вела разговор сама с собой, а он здесь нужен был только для зрительного контакта и редких кивков. Только теперь кивок последовал уже от руководительницы:              — Присматривай за ним, — и указала подбородком куда-то в сторону раздевалок.              Тушенцов неосознанно проследил за её взглядом и наткнулся на растерянное лицо Данилы. Он стоял, приобняв куртку, и полы её свисали так низко, что почти касались бетонного покрытия. Руслан ярко представил, как увиделась эта картина Кашину: две головы, только что шепчущиеся о чём-то, синхронно повернулись в его сторону.              И был не далёк от истины. Данилу и правда прошибло каким-то злостным стыдом. Двое явно переговаривались о нём. И теперь в мысли закрались очевидные подозрения, что и там, в спортзале, полюбовно щебечущая с ним мама — треплющая его за волосы, приобнимающая и при этом абсолютно трезвая — тоже могла спрашивать о новом ученике, «наделавшем» столько шума в первую же неделю.              Даня плотнее сжал челюсти и двинулся к выходу со слабо осознаваемым намерением столкнуться с Русланом плечами. И, хотя намерение это он ни за что бы не претворил в жизнь, почувствовал досаду, заметив, что староста с учительницей принялись взбираться по лестнице почти одновременно с ним. Ленивой, рассеянной походкой, не переставая переговариваться о своём, слишком отвлечённые этой беседой, чтобы почувствовать пристальный взгляд в спину.              Кашин всё смотрел на тёмную макушку, пока Тушенцов окончательно не скрылся за пролётом. И сильнее сжал куртку в руках. От главных ворот тянуло заманчивой прохладой, и Даня слишком живо представлял вкус табака в горле, но мысль о том, что вся эта отвратительная история с концертом закончится вот так глупо, не позволила уйти рано. Слишком много невысказанных слов. Слишком много остро стоящих вопросов. И слишком не хотелось идти домой.              Да и запястье до сих пор отдавало ноющей болью.       

***

      Неловко было признавать, что он действительно проводил Валентину Павловну до самого кабинета, усиленно поддерживая с ней светскую беседу лишь для того, чтобы, вернувшись, не застать Кашина. Но реальность была такова.              Приятная слабость разливалась по телу от предвкушения. Совсем скоро он окажется в своей комнате. И приложит все усилия, чтобы беспробудно уснуть. Желательно до конца года.              И даже разочарованные, почти упрекающие нотки во фразах друзей не добавляли сомнений.              — Ну давай, до понедельника, брат, — попрощался Стэфан, засевший на одном из подоконников в их классной комнате.              Ребята дожидались дискотеки; Валентина Павловна собирала свои вещи, явно намеревающаяся пообедать дома; а Руслан, выждавший условные пять минут, брёл к выходу.              — А вы че домой не идете? — лениво уточнил он у друзей напоследок.              — А? Да мы пока… тут, — кашлянув и по-дурацки пожав плечами, сказал Кулич. А потом красноречиво указал взглядом на руководительницу.              И Руслану настолько не было дела до истинных намерений друзей, что даже самая очевидная догадка не представилась в голове. Он бросил очередное «пока» и направился в раздевалку, позволив себе при этом глубокий, насыщающий вздох.              Холл теперь пустовал. Руслан заметил только парочку школьников, забившихся то в один, то в другой неприметный угол и явно чего-то ожидающих. Техничка, чьё имя он забыл, шаркала в направлении туалетов с пластиковым ведром в руках. А помимо, — пусто.              Давно ему не удавалось переобуться в таком умиротворении. Несмотря на праздник, свои три урока не отмучилась ещё и вторая смена, поэтому близко расположенные друг к другу гардеробные вешалки всё ещё были обвешаны преимущественно тёмными куртками.              Руслан закончил шнуровать осенние ботинки и, не вставая с лавочки, надел наушники. Позади во всю длину помещения и высотой до пояса располагались полки для обуви, блокирующие доступ дневного света, а над ними — решётка. И хотя освещения вполне хватало, чтобы спокойно переодеться, у дальней стены, где и висел укороченный пуховик Тушенцова, его заметно недоставало.              Поэтому зажатый с обеих сторон пухлыми куртками и чуть качающий головой в такт играющей в наушниках музыке, Руслан не заметил тени, наслоившейся на уже царивший здесь полумрак. С трудом стянув петельку пуховика с крюка, он развернулся, сразу широко шагнув. И тут же почувствовал сильный толчок куда-то в спину.              В затылке и груди зазвенело от удара. От неожиданности Тушенцова прошибло страхом. Чрезмерно громкие электронные дорожки в наушниках нисколько не помогали перевести дух. Если подумать… сзади лишь стена. А значит, толчок всё же пришёлся спереди. Куртка плюхнулась на пол, где и осталась лежать, пока Руслан вперивал ошарашенный взгляд в человека, чей силуэт плотно втесался в узкий пролёт между вешалками, перекрыв солнечный свет и единственный доступный выход.              Кашин стоял слишком близко. Руслан едва не стукнулся об него лбом, размашисто развернувшись пару секунд назад. И, видимо, именно за это его с такой силой толкнули к стене. Хотя нет… не за это.              Только сейчас Руслан понял, что всё это время бездумно пялился в лицо напротив, и полностью игнорировал тот факт, что губы Кашина шевелились. Трек как раз достиг кульминации, и перенасыщенная мелодия заглушила даже звук собственного дыхания. Биты ритмично щекотали ушные раковины, создавая завесу между Тушенцовым и немой реальностью, бьющейся в неприступный барьер. Но глаза его не подводили: он чётко видел разгневанного Кашина. И при этом замер, ничего не предпринимая, словно наблюдал за ним сквозь полуторасантиметровое стекло вольера.              Мелодия взорвалась ещё большей интенсивностью и, видимо, теперь была слышна даже Даниле, судя по тому, как он бросил озлобленный взгляд на один из наушников.              Тушенцов понял, что произойдёт ещё до того, как чужая рука метнулась к проводу, — наушники, разумеется, выдернули из его ушей, заставив вздрогнуть и машинально вскинуть руки, будто он мог себе позволить защищаться.              — Это че было? — неожиданно тихо спросил Кашин, на этот раз рассчитывающий быть услышанным до крайности напряжённым Русланом.              Наушники тоже упали вниз, к куртке. Тушенцов проследил за ними взглядом, понимая, что ни за что не решится поднять их: эта возня занимала пространство не больше половины квадратного метра. Он даже кивнуть не смог бы без риска столкнуться с Данилой носами. Куртка, кстати, покрывалась всё новыми и новыми следами грязных подошв: уродливые влажные разводы полосили нейлон. Кеды Кашина сминали один из рукавов и капюшон. Руслан сглотнул и даже не шевельнул головой, позволив себе лишь короткий взгляд вниз.              — Че это было, я спрашиваю? — всё так же почему-то не повышая голоса, спросил Кашин. Он говорил с придыханием, словно сам до конца не отошёл от столкновения, которого им едва удалось избежать.              Нижняя губа Тушенцова дрогнула, но он почему-то не издал ни звука. При этом из наушников доносилась всё ещё играющая музыка. Только трек, кажется, уже сменился, — тяжело было разобрать. Теперь, когда он, наконец, сумел перевести дыхание, и адреналин волнами сходил с тела, Руслан мог начать полноценно думать.              Данилина ладонь пришлась куда-то в верхнюю часть груди, легла поперёк у основания шеи. Как если бы изначально он пытался закрыться согнутой в локте рукой, а оттолкнул машинально. Руслан уткнулся затылком в стену, чуть приподняв подбородок.              Жгучее волнение щекоткой расходилось по груди, но, кроме него…              Тушенцов вдруг понял, что не испытал привычного отвращения в момент очередного касания-оскорбления Кашина. Видимо, неделя беспрерывной дрессировки не прошла даром. Скоро станет совсем ручным.              Сам факт того, что теперь он думал о себе в подобном ключе, — не как о человеке, а, скорее, как о жалком подобии, — вызывал у Руслана прилив острой самоненависти. Череда неверно — но, по его собственному мнению, оправданно — принятых решений, и вот его снова впечатывают в стенку. Он даже думал об этом как-то слишком уж буднично, словно то, что Кашин распускает руки, стало частью его повседневной рутины.              Данила ждал ответа. Руслан чувствовал, как чужая ладонь давит ему на грудь, вздымаясь вверх в такт его собственному загнанному дыханию.              Прикосновение ощущалось даже слишком очевидно, нервирующе, хотя, на самом деле, Кашин удерживал его не со всей силы, а, скорее, для проформы. Хотя, для какой проформы? Данила же прекрасно осведомлён, что Руслан никуда не денется…              Тушенцов будто ненароком опустил взгляд, всматриваясь в руку на своей груди. Раньше только один человек мог позволить себе беспрепятственно трогать его. И делал он это совершенно иначе: Артём касался его со знанием дела, задавая направление движения тела туда, куда ему хотелось; ведя его — хотя больше приказывая. В подобных жестах не было грубости, не было и излишнего трепета, а было, скорее, чёткое намерение, — как у лепщика глиняных изделий, который работает над очередным шедевром, тщательно продавливает материал там, где нужно, при этом всегда держа в голове картину того, что именно должно получиться.              Прикосновения Кашина разительно отличались — даже если не брать в расчёт изначальную разницу в контексте. Данила трогал его… живо? Нет, импульсивно. Словно сам от себя такого не ожидал, и оттого каждый раз, когда он всё же прикасался к Руслану, в его жестах сквозили эмоции. Раздражение, злоба. Желание отомстить. И ни грамма объективизации, как это обычно бывало с Артёмом, когда тот леностно обводил взглядом всё тело Тушенцова, почти не останавливаясь на его лице. Кашин же, напротив, всегда смотрел только в глаза — будто для него это было принципиально.              Точно. Данила и сейчас пытался выцепить его взгляд.              — Ты оглох или че? — спросил он, красноречиво пихнув Руслана в плечо свободной рукой.              Тушенцов не решился ответить сразу же. О чём он только что думал?.. С кем именно сравнивал Кашина?..              Взгляд Руслана будто по наитию скользнул к плечу, к месту, куда его в очередной раз пихнули. Вот оно, опять. Это неопределённое, едва оформляемое в слова ощущение — зудящая кожа, остаточный след от ладони на одежде. И уже не такой острый, приглушённый пока что нераспознаваемыми чувствами страх.              Нужно было ответить. Даже если через силу. В первые два раза Руслан не понимал, к чему именно относился этот вопрос. Но на третий — догадался, почему Данила вдруг решил подкараулить его в раздевалке.              — Надо было срочно тебе замену найти, — начал Тушенцов, всё ещё не поднимая глаз. — Он по-другому не согласился бы. Ты же всё равно в итоге… не участвовал.              Руслан до последнего думал, что Даниле хватит здравого смысла, чтобы понять, — Кадникова никак нельзя было уговорить на непредвиденное участие в концерте, обряженным в платье и с разрисованным косметикой лицом. Но, видимо, он сильно ошибся; Кашин выглядел искренне задетым.              — А право выбора ты только друзьям своим даёшь, да? — спросил он всё таким же тихим и оттого более внушительным, тоном. Тушенцов почему-то не мог припомнить ни одного раза, когда Данила разговаривал с ним в такой интонации.              Хотя нет. Мог. Но предпочёл бы в очередной раз не вспоминать.              — Если б не срочность, он бы так же выступал. Ты же мне времени не дал… — оправдание прозвучало неубедительно даже для самого Руслана. И, очевидно, Кашин на эту отмазку ни капли не купился.              — Пиздеть хватит, — не повышая голоса, настойчиво произнёс Данила. И сделал полушаг вперёд, полноценно наступив на куртку. Прямо на переднюю часть, близко к карману, туда, где след от его кеда точно будет виден каждому.              Кашин тяжело дышал, обдумывая что-то, и смотрел Руслану в глаза. Тушенцов вдруг отметил, почти машинально, непроизвольно, что Данила больше не тушевался, как тогда, в классе; его лицо — бледноватое, не покрытое красными пятнами от стыда. Все эти мелкие, на первый взгляд, неважные нюансы наводили на мысль о том, что, возможно, так он пытался отыграться. В своеобразной, свойственной ему манере, но всё же, — пытался показать, что Руслан со своими неуместным вопросом «болит?», со своим бестактным, продиктованным истерической паникой желанием нарушить чужое личное пространство, его нисколько не смущал.              Почему-то от подобного допущения в животе заворочалось щекотливое, тревожное чувство. Руслан ещё не понимал, какое. Но явно не сулящее ему ничего хорошего.              Нужно было завершить этот диалог поскорее. Кто-нибудь мог зайти в раздевалку, заметить их одностороннюю «перепалку» и навести шума. Тушенцов не знал способа лучше, чем выдать крутящееся на языке с первых же минут этого столкновения:              — Прости.              Кашин моргнул, словно вышел из глубокого раздумья: его взгляд из отрешённого превратился в осмысленный, внимательный.              — Ты же уже и так за это отыгрываешься. Зачем снова… — продолжил Руслан. Хотел сказать что-то ещё, лишь бы не молчать. Лишь бы его дальнейшая судьба решилась побыстрее. И уже открыл рот, чтобы начать говорить.              Но Кашин сквозь зубы процедил:              — Блять, заткнись. Хуже делаешь.              Тушенцов закрыл рот, случайно стукнув зубами, и приготовился к худшему. Почему-то он ни на секунду не сомневался, что то, что происходит сейчас, — это Данилина точка кипения. Весь день Руслан, совершенно не намеренно, но от этого не менее разрушительно, косячил. За эти несколько часов он успел вывести Кашина из себя даже ни единожды и продолжал это делать.       В прошлый раз Тушенцову по-своему повезло: не так давно, оказавшись с ним в этой же раздевалке, Данила его отпустил. Никакой серьёзной «расправы» не последовало, хотя Руслан был искренне уверен, что в тот день он не смог бы добраться до дома в целости и сохранности. Но выйти сухим из воды аж дважды точно не получится. Это было бы уже не везением, а чем-то из разряда невообразимого.       Тогда почему Данила больше не удерживал его? Напротив, он отступил на шаг назад, мельком глянул себе под ноги и, увидев крутку, посмотрел на неё так, будто только что заметил. Убрал кед с измученной верхней одежды, кивнув на пол, пробормотал:       — Обратно вешай, — и, развернувшись к Руслану спиной, более устойчивым голосом добавил: — Домой ты седня не идёшь.       Ступор, в котором пребывал Тушенцов, оставшись стоять в одиночестве посреди чужих курток, будто бы не собирался рассеиваться. Наоборот, чем больше он пытался осмыслить произошедшее, тем меньше у него это получалось. Руслан проследил взглядом за медленно удаляющимся Кашиным: тот ушёл к лестнице, в сторону кабинета их классной руководительницы, где сейчас дожидались дискотеки одноклассники, не захотевшие возвращаться домой на пару часов.       Нет, это какая-то бессмыслица. Дискотека? Данила решил отомстить ему за всё случившееся сегодня принудительным походом на… дискотеку? Руслан прислонился затылком к стене, подавив желание медленно осесть на корточки. Нет, этого просто быть не могло, решил он. Это было бы слишком мелочно, слишком… несуразно. Глупо. Просто бредово. Несвойственно Кашину.       Хотя, почему несвойственно? Это уже второй раз, когда Руслана отпускают, считай, за «просто так». Учитывая, что сегодня Тушенцов неоднократно перешагнул за неочевидную черту дозволенного, его должно было ждать как минимум… то, что он самолично предложил Кашину сделать на уроке географии: «Встретимся на каникулах. Можешь не сдерживаться. Заживёт. Только нож не бери».       В голове не укладывалось, что подобные слова вылетели из его собственного рта; Руслан слегка, но всё же ощутимо, стукнулся затылком о стену. Хотел бы удариться сильнее, чтобы привести мысли в порядок, но не стал, — ровно в этот момент в раздевалку зашёл один из ведущих концерта. Тот не сразу заметил, что в помещении был кто-то ещё, и Руслан успел отлипнуть от стены, с грехом пополам нацепив на себя непринуждённый вид.       Парень из параллельного снял свой горчичный бомбер с петельки — по личному мнению Тущенцова, вещица выглядела безвкусно и неподходяще для нынешней погоды — и скосил взгляд в сторону Руслана.       — О… — сказал он, глядя то на старосту, то на… куртку. Точно. Она всё ещё лежала на полу, покрытая отчётливо различимыми следами обуви. А рядом — небрежно отброшенные наушники.       Тушенцов уже хотел было перебить однокашника, сработав наперёд, и выдать какое-нибудь нелепое оправдание, лишь бы тот не надумал себе чего-то лишнего. Но не пришлось:              — Ты че, танцевал на ней?       — Типа того… — Руслан натянуто рассмеялся, тут же метнувшись поднять свои пожитки. Он ожидал, что парень спросит что-нибудь ещё, но тот лишь смешливо хмыкнул и пошёл к выходу. Видимо, он был из не из тех, кто особенно интересуется чужими делами. И хорошо, что так.       Вторжение кого-то «извне» заметно отрезвило Руслана. Бедная измученная куртка в его руках выглядела жалко. Раз уж он останется на дискотеку, нужно было дойти до туалета и попытаться отмыть её в раковине.       Этажом выше Кашин, наверное, уже засел в классной комнате. И дожидался Руслана. Нужно было идти быстрее, чтобы Данила вдруг не подумал, что Тушенцов ослушался его и всё же направился домой.       До дискотеки оставалось ещё полных два часа. Руслан, нервно оттирая еле-еле поддающуюся ткань куртки намоченными под ледяной водой салфетками, матерился сквозь зубы в туалете на первом этаже. И всё никак не мог понять, почему он периодически отвлекался на то, чтобы размашисто одёрнуть воротник свитшота, который будто бы слишком сильно давил на его напряжённую шею.

***

      — Подай карандаш, пожалуйста, — Настя махнула кистью в сторону, указывая на нагромождение баночек, палеток и мелких тюбиков, рассыпанных по столешнице. Рядом лежала большая косметичка, но Шпагина опустошила её сразу же, как пришла в класс, — видимо, для удобства.       — Какой?.. — Руслан рассеянно обвёл взглядом парту, не сразу находя хоть что-то, похожее на карандаш. — Тут несколько.       — Ну, этот… — Настя зыркнула на него, но тут же уставилась в карманное зеркальце. Она возилась с тоналкой уже минут пять, и всё это время Тушенцов поражался тому, с каким усилием Шпагина вбивала крем в кожу маленьким спонжем. — Коричневый. Скошенный. Наискосок… Ну, он один там такой.       Руслан выудил небольшой карандашик — скошенный, как сказала Настя, так ещё и с какой-то кисточкой на колпачке — и протянул его подруге.       — Спасибо.       Она притихла, сосредоточившись на макияже. Тушенцов откинулся на стуле, не удержав тяжёлый вздох. Хорошо, что из всех его друзей осталась хотя бы Настя. Большинство девчонок решили зайти домой, переодеться и накраситься. Пацаны, судя по прочитанному Русланом в беседе, разошлись реализовывать свои поистине наполеоновские планы. Кто-то просто ушёл убивать время на улице, а вот друзья Руслана недвусмысленно попросили всех, кто будет принимать участие в «фуршете» скинуть денег. Иначе говоря, Стэфан, Кулич и Никита, как и в далёком девятом классе, отправились в ларёк на окраине их района за алкоголем. Видимо, урок не был усвоен в достаточной мере, и их ждало если не повторение прошлого эксцесса, то, как минимум, нечто подобное. Но, в отличие от событий двухлетней давности, в этот раз Илья расписал в беседе красочное сообщение для всех — в частности, для Зарыковской, — уверяя, что будет лично контролировать потребление запасов и разливать высокоградусные напитки чуть ли не по талонам. В чём Руслан, конечно же, сильно сомневался, но попытку друга взять на себя «организационные» моменты оценил.              Те немногие, кто жили далеко от школы, не видели смысла прихорашиваться для школьной дискотеки, не принимали участие в «контрольной закупке» или же попросту не хотели возвращаться домой, остались дожидаться в классе Валентины Павловны. В том числе, Настя, Руслан и, естественно, Данила. Кабинет выглядел непривычно пусто. У окна, погрузившись в чтение какой-то книжки, сидел Плавник. Тушенцов и Шпагина уместились ближе к выходу и создавали больше всего шума, переговариваясь меж собой и изредка гремя пластиковыми баночками о столешницу. В среднем ряду, показательно надев наушники, слушал музыку Кашин; он уставился в одну точку, видимо, задумавшись настолько глубоко, что даже, казалось, моргал через раз.       Больше желающих просидеть в школе лишние два часа не нашлось. Хорошо, хоть Настя решила не возвращаться домой — Руслан прекрасно её понимал — и взяла всё для макияжа с собой. Страшно было представить, насколько тяжелее ему бы далось ожидание, останься он тут с Плавником и Кашиным. Интересная бы получилась компания — староста, отличник и маргинал.       Удивительным было то, что, как только Руслан, закончив возиться со своим пуховиком, вошёл в кабинет химии и биологии, Кашин почему-то не вынудил его вновь сесть рядом с собой. Спокойно прошёл к парте, обрушился на стул и никак не препятствовал Насте, оживившейся после прихода друга и махавшей ему ладонью, зазывая присоединиться к ней.              И это было невероятным облегчением. Конечно, присутствие Данилы в кабинете нервировало, но абстрагироваться от событий сегодняшнего сюрреалистичного дня становилось чуть проще; Руслан безо всякого интереса перебирал в руках неизвестные ему тюбики и баночки, открывая почти каждую из них, лишь бы чем-нибудь занять беспокойные руки, и неспешно переговаривался с Настей, иногда пропуская её слова мимо ушей.              Но один конкретный вопрос было сложно пропустить:              — А чего ты на географии отсел?              Тушенцов прекратил мучить какую-то коробочку с блестящим содержимым. Он ожидал этого вопроса. И даже заготовил ответ:              — Ну, типа… — то, что ему предстояло произнести, должно было прозвучать естественно. Но его словно подбили в диафрагму, настолько «прыгучим» вышел тон голоса, и Руслану оставалось только надеяться, что Шпагина спишет это на смущение. В конце концов, произносить подобное в их возрасте — довольно смущающе, как ни посмотри: — Типа… подружиться пытаюсь.              «Господи, что я, блять, несу», — думал он, продолжая, тем не менее, гнуть свою линию, красноречиво зыркнув в сторону парты, за которой сидел Данила. Настя поняла намёк сразу и придвинулась ближе, не перестав делать вид, что поправляет мелкие штришки в макияже.              — Ты себя винишь, что ли, до сих пор? — уже тише спросила Шпагина.              Удивительно точно сформулированный подругой вопрос застал Руслана врасплох. Потому что ответ был для него очевиден. Да, винил. Но с Данилой это было связанно лишь косвенно. Тушенцову казалось, что к этому моменту его самоощущение деградировало к состоянию, в котором он находился когда-то давно, в средних классах, когда только-только начинал осознавать определённые грани своих предпочтений. В те годы он винил себя за один лишь факт своего существования, впадая в такую гомофобию, которую Кашин и его дружки даже вообразить себе не могли. Но позже это прошло, и от того времени осталось лишь одно постоянное напоминание — уродливый стрейтэйджевский партак на запястье.              Руслан изменился. Обрёл уверенность, взяв свою жизнь под чёткий, постоянный контроль. Но в самые истерические моменты, как сейчас, когда казалось, что ещё чуть-чуть и беспомощность сожрёт его изнутри, он винил себя. За то, что всего лишь нажал на строку «Написать сообщение» и ответил тогда ещё незнакомцу, предлагавшему посмотреть на коллекцию его фотографий архитектурной съёмки Казани.              — А че ещё делать?.. — неопределённо ответил Руслан, явно не намеренный развивать эту тему. Настя отнеслась с пониманием и даже, судя по всему, не обиделась. Только посмотрела на него сочувствующе и вместе с тем слегка осуждающе.              — А ты слышал, что «бэшки» информатику плейлист скидывали? Сами сделали, а у нас никто ничего не спрашивал… ну как обычно, короче. А мы с Лерой хотели медляков покидать, а то стопроцентов только «Яхта, парус» поставят…              Шпагина ненавязчиво увела разговор в другое русло, за что Тушенцов был ей безмерно благодарен. Тем не менее, его мысли не спешили перетекать в другую плоскость и всё кружили вокруг одного и того же. Подслушанный разговор в коридоре. Раздевалка. И, что важнее, урок географии.              Будучи в относительной безопасности, Руслан отметил, как уже родное, приевшееся ощущение тревоги немного поутихло. И все те моменты, которые он прожил за такой короткий промежуток времени, словно только сейчас полноценно догнали его; осознание обрушилось на Тушенцова в одно мгновение, чуть ли не пригвождая к стулу. Карандашик, который он крутил меж пальцев, упал на парту. Руслан удивлённо посмотрел на столешницу, кивнул Насте, поддерживая видимость диалога, а потом перевёл взгляд на свою руку.              Эта рука сегодня стискивала запястье Кашина, вплоть до щелчка кости. А потом, потеряв точку опоры, упала на чужое бедро, рефлекторно сжав ладонь.              Он не знал, как идентифицировать странное покалывание в пальцах, возникавшее уже не в первый раз при воспоминании об этом. Но чётко понимал, что подобный выпад, пусть и спровоцированный, в каком-то смысле неумышленный не мог не вылиться в последствия.              Руслан вскинул глаза на настенные часы, тут же скользнув взглядом по Данилиной сгорбленной спине. Дискотека — это всего лишь очередная мелочная прихоть, уверенно решил Тушенцов. Худшее ожидало его впереди. И ему оставалось только смириться, посильнее стиснув зубы.              Всё же, одна деталь не давала Руслану покоя. Почему он не испытал отвращения, когда…       — Блин. — До этого сосредоточенная Шпагина вдруг раздражённо смяла спонжик в руке и откинула его в сторону. Её юркая рука выудила из прозрачного пакетика новый, совершенно такой же. — Намочи спонж, пожалуйста, — попросила она Руслана, переключившись на прокрашивание ресниц. Тушенцов проморгался, повернулся к ней корпусом и едва удержал лёгкий смешок: её внимательное лицо, с приоткрытым ртом и выпученными глазами выглядело забавно.       — Типа… Промыть?       — Не-ет, — медленно ответила Настя, стараясь не задеть кисточкой кожу на веке, — типа просто хорошо намочи, потом отожми.              — Окей…              Раковина стояла рядом с дверью в лаборантскую. Руслан бы побоялся краситься спонжем, промытом в местной, едва ли фильтрованной воде, но и других альтернатив Насте предложить не мог. Намачивая спонж и тщательно промывая его, он вдруг поймал себя на мысли, что подобное репетативное сжатие ладони снимало спазм с порядком одеревенелых мышц руки. Поддавшись наитию, он крутанул кисть, щёлкнув лучезапястным суставом.              И тут же, словно обжёгшись, резко хлопнул по крану, выключив воду.              Возвращаясь к Насте, он прошёл мимо парты Данилы, едва ли заметив, что можно было избежать этого, комично обогнув класс «по стенке». Руслану пришлось поднять глаза, когда Кашин, напрямую не окликая его, но очевидно обращаясь к нему, спросил, вытащив один наушник из уха:              — Во сколько дискотека?              Тушенцов замер напротив парты, за которой устроился Кашин. Данила смотрел на него снизу вверх, на лице — сдержанное, серьёзное выражение. Уставшее. Белки глаз — красноватые, недоспавшие, отчётливо выделяющиеся в контрасте со светлой кожей.              Руслан неаккуратно обвёл его взглядом. И едва ли осознанно, но, тем не менее, взаправду пропустил мысль о том, что было бы справедливо, смотри на него Данила подобным образом всегда. Снизу вверх. Тушенцов же оказывался перед ним в таком положении — ползал на коленях, забыв о чувстве собственного достоинства. И, что казалось Руслану самым обидным, он рухнул на пол сам, добровольно. Никто его об этом не просил.              Будь Тушенцов в такой же позиции, как Кашин тогда, он бы заставил Данилу упасть. Одной лишь простой подсечкой под коленную чашечку, — неожиданной и оттого ещё более болезненной. Уловка, которой могли научить в любом дворе, но про неё почему-то незаслуженно забывали, хотя срабатывало в девяносто девяти процентах случаях. И тогда бы сработало. И Данила упал бы на колени, грузно рухнул бы под тяжестью своего веса. Ударился бы так, что не смог бы удержать полувскрика. Ошарашенный, всё ещё не отошедший от боли, Кашин бы вскинул на Руслана глаза, не заметив, что они заблестели от внезапно нахлынувших слёз.              Так было бы справедливо. И никак иначе.              — Полтора часа ещё, — медленно произнёс Тушенцов, в кои-то веки не стараясь опустить голову пониже, а, наоборот, встречая взгляд Кашина прямо. Как сегодня днём, когда они остались одни в кабинете географии, и ему пришло в голову задать абсолютно бесстыдный, откровенно провокатирующий вопрос.              Данила ничего не ответил и даже не кивнул. Просто воткнул в ухо наушник, отвернувшись к окну. Кашин часто был в наушниках, особенно на больших переменах. Но Руслан никогда не задавался вопросом, что такой человек вообще мог слушать. Как будто бы и ответа он искренне знать не хотел.              Староста вернулся к своей подруге, возобновил оборвавшийся диалог и вновь начал перебирать бесконечные коробочки, хаотично разложенные на парте. Данила взглянул в их сторону буквально мельком, тут же снова уставившись в окно; из его наушников почти на полной громкости лилась заунывная электронная мелодия. Никакого вокала, только старая студийная запись, не удостоившаяся качественного ремастера. Даня не знал, когда именно был записан этот трек, но предполагал, что наверняка ещё до его рождения. И такая, казалось бы, тривиальная мысль почему-то успокаивала. Но совсем немного, — недостаточно для того, чтобы полноценно погрузиться в стройную мелодику стареньких синтезаторов.              Руслан сказал, полтора часа. Полтора часа бесцельного просиживания в классном кабинете. И Данила уже давно мог бы пойти домой. Домой, где сейчас лежала мама. Одна. Явно нетрезвая.              Но нет же. Он уже во второй раз — второй! — заставил Тушенцова остаться… и остался сам. Ради школьной дискотеки. Данила на таких мероприятиях был от силы раза два, да и то в младших классах. И не мог даже приблизительно придумать, чем занять себя в кучке незнакомых школьников. Зачем он это сделал?..              Чтобы досадить Руслану, естественно. Кашин кристально ясно слышал, как тот выразил свою крайнюю степень неприязни к дискотекам, когда разговаривал с друзьями. Оставить старосту, который явно дорожил своим свободным временем, в школе вплоть до самого вечера в почти что выходной день — выпад довольно сомнительный. И импульсивный — Данила этого даже изначально не планировал. Идея пришла к нему спонтанно. Ровно в тот момент, когда Тушенцов спросил… «зачем снова?».              Затем, что, глядя на сценку одиннадцатого «А» из зрительного зала, Даня никак не мог отделаться от чувства обиды; какого же позора он избежал. Если бы задумка Руслана всё же претворилась в жизнь, Кашин проживал бы конец одиннадцатого класса в постоянном, непрекращающемся стыде. И староста подливал бы масла в огонь, и придумал бы ещё что-нибудь «смешное» — перед выпуском же тоже должен быть концерт, на котором без потенциального участия Данилы смотреть было бы совсем не на что.              Но желание оставить Тушенцова на эту мучительную для них обоих дискотеку было до смешного жалким. И походило не на акт мести, а, скорее, на истерический каприз. В спокойные периоды Даниной жизни подобные поступки ему совершенно несвойственны, и откуда в нём взялась такая мелочность именно сейчас — всё ещё загадка даже для него самого.              Кашин мог бы избежать всего этого — дать сегодняшнему дню подойти к логическому завершению. И снова обречь себя на долгий, беспокойный вечер, в который вынужден будет время от времени заходить в зал и проверять мамино состояние. Больше же некому о ней позаботиться.              Он вдруг вспомнил, что, слишком увлёкшись событиями дня, забыл удостовериться, закрыла ли тётя входную дверь их квартиры на замок, открывающийся только снаружи. Данила редко им пользовался, а мама — и того реже, но в самые тяжёлые периоды приходилось прибегать и к таким негуманным методам. Иначе его вечер мог приукраситься новым потрясением — поисками матери и очередной бессонной ночью в ожидании её возвращения.              Кашин решил ограничиться сообщением. Ещё одного разговора с тётей в напряжённом, буквально сквозящем пассивной агрессией тоне он предпочёл бы избежать. И обращаться к ней за помощью, тем более, за помощью по уходу за матерью, он больше не будет — по крайней мере, в ближайшем обозримом будущем. Даня сам справится. Последнее, что нужно было его маме, так это упрёки её сестры, обиженной, казалось, смертельно и не желающей принимать никакого участия в их жизнях.              Только дождавшись короткого «да, закрыла», Данила перестал гипнотизировать крепко зажатый в руках экран смартфона и снова лёг на парту, спрятав лицо в согнутых локтях. Музыка в наушниках приостановилась, — видимо, следующий трек не успел прогрузиться — и до Дани донеслись смешки с соседнего ряда. Тушенцов и его подруга о чём-то болтали, их разговор был хорошо различим в пустом кабинете. Даже сильно прислушиваться не было нужды, чтобы разобрать:              — Не, Насть, Павловна стереть заставит…              — Думаешь?..              Пауза, какое-то шебуршание. Снова послышались голоса:              — А так?              — Норм.              — Потому что это гигеничка с оттенком просто… Конечно «норм»! Это почти что ничего. А я помаду хочу.              — Ну, не красную же…              — С красной Даша пойдёт. Вон, она собралась уже, селфи скинула в сторис.              — Я даже смотреть не буду. Ещё подумает, что за аккаунтом её слежу. Делать мне нехуй больше.              — Ну, с моего посмотри.              — Ща, погодь. Мать написала… отвечу.              — Волнуется?              — Да не, ниче такого. Забыл сказать просто, что на дискач останусь…              Следующий трек из плейлиста, наконец, прогрузился и заглушил остатки чужого диалога; Данила глубоко вздохнул, покрепче зажмурив веки. И насильно расслабил лицо на выдохе, надеясь, что навязчивые, отнюдь не приятные мысли рассеяться сами собой. Но они не спешили уходить.              Даня впервые видел мать Руслана сегодня, и не то чтобы он прям задумывался о том, как она могла выглядеть, но всё же её внешность как будто совпала с его несмелыми предположениями. Процентов на семьдесят — точно. Собранная, деловая женщина, одетая по-офисному: деловой юбочный костюм, аккуратная укладка. И хотя Кашин лишь мельком взглянул на неё, выходя с концерта, он успел приметить, как идеалистично выглядела она и её сын, стоявшие рядом с дверьми физкультурного зала: Руслан, почти как две капли воды похожий на свою родительницу внешне, в манере держать себя, и его мама рядом, слегка неловко приобнимавшая Тушенцова за плечо.              Вдвоём они походили на фотостоковую картинку, не иначе. Ничем даже приблизительно похожим на подобную семейную идиллию Данила похвастаться не мог, и оттого чувствовал острый укол совести. Знала бы мама Руслана, что её сына шантажируют… такими фотографиями. И мало того, шантажирует никто иной, как Данила. Человек, о котором у неё уже наверняка сложилось определённое бескомпромиссное мнение после случая с «кражей» денег.       Он прибавил громкость на телефоне. Чем больше Кашин оставался наедине со своими мыслями, тем меньше ему хотелось думать в принципе. Лучше просто выпасть из реальности ненадолго. Перестать ощущать себя в пространстве. Подремать. Дать времени пронестись мимо него и очухаться только тогда, когда нужно будет выйти из класса и столкнуться с последствиями собственных глупых решений. Он пристроил лицо поудобнее на твёрдой столешнице, намеренный пролежать так ровно до тех пор, пока кто-нибудь не решит потревожить его некрепкий сон.       Данила не слышал, как негромко хлопнула входная дверь, когда кто-то неаккуратно задел её, входя в класс. А вот Руслан с Настей одновременно вскинули головы.       — Че, сидите, скучаете?       На пороге обозначился Илья, а за ним и остальная часть компании. В классе сразу же стало шумновато. Пацаны неспеша прошли в помещение, всё ещё о чём-то переговариваясь; на их плечах небрежно висели рюкзаки. Подозрительно пустые рюкзаки.       — О, Руслан, — Стэфан подтащил стул от соседнего стола и сел рядом с Настей. Пацаны последовали его примеру, окружив их парту со всех сторон. — А ты че остался?       — Реально, — возмутился Кулич. — Я тя уламывал-уламывал… Ваще похуй было.       И хотя все присутствующие в их небольшом кружке посмеялись, Тушенцов заметил, что в словах Ильи промелькнуло искреннее недовольство. Действительно, почему Руслан вдруг решил остаться?.. Ну, как решил. Вынужден был.       — Ты ж не собирался, — вставил свои пять копеек Никита, жуя, судя по стойкому мятному запаху, жвачку.       — Да это… девчонки уговорили, — выдал очередную ложь Руслан. — Их праздник, всё-таки.       То же самое он сказал Насте, как только пришёл в кабинет. Шпагина не стала задавать вопросов — хотя, наверное, какие-то выводы для себя сделала, раз уж она-то Руслана на дискотеку точно не звала.       — Эт че получается, если я прошу… — Илья хотел было углубиться в эту тему, но Стэфан пнул его по ноге, не отрывая при этом глаз от своего телефона. Кулич возмущённо прервался, бросил на Кукушкина непонимающий взгляд. Перевёл глаза на Настю, а потом — на Руслана. Будто бы что-то понял. — Ну, лан, — сказал он уже намного спокойнее. — Хоть на последнем дискаче будешь.       Руслан примерно догадался, к чему было это перепинывание ногами под партой. Но не имел ни малейшего желания вносить какую-либо ясность — если Илье спокойнее от того, что Тушенцов согласился пойти только потому, что его позвала Настя, то бог с ним. Ладно. Пусть думает, что хочет. Руслан слишком вымучен для того, чтобы пытаться переубедить Кулича хоть в чём-то, да и тот, казалось, не внимал ни одной попытке старосты раз и навсегда обозначить, что между ним и Настей ничего не было и нет. И даже гипотетически быть не может.       К счастью, Шпагина этой заминки даже не заметила — была занята складированием косметики в свой рюкзак.       — А че вы, — Руслан решил перевести тему. — Не взяли, в итоге? Или че?       — Почему? — оторвался от телефона Стэфан.       — Всё на месте, — заверил Илья.       — Рюкзаки пустые же, — Тушенцов кивнул в сторону Никитиной сумки, небрежно брошенной рядом с партой. — Или?..       — Да ты че, мы с Иванычем того, — Кадников потёр друг о дружку вытянутые указательные пальцы. — Договор составили. Как в прошлый раз.       — А как он вам разрешил? Я думала, он после девятого класса вообще зарёкся, — включилась в разговор Настя.       — Каво там! Зарёкся он… — прыснул Кулич. — Подороже ему коньяк взяли, так и раззарёкся сразу. Моментально.       Разговор плавно перетёк в планы на сегодняшний вечер: пацаны рассказывали, как дислоцировали «поляну» в раздевалках так, чтобы не было лишнего палева, Настя под диктовку переписывала все их указания по походам за «догоном» в беседу. Вскоре к ним подсела Лиза, уходившая до ближайшего магазина за перекусом.       — Берите, — сказала она, высыпав на парту мармеладки-червячки, кириешки и пару маленьких шоколадных батончиков.       — Мож, кирики на потом оставим? Закусь-то не взяли… — предложил Никита.       — А че ты раньше не вспомнил? — спросил Илья, только-только открывший упаковку со вкусом шашлыка. — Ладно, давайте эту на всех поделим, остальные оставим тогда.       — Чето маловато будет на всех, — разумно подметила Неред.       — Пусть сами берут. Мы подзаебались уже, если честно, — с набитым ртом ответил ей Стэфан.       Класс потихоньку наполнялся людьми. Пацаны вваливались в помещение вальяжно, выглядя при этом не слишком заинтересованными предстоящим «безудержным весельем»; девчонки заходили компаниями по два-три человека, каждая одетая чуть наряднее, чем обычно, с заметным, не повседневным макияжем. Кукушкин отвешивал комплименты направо и налево, не забыв, конечно, сказать пару приятных слов и Насте.       — А вы домой даже не заходили, — сказала она, оглядывая Кулича, Стэфана и Никиту с головы до ног. — Переоделись бы хотя бы. Вон, Никита молодец, — она указала на Кадникова, который в самом деле сменил свою повседневную футболку на клетчатую рубашку из ткани в рубчик. — Тебе очень хорошо.       — Да он с собой её взял, — вклинился Илья, смущая и без того краснеющего Кадникова. — Гото-овился…       — И правильно сделал, — сказала ему Лиза. — Не то, что ты. Я тебя в чём-то, кроме этой толстовки, только на физре и линейке видела. У тебя она одна, что ли? Стираешь с вечера, утром надеваешь?       — Да ты че, слышь…       Руслан смеялся вместе со всеми, в пол-уха слушая перепалку Кулича и Лизы; его фокус внимания, при этом, изредка ускользал в сторону среднего ряда, к парте, за которой спал Кашин. Его, судя по всему, наводнение людей и шум никак не волновали. Странно, что он вообще решил остаться: ему же ничего не стоило уйти домой, оставив Руслана мучаться здесь самостоятельно. Не то чтобы Тушенцов посмел бы ослушаться, побыть на дискотеке минут десять и сразу же свалить. Да и, какая бы низкая ни была вероятность того, что Кашин как-то об этом узнает, риск был до комичного неоправданный.       Валентина Павловна скользнула в приоткрытую дверь до того быстро, что её не сразу заметили. Ей пришлось хлопнуть какую-то тонкую папку на первую парту, чтобы обратить на себя внимание. Классная руководительница упёрлась обеими руками в столешницу, завела одну ногу за другую и обвела своих подопечным долгим пронзительным взглядом, ожидая, пока равномерный, рутинный гул окончательно сойдёт на нет.              Руслан первее прочих подпёр подбородок рукой и даже игнорировал последние фразы одноклассников, готовый слушать объявление.              — Итак, всё внимание на меня, — начала Валентина Павловна с какой-то принужденной деловитостью — глаза её при этом сверкали в ожидании длинных выходных, и эта выученная строгость сейчас давалась не так легко. — Директор, как я уже говорила, сжалился. Вас простили. Но пока только карандашом, — забавно вздымая брови, предупредила она. — Поэтому не подведите в этот раз. Иначе это будет у вас последняя дискотека. Такой вы хотите выпускной год?              Руслан позавидовал той непринуждённости, с которой Кулич, Стэфан и прочие организаторы их вечерних увеселений слушали Валентину Павловну. Ни тени стыда не промелькнуло в их лицах. И это почему-то воодушевляло — молодость диктовала свою, отличную от общественной мораль. И не приемлела чрезмерную стыдливость. Его друзья дышали полной грудью и проживали свои «семнадцать» единожды, как и полагалось.              Пока его время год за годом сгорало впустую: в номинальных ежедневных ритуалах и искусственно сконструированных социальных интеракциях. Всё, чтобы защитить одну, совсем не стоящую всей его жизни, тайну. И не стоящую всей его жизни возможность раскрыть её.              — Зарыковская, это что такое? — взрыв голоса Валентины Павловны вытянул его из череды интрузивных, уже приевшихся измышлений. — Господи помилуй, — саркастично проблеяла классная руководительница, приложив руку к груди.              — Что? — с глубоко оскорблённой интонацией уточнила Даша, видимо, заходившая в класс как раз в момент инструктажа.              Выглядела она и правда как минимум заметно: афро-локоны, пугающий объём волос, стоящих у макушки чуть ли не вертикально, и яркий, граничащий с эксцентричным макияж. Зарыковская потрясла кудряшками, пригладила их у макушки, словно проверяя, не свили ли у нее в волосах гнездо сороки, и снова непонимающе уставилась на классную.              — А ты прям не знаешь? — покачивая головой в укоре, спросила учительница. — Что было сказано про яркий макияж в школу, а?              Даша, видимо, не нашлась, что ответить. Так и стояла перед ней, поправляя мини-юбку, задравшуюся наверх, в ожидании разрешения пройти к своему месту.              — Дискотека же… — выдала она, наконец, делая пару неуверенных шагов вглубь класса.              — Зарыковская, иди стирай. Стирай-стирай, куда идёшь-то…              Она обернулась на одноклассников, словно ища поддержки, но, заметив Настю, невинно хлопающую глазами рядом со старостой, послушно прошагала к выходу.              — Какой-то концлагерь, а не школа, — недовольно пробурчала она, удаляясь в туалет. Наверняка планирующая позаимствовать помаду Шпагиной сразу после.              Настя бросила на Руслана неопределённо-отмечающий события взгляд и поджала губы, как бы пряча едва пигментированный блеск. И хлопая пушистыми, тщательно прокрашенными ресницами.              — Так, что я говорила… Ну, надеюсь это всем понятно — не пить. На улицу не бегать. Кто выйдет, тот больше не зайдёт. Новые правила. И чтобы музыка была… — она кивнула головой, подбирая приличное слово, — нормальная. Не как в прошлый раз. Не дай бог хоть один мат услышу. Кто у вас за музыку отвечает?              — «Б»-эшки, — ответили ей.              — Ну, понятно. Так, что я ещё хотела сказать… — она снова упёрлась руками в парту, чуть сминая ладонью папку и хмурясь, — всё, вроде бы. Ну да, всё. Все всё поняли? — громогласно спросила Валентина Павловна в завершение.              Ленивые «угу, ага» её, видимо, не впечатлили.              — Что-то я не слышу, чтобы вы поняли.              Руслан снова слишком засмотрелся на текстуру столешницы — прямо в центр бежевого древесного завитка. До того, что он почти что начал и впрямь кружиться. Но всё же почувствовал лёгкое касание тонкой коленки — Настя несильно стукнула его под партой, чтобы он вытащил их из этой неловкой паузы.              — А? Да, конечно, Валентина Павловна, не переживайте, — вытягивая спину, проговорил он. Руслан заведомо поймал взгляд классной руководительницы, чтобы увещевание было ещё убедительнее. — На этот раз всё хорошо будет, не подведём.              — Ну, уж надеюсь, — с обречённым вздохом ответила учительница.              Она ещё раз осмотрела школьников предупреждающим взглядом, убеждаясь, что её точно услышали. Руслан заметил, как её глаза надменно метнулись ко всё ещё лежащему на столе Кашину. У того от ушей тянулся белый провод наушников, и Данила, даже если не уснул, всё равно не слышал ни появления классной, ни её не слишком полезного инструктажа. Тем интереснее было, почему Валентина Павловна приняла для себя решение не делать никаких замечаний, и каким чувством можно было это маркировать.              Данила открыл глаза, уже когда учительница удалилась из кабинета, а пол затрясся от тяжести множественных шагов. Он, всё ещё не до конца стряхнувший с себя налёт дрёмы, вскинул голову и рассредоточено уставился в сторону Руслана и его компашки; они расставляли стулья на парты, очевидно, помогая классной убрать кабинет, прежде чем закрыть его на ночь. Настенные часы показывали, что до начала осталось всего пять минут. Даня, глубоко вздохнув, тяжело поднялся с места и, перевернув свой стул, уместил его на парте. Сняв наушники и смерив уже толкущихся около дверного проёма друзей Руслана долгим, не слишком уверенным взглядом, Кашин последовал за нестройной текучкой одноклассников в сторону физкультурного — актового — зала.              Он едва ли не плёлся по коридору, опустив голову. Его обгоняли весело переговаривающиеся меж собой школьники — в том числе, компания Тушенцова. И сам староста, тоже не слишком спешивший ко всеобщему веселью, замыкал шествие в группке своих друзей.              Данила не мог видеть их лица — плитка под ногами казалась более привлекательным зрелищем. Но мог слышать, как один ритм шагов выбивался из более или менее стройного топота; чёрные вансы возникали в периферии его зрения, когда Руслан совсем уж отставал от привычно весёлых Стэфана и Никиты.              Громкий низкочастотный басовый звук донёсся до Дани ещё на середине лестницы к первому этажу. Около входа собралась небольшая толпа, потихоньку проталкивающаяся внутрь узковатого коридорчика между раздевалками и физкультурным залом; Кашин даже думать не хотел о том, что ему придётся встать в этот ряд и недолго, но всё же отстоять очередь. Чтобы попасть туда, где он на самом деле не хотел находиться.              — Это восьмые, что ли? Их-то кто сюда пустил?              — Хз… В прошлый раз тоже кто-то из мелких был. Да и ладно, че. Выловят. Рано или поздно…              Руслан стоял прямо перед ним, без видимого энтузиазма переговариваясь с Настей. Даню даже взяло любопытство, отправится ли Тушенцов прямиком в самую гущу народа или замедлится, ожидая… указаний? Разрешения? Любое определение, пусть и обдумываемое им не всерьёз, а только мимолётом, звучало ужасно.              Тушенцов оглянулся. Заметил, что Кашин стоит прямо за ним. Лицо Руслана потеряло собранность лишь на долю секунды. Никто этого не видел. Кроме Данилы. К моменту, когда староста отвёл глаза и ответил что-то своей подруге, его мимика — до этого откровенно уязвлённая — снова сделалась натужно-приятной.              С другой стороны, решил Даня, слово «прихоть» подходило лучше прочих.       Он немного потолкался в коридоре, а после его вынесло в физкультурный зал. К дискотеке не особенно готовились, и отличия от убранства к концерту бросались в глаза моментально: выключенный свет, мигающий стробоскоп на подмостках сцены — почему-то всего один, — стоявший рядом с чем-то похожим на диджейский пульт. Информатик, уже не в кулисах, а на сцене, восседал на стульчике и следил за порядком сверху, иногда поглядывая в экран маленького — очевидно, его личного — нетбука, с которого и играла музыка.              Данила хотел бы осмотреться подольше, но, ослеплённый светом стробоскопа, он замешкался и почувствовал, как идущий позади него однокашник толкнул его в плечо. Пришлось отойти с дороги и встать рядом с выходом.              Он слышал, как Руслан громко бросил своим друзьям «я щас приду!», перекрикивая какой-то смутно знакомый трек. И уже через мгновение староста стоял напротив Дани, не решаясь ни что-либо сказать, ни уйти «веселиться» со своей компанией.              Но что-то сказать всё же было нужно.              — Ну, я пойду. — Кашин повертел головой, делая вид, что осматривает открывшееся ему «поле возможностей» для хорошего времяпровождения.              — Куда ты пойдёшь?              Казалось, Руслан выпалил этот вопрос просто от неожиданности. И его можно было понять — Даня от себя тоже такого не ожидал.              — В смысле? Веселиться, — Кашин смог произнести это уверенно, несмотря на то что не имел ни малейшего представления, как именно он планировал реализовать это пресловутое веселье.              Тушенцов ничего не ответил, только кивнул. И отступил слегка влево, давая Дане возможность пройти вглубь зала.              Данила направился в центр небольшой толпы, поближе к сцене. Не то чтобы у него хватит внутренних сил заговорить хоть с кем-нибудь. И не то чтобы его кто-нибудь, даже чисто гипотетически, позовёт в свой «кружок» и угостит припрятанным специально для такого случая алкоголем. А чем занять себя, кроме бесцельного блуждания среди знакомых и не очень людей, Кашин не знал, — даже эта перспектива вызывала у него что-то похожее на сильную мигрень.              Но он сам обрёк себя на это. Всего пара часов. Пара часов, и этот мучительно долгий день, наконец, закончится. Нужно было просто пережить последний, завершающий эпизод. Удивительно, но на малое мгновение в Дане даже встрепенулся задавленный, тихий и давно не подававший голоса оптимизм — вдруг ему всё же удастся вынести из незапланированного и, на первый взгляд, пугающего социального взаимодействия хоть что-то хорошее?..              С этой непривычной, обнадёживающей мыслью он ступил в мигающий красным свет стробоскопа. И затерялся среди горстки старшеклассников.              

***

      — В следующий раз мы будем музыку выбирать. Мы как будто в кальянной…       — Не будет следующего раза, Лер.       — А. Точно…       Руслан составлял компанию Лере и Насте, расположившись на лавочках, которые сдвинули после концерта на прежние места — по периметру зала. Он не был до конца уверен, сидели ли подруги с ним из жалости и нежелания оставлять его одного или же потому, что ещё недостаточно выпили, чтобы раскрепоститься и пойти танцевать, поэтому и коротали время с ним, выжидая, когда в следующий раз можно будет по-тихому выскользнуть в раздевалку.       Тушенцов пропустил первый поход к «поляне», отмазавшись тем, что пока просто… не хочет. Пацаны не стали настаивать — на этот раз. Но Илья уже пообещал, что во второй заход Руслан просто так не отделается и пить придётся. Так или иначе. Он хотел было возражать, но, посидев в душноватом зале, пахнущем смесью парфюма с потом, и слушая известные ему, слишком уж приевшиеся зацензуренные версии популярных треков, Тушенцов понял, что вреда от парочки рюмок точно не будет. Иначе эти долгие два с чем-то часа он не переживёт.       — Вы Никиту не видите? — спросила вдруг Лера, всматриваясь в аляпистую горстку людей около сцены.       — Они со Стэфаном пошли пожарный выход проверять, — ответила ей Настя.       — Нахуя?.. — Руслан непонимающе нахмурился.       — На главном входе охранник стоит. А пожарный, вроде, забыли закрыть. Оттуда можно будет покурить сходить. Ну, наверное. Они проверить пошли, — пояснила Настя, от скуки накручивая локон волос на палец.              Тушенцов едва подавил желание закатить глаза. Ну, конечно. После водки покурить — самое то.              — Спалят же, — озвучила его мысли Лера.              — Ну, мы же не пойдём…              Настя пожала плечами и, отвлёкшись на только что включившуюся песню, стала одними губами подпевать и качать ногой в воздухе. Лера присоединилась к ней. Обе они, казалось, задумались о чём-то своём.              Этой дискотеке точно не хватало алкоголя, решил Руслан, поднявшись с места и уже собираясь идти на поиски Ильи.              — Пойду поищу пацанов, — громко сказал он девочкам. Они синхронно кивнули и улыбнулись, а Настя даже подначила его, шутливо махнув ладонью от себя в сторону зала.              «Золотое трио» обнаружилось довольно быстро: Никита, Стэфан и Кулич стояли в коридоре перед раздевалками и что-то тихо обсуждали меж собой. Руслан не мог слышать, что именно, но, судя по серьёзным выражениям их лиц, тема разговора была очень важной.              — О. Русла-ан! — Кукушкин сразу же оживился.              — Че, на второй заход с нами погнали? — разулыбался Илья.              Руслан встал в их небольшой кружок и моментально уловил лёгкий запах перегара, уже витавший в воздухе меж ними. Пахло спиртом, не хмелем, и он едва заметно поморщился. Тушенцов очень редко пил крепкий алкоголь — в основном довольствовался «Эссой» или слабоалкогольной бурдой по типу «Джолли Джокера», отдавая предпочтение вкусу, а не градусу. Но сейчас, судя по всему, выбор был невелик.              — А че там есть? — спросил Руслан, понизив голос.              — Водка, — Никита загибал пальцы. — Коньяк со звёздами. Девочки на вино в пакете скинулись. Оно вкусное, кстати, тож норм. И ещё че-то они взяли, забыл уже… Мы сок апельсиновый взяли, чтоб мешать. Но там два литра всего, мы так, чисто чтоб вкус сбить льём по чуть-чуть.              — «Б»-эшек если нормально попросить, то они ромом делятся, — добавил Кулич. — Но так, чисто… типа «своим». Тебе вряд ли дадут. Я могу спросить, ес че.              Руслан отрицательно покачал головой.              — Пойдёмте. Водку буду, — буркнул он, будто окончательно сдавшись и уверившись в своём решении. Пить так пить. Кашин всё равно удостоверится в том, чтобы Тушенцов остался тут до самого конца. А раз так, то можно было скрасить это вынужденное времяпрепровождение. Тем более Руслан не планировал напиваться в сопли. Кашин даже не узнает, что староста пил. Тушенцов не даст ему узнать.               — Во-от, — Илья хлопнул его по плечу. — Другой разговор. Всё, быстрее тока, пока нет никого…              — А Настя с Лерой?.. — слабо возразил Руслан, окинув беглым взглядом коридор и не найдя девочек поблизости.              — А их Лиза водит, — пояснил Стэфан. — Мы разделиться решили. У них там — своё, у нас — своё… Конспирация, мэн, — Кукушкин подмигнул, выглядя при этом донельзя довольным собой. Видимо, это была его идея.              Совершенно не подозрительно и естественно они все вместе протиснулись в раздевалку, создавая при этом столько шума, что, если бы в коридоре при этом проходился кто-то из педсостава, не заметить их возню было бы просто невозможно. Но по дороге сюда Руслан не приметил никого из учителей, что наталкивало на мысли о том, что, хоть классная и выдала им строгие указания перед дискотекой, по факту уровень «охраны» мероприятия не слишком уж отличался от всех прошлых лет. Единственное, что поменялось, — охранник у входа. Один лишь этот факт почему-то забавлял Руслана. Самую малость.              Кулич сразу же принялся за организацию разлива: глубоко под лавками лежали забитые в углы сумки. Илья достал одну из них — бутылки внутри рюкзака звякнули друг о дружку.              — Да аккуратнее… — попросил Кадников, пока стоявший на стрёме у едва приоткрытой двери. Он машинально оглянулся, проверяя периметр на потенциальные угрозы.              — Тс-с! Не ссы ты, — поддел его Илья и смело присел на корточки. Над ним тут же нетерпеливо свесились три макушки. — А ты не шуми, — упрекнул он прозрачный, опустошённый на треть, бутыль, продолжая вынимать его из рюкзака.              Глянцевая этикетка заманчиво блеснула в свете лампочек. Теперь уже — заманчиво. Хотя лёгкое отвращение всё равно обдало глотку, когда уже откупоривший бутылку Кулич, зачем-то сунул её горлышко под нос Тушенцову.              — Настоящая. А?              — Бля, я разбираюсь как будто, — раздражённо прошептал он, отодвинув водку от своего лица.              Сгрудившиеся в этом крошечном пространстве между рядами курток, они создавали довольно плотное облако перегара. Первый раунд явно не прошёл даром, и ощущение личного пространства стало, по-видимому, слишком эфемерной, неуловимой концепцией. А главное — её нельзя было потрогать. А вот стукаться друг об друга плечами и задевать чужое лицо своей взмокшей отросшей челкой — вполне возможно.       Руслан отступил на шаг назад и упёрся бедром в угол подоконника. Полоски неба, видимые сквозь незаклееные участки стёкол, были уже глубокого иссиня-чёрного оттенка.              — На, — Стэфан не слишком изящно передал ему в руки алюминиевую крышку. Выплеснувшаяся из неё водка тут же замочила рукав Тушенцова. Нести от него будет соответствующе. Но на этом этапе вместо привычного раздражения в нём вспыхивало, лениво барахтаясь, только какое-то пустое чувство болезненной скуки.              Ну и что, что от него будет пахнуть спиртом? И что, что он застрял в этой душной раздевалке и пил водку из крышечки? Чем он лучше прочих, правда?              И что, что торчал в школе в такой час без всякой вразумительной цели и без какой-либо идеи о том, когда сможет попасть домой?              Руслан опрокинул импровизированную «стопку» и, поморщившись, вернул владельцу. Носоглотку обдало жаром, который довольно быстро стёк по трахее к груди, и ощущение стало даже приятным. Он всё же компульсивно почесал нос, стараясь не чихнуть.              — Никито-о-ос, прошу! — Илья вытянул руку, подавая снизу следующий «шот».              Кадников благодарно принял угощение, чуть поклонившись другу. И, разумеется, угостился, тоже не стесняясь поморщиться.              Пока крышечка гуляла по рукам, Руслан успел пропустить через внутренний фильтр дурацкую фантазию: ему подумалось, что в этот самый момент, пока его друзья гасятся водкой в раздевалке, в другом конце холла, за стеной верхней одежды, Кашин устраивает ему разбор полётов. Топчется по его куртке, пихает и всё в таком духе. С какой-то стороны, эта фантазия была не так далека от реальности: этим унизительным сценам и правда едва удавалось разминуться с его нормальным, доступным вниманию миром. Поэтому можно было считать, что он жил двумя параллельными жизнями, существующими бок о бок, в одном пространстве и времени. И лишь чудом не складывающимися в одну общую картину.              — Уфф… — Кулич, уже совсем не шифруясь, прочистил горло и поднялся на ноги. — Ну вот, а ты отказывался… — сказал он поучительно, застёгивая снова звякнувший рюкзак на весу.              — А толку. Я как будто опьянею, — открестился Руслан, отлипнув, наконец, от болезненно впивающегося в бедро уголка подоконника.              — А ты старайся. Ты ваще съебаться хотел… — и снова эта нотка обиды. Довольно низкий голос Кулича в такие моменты звучал как-то на удивление хрупко. А такое очевидное чувство, как обида, он всегда зачем-то оборачивал или в напускную небрежность, или вовсе в агрессию.              Но раньше Тушенцову едва ли приходилось иметь с этим дело. Илья становился слишком уж ощутимой кочкой на полосе препятствий, выстеленной Кашиным. А терпение никогда не было его сильной чертой. Молчание, с другой стороны…              — Не, справедливости ради: если б Шпагина меня умоляла, я б тож не отказал, — хохотнул Илья, видимо, в попытке сгладить ситуацию. Эффект создавался прямо противоположный.              Молчание. Лучший вариант. Кулич пропихнул рюкзак обратно под лавку, но Руслана не покидало ощущение, что в этих сброшенных ему на голову утверждениях прятался уже не единожды заданный вопрос. И Илья безуспешно пытался найти способ усидеть на всех стульях: и выпросить ответ, и не разозлить Руслана, и не унизиться самому.              — Он ревнует, забей хуй, — игриво прокомментировал Стэфан, обращаясь к Тушенцову. Кукушкин, как всегда, безошибочно определял малейшее изменение температуры разговора.              — Ну че, посидим, а потом ещё по одной? — смачно прочистив горло, спросил Кулич. Он поднялся на ноги и обходил раздевалку, не зная, куда себя пристроить. Неторопливые шаги, беспокойный наклон головы — всё выдавало терзающее его чувство незавершённости диалога. Руслан мог определить это безошибочно — он ощущал то же самое.              Пацаны согласно поугукали, поудобнее устраиваясь на лавках. Тушенцов хотел было отказаться — тем более, что напиваться вдрызг он всё равно не планировал, — но Илья, мечтательно ходивший по раздевалке, вдруг ошарашил его, спросив:              — А Кашин нахуя остался, интересно? — сказал он как бы в воздух, не обращаясь ни к кому конкретно. — Его прикалывает, что его тут в хуй не ставят, или че?              Руслан рефлекторно напрягся, как если бы Кулича, чьи слова были теперь полной его ответственностью, мог услышать Данила. Но то, что их слышал Тушенцов, было не меньшей проблемой. Настолько хорошо зашифрованная провокация в вопросах Ильи не оставляла никакого пространства для манёвра. Снова вставать на защиту новенького? Подозрений и без этого больше некуда. Согласиться? Тем страннее будет то, что они всё время крутятся рядом. Упрекнуть в наличии какой-то подоплёки — вообще идиотизм. Так он рисковал сам остаться в дураках.              — А, Руслан?              Новый вопрос прервал поток безуспешной аналитики. Конечно же, Илья хотел слышать ответ именно от него. Пульс участился. Разумеется, его друзья наверняка уже успели обсудить его позорную дружбу с Кашиным. Сплетни никогда не интересовали Руслана, потому что он ни разу не задумывался о том, что являлся таким же их объектом, как и все остальные. Это абсолютно и безоговорочно универсальная вещь. И теперь видимость того, что он самовольно подружился с Кашиным, казалась ещё более унизительной, чем правда.       — А я откуда знаю? — пробормотал Тушенцов. Он поднялся с места, намереваясь уйти, и даже успел сделать пару спасительных шагов к дверям.              Только вот Илья, кажется, сам до конца не способный себя побороть, взял в привычку проявлять крайнюю степень настойчивости в самые неуместные моменты. И делал это с совершенно несвойственным ему изяществом. Руслан сам не понял, как тот извернулся, шагая спиной вперед. Зрительный контакт, небрежный игривый жест — со стороны ничего такого. Ничего, в чём можно было бы упрекнуть, не показавшись истериком. И вот Кулич, встав прямо перед закрытыми дверьми, загородил собой путь.              — Ну, вы же типа сконнектились, не? Кроме тебя с ним никто не…              Кулич забавно закряхтел, когда об его спину несильно ударилась открывшаяся входная дверь. Никита и Стэфан инстинктивно повскакивали с мест, уже, видимо, готовые оправдываться перед внезапно нагрянувшими в раздевалку с проверкой учителями или завучем. Илья тоже мгновенно подобрался, отойдя с прохода.              Но в дверях стояли двое парней из параллельного. Один из них, по виду самый пьяный, недовольно фыркнул, смерив Кулича прищуренным взглядом.              — Че столпились?..              Пацаны мгновенно расслабились — Никита и Стэфан облегчённо приземлились на лавочки. Впрочем, Илья, успевший выпить намного больше них всех, скрестил руки на груди.              — Я ж отошёл. Проблемы какие-то? Или че? — спросил он, обращаясь к кудрявому парню с параллели.              Тот не стал вестись на провокацию и что-либо отвечать: небрежно обошёл Кулича, будто бы не заметив, направился к рюкзакам, забитым в шкафчик под обувь. Илья мгновенно забыл про незаконченный разговор с Русланом; когда он пил, то мог довольно быстро «завестись», а потом так же быстро «остыть».              — Не, я к тебе обращаюсь, — Кулич пошёл вслед за парнем, чьего имени Тушенцов не мог вспомнить, как бы ни пытался.              — Илья, — к нему обратился моментально встревожившийся Стэфан, — ты полегче будь.              — Не, а че он?..              — Илюх, — в разговор встрял кто-то из «Б» класса. Чуть всмотревшись, Руслан узнал в нём одного из ведущих сегодняшнего концерта. Того, кто был ниже и чуть собраннее. — Он когда пьёт, начинает хуйню творить. Забей, лады?              Кулич, судя по всему, был с ним знаком — мгновенно подуспокоился, растеряв свой прежний настрой. И уже наверняка готов был забыть об этом ниочёмном конфликте, если бы кудрявый парень, уже успевший вытащить из рюкзака бутылку рома и отпить немного, не произнёс:              — Да, Илья, — он сделал ударение на имени, будто ему было неприятно даже произносить его вслух. — Забей, окей?              И улыбнулся. Руслан давно не видел такого явного отсутствия инстинкта самосохранения. Предугадать, что случиться дальше, было настолько просто, что сорвавшегося с места Илью подскочили удерживать аж трое: Стэфан, Руслан и знакомый Кулича.              — Харош! — успокаивал его Кукушкин. — Харош, щас придёт кто-нибудь.              — Илья, блять. — Руслан совершенно не горел желанием встревать в очередную историю. Только драки для «блестящего» завершения сегодняшнего дня ему не хватало. — Угомонись. Ты че творишь?              — А хули он! — упирался Кулич. — Это я-то хуйню творю?       — Да нет, абсолютно адекватно себя ведёшь, — не преминул саркастично ответить ему и без того находящийся в опасности парень.       — Захлопни варежку! Пиздливый дохуя!              — Илюх, реально, — увещевал, по всей видимости, друг Ильи с параллели. — Щас нас из-за тебя всех спалят. Давай, успокаивайся. Давай-давай…              Во всём этом суматошном барахтанье Руслан не мог не заметить, как кудрявый парень с нескрываемым интересом наблюдал за развернувшейся из-за него неразберихой. Словно ему только это и нужно было, словно этого он и добивался изначально. В любом случае, они с Куличом стоили друг друга; будь они на улице, наверняка подрались бы. Хотя, судя по тому, что зачинщик конфликта не выказывал никакого желания тоже подскочить с места и кинуться на Илью с кулаками, может, тот хотел не подраться, а просто хорошенько получить по лицу.              — Блять, Илья, заканчивай эту хуйню, — процедил Руслан, чувствуя, как руки начинают побаливать от прикладываемых им усилий. Сдерживать Кулича было непростой задачей несмотря на то, что они вцепились в него втроём.              Илья резко остановился, словно получил затрещину; в раздевалке стало тихо, был слышен только звук их сбившихся дыханий. Вспышка закончилась довольно быстро — Кулич перестал вырываться и раздражённо сбросил с себя удерживающие его руки.              — Да похуй… — выплюнул он раздражённо. И смотрел при этом не на кудрявого парня, а, почему-то, на Руслана. Впрочем, следующую фразу он адресовал уже не ему: — Пидор конченный.              Руслан чуть вздрогнул, как будто был хоть какой-то шанс, что Илья обращался всё же к нему. Премерзкое ощущение. Будто этот диалог был специально, показательно инсценирован лично для Тушенцова, чтобы он в полной мере осознал вероятность подобного разговора с Куличом в будущем. Если — или когда — подобное всё же произойдёт, Руслан наверняка вспомнит о сегодняшней сцене. А если ничего такого всё же не случится… всё равно он уже не сможет об этом забыть; о том, как на пару ничтожно крошечных мгновений ядовитое, неподдельное презрение и откровенная брезгливость сложились в такое знакомое, буквально с детства, слово. Адресованное не ему, но охарактеризовывавшее его слишком уж точно.              Сухой, невпечатлённый смешок, вырвавшийся из зачинщика переполоха, вернул Руслана в реальность. Он обернулся на источник звука, и парень, с весёлой презрительностью смотревший на Кулича, зацепил медленным, осторожным взглядом и Тушенцова. Руслан не сумел — да и не слишком старался — идентифицировать эмоцию в этом действии, слишком дезориентированный секундной паникой.              — Всё, всё, — приобняв его за плечо, коренастый друг Ильи с параллели пошёл вместе с ним к выходу. — Пойдём покурим лучше, брат. Нахуй тебе это всё надо?..              Остаток их разговора потерялся в отголосках музыки, когда они открыли дверь раздевалки и вышли в коридор. Руслан облегчённо выдохнул — пронесло. Но неприятный осадок, не сулящий совершенно ничего хорошего в ближайшем будущем, остался.              — Может, нам тоже сходить тогда?.. — неуверенно спросил Никита, всё это время стоявший на месте, будто не решаясь ни сесть, ни уйти.              — Не, мэн, — сказал Стэфан, тоже ещё не до конца отошедший от неслучившейся драки. — Потом.              Они замолчали; адреналин, в отличие от алкоголя, начинал потихоньку отпускать. Тяжело и звучно вздохнув, Кукушкин сел на лавочку и выудил из-под неё рюкзак с алкоголем, достал бутылку и приглашающе потряс ею в воздухе. Руслан и Никита согласно кивнули, расселись рядом.              Никто не произнёс ни слова, пока Стэфан наливал водку в крышку. Но когда он выпил её, предварительно повертев в руке пару секунд, послышался снисходительный хмык. Парень из параллельного, блаженно улыбнувшись в зубы, поспешил объясниться:              — Забавные у вас порции, — и всё так же не отрывая взгляда от Кукушкина, снова отпил из горла: бутылка рома все это время свисала между его колен, зажатая в руке.              — Чем богаты… — нисколько не обидевшись, парировал Стэфан и протянул вновь наполненную крышку Тушенцову.              Руслан, закинувший ногу на ногу, беспокойно помотал зависшей в воздухе ступнёй. Порции и вправду были никакие: эти несколько миллилитров, вмещающиеся в их импровизированную рюмку, не произвели на Тушенцова ровно никакого эффекта. Он имел больше шансов опьянеть от запаха спирта, въевшегося в ткань рубашки. Свинцовая голова, до крайней степени «забитые» от постоянного стресса мышцы спины и превратившийся в постоянный фоновый шум мандраж можно было унять лишь одним способом. И другого шанса в ближайшее время не предвиделось.              Руслан окончательно признался себе в том, что не просто хочет — мечтает — опьянеть. А опрокидывать одну крышку за другой на манер друзей он бы не рискнул, помня вычитанную им где-то мудрость о сорока напёрстках водки, выпить которые без значительной вероятности впасть в алкогольную кому невозможно.              — Ну? — Стэфан вопросительно вздёрнул брови.              Тушенцов поднялся со скамейки и аккуратно выудил из руки Кукушкина бутылку. Тревожно выдохнул, заранее морщась, и, стараясь ни о чём не думать, отпил из горла. Он чуть не захлебнулся этими тремя глотками, но сделал это настолько быстро, что не успел передумать. Тут же согнулся, отдал бутылку встревоженному — или впечатлённому — Кукушину и утёр губы уже облитым рукавом.              Кудрявый парень восхищённо присвистнул. Руслан недовольно посмотрел на него сощуренными глазами, не отнимая предплечья ото рта, чтобы увидеть какой-то гедонистически-циничный взгляд чёрных глаз. И продолжил откашливаться.              — Ну, это как будто и не обязательно было, — прокомментировал Кадников, смешав в голосе весёлые и осуждающие интонации. Он всё же потянулся за крышечкой, которую ещё держал Стэфан, не поддавшись порыву старосты.              Нос и глаза ещё пощипывало, когда Руслан прижался щекой к холодному окну, отвернувшись от друзей. Решение было опрометчивое, но оно же и избавило его от необходимости последующих прогулок до импровизированного бара.              — Ну ладно, пацаны. Я тоже пойду, — с той же раздражающей смешливостью уведомил парень из параллельного.              Руслан, наконец, отлип от стекла, выпрямился, чувствуя, как омерзительная горечь спирта постепенно сходит на нет.              — М-м, — второпях проглатывая водку, промычал Кукушкин вдогонку, — ты хоть не к ним идёшь?              — А зачем? — непринуждённо ответил ему парень, остановившись у самой двери. Он уже положил руку на ручку, но всё же обернулся.              — Если честно, ты хуйню какую-то вытворил. Ты же понимаешь? — беззлобно отчитал его Стэфан, усаживаясь на лавку. Руслан, уже заметно расслабившийся, всё же наскрёб в себе достаточно интереса к происходящему, чтобы понаблюдать за реакцией незнакомца.              Тот обвёл их всех нечитаемым взглядом, особенно задержавшись на лишённом всякой враждебности Кукушкине. Потом отпустил ручку, шагнул вперёд и выдал совсем неожиданное:              — Сори. Не хотел.              И этот флёр виноватости казался какой-то неуместной шуткой, на которую Руслан и списал его ответ. Только Кукушкин, судя по недрогнувшему выражению лица, не посчитал такое извинение за издёвку.              Парень помолчал в унисон всем присутствующим, словно ожидающий продолжения диалога, но, когда понял, что Стэфан не собирается ничего говорить, вышел за дверь.              — Бля, странный он… — признался Никита, тоже направляясь к выходу. — Пошли?              Стэфан кивнул, тут же оживая, и спрятал бутылку в прежнем месте.              — А, сек…              Он покопался в груде сумок без «компромата» и выудил оттуда аккуратно сложенный вдвое ватман — с первого взгляда можно было догадаться, что это был его сегодняшний костюм.              — А это нахуя? — Никита ткнул пальцем в кривовато нарисованное сердце.              — Девчонки попросили надеть, — пояснил Кукушкин, посмеиваясь. — Руслан? Идёшь?              Тушенцов промычал что-то согласное, потёр лицо и направился вслед за ними в спортивный зал, музыка из которого, казалось, доносилась громче прежнего.       Прямо с порога Руслан заметил Лизу, Леру и Настю — они танцевали прямо посередине зала, громко подпевая и изредка подпрыгивая на месте. Судя по тому, как широко улыбалась Лиза, раскручивая Леру за руку на манер вальсовых па, девочки тоже не так давно ходили в свою раздевалку. И даже обычно не слишком раскрепощённая Шпагина сейчас веселилась так, что Тушенцов мог слышать обрывки её громкого, заливистого смеха. Некоторые парни из параллельного поглядывали на них, сидя на лавочках и обсуждая что-то меж собой.       — Ну, им пока точно хватит, — громко, чтобы его было слышно за плотным речитативом какого-то рэпера, прокомментировал Стэфан, неотрывно наблюдавший за этой сценой. — О, уже вернулись, — заметив в небольшом отдалении прильнувшего к стене под неестественным углом Кулича, констатировал Кукушкин.       Он помахал Илье рукой, и тот, не переставая смеяться над какой-то, очевидно, уморительной шуткой своего знакомого, всё же заметил его. Кулич просмеялся и, коротко попрощавшись, направился им навстречу.              — Ну че ты, успокоился? — прикрикнул Стэфан в самое ухо повеселевшему Илье.              — А? Да норм, — успокоил он его, в раздражении оборачиваясь на задевших его плечом девчонок из средних классов. Те крепко держались друг за друга, пока пробирались к выходу сквозь наполовину нетрезвую толпу старшеклассников.              — Ну, смотри. — Стэфан одобрительно похлопал его по плечу.              — Да бля… — Кулич, сморщившись, помотал головой, как если бы отгонял муху, и снова наклонился к друзьям. — Я чета реально разошёлся. Так взбесил меня, уебок. Щас думаю, нахуй на него нервы тратить.              Илья был в хорошей кондиции — откровения выходили карикатурно «душевные», да и окончания слов он местами уже проглатывал. Ещё и этот меланхолично смиренный надлом бровей. Руслан устало выдохнул, оглядывая пространство вокруг в ожидании окончания разговора.              Трек сменился — с первых секунд стало понятно, когда зал взорвался визгами, что это тот самый, который учителя просили ни в коем случае не включать в плейлист. Оставалось надеяться, что организаторы из параллельного класса додумались взять зацензуренную версию, по которой старшему поколению оставалось лишь догадываться, что же сделает исполнитель с многострадальной «бу».              Лера и Настя схватились за плечи друг друга и активно встряхивали волосами. Мидлер, заметив их компанию, призывно улыбнулась, не переставая качать головой.       Стэфан повторил её движение и, по-доброму хмыкнув, подтолкнул Никиту в спину:       — Че, пошли? Давай-давай…       Кадников, хоть и не слишком, но всё же посопротивлялся, прежде чем Кукушкин смог наконец-таки утащить его в центр танцпола. Кулич собрался было пойти вслед за ними, но, успев сделать всего шаг, остановился.       — Погнали? — он многозначительно приподнял брови, кивнув в сторону девочек.       Отсюда Руслан мог видеть, как забавно подпрыгивали дреды Стэфана, когда тот мотал головой в такт музыке. Мог видеть, как Лера приобнимала Никиту за шею, пытаясь растормошить его и заставить танцевать. Мог видеть, как Лиза шутливо стучала кулаком по предплечью Насти, смеясь и увлечённо рассказывая ей что-то. Илья нетерпеливо поглядывал в их сторону, но не решался уйти — ждал ответа.       И, возможно, Руслан хотел бы быть частью всего этого. И веселился бы вместе со всеми. Непринуждённо, беззаботно. Только, глядя на то, как его друзья, подвыпившие и немного гиперактивные, хорошо проводили время все вместе, Тушенцов не чувствовал ничего, кроме какой-то тяжёлой, безутешной пустоты внутри. И Илья, который мелко постукивал кроссовком по полу, как бы подгоняя, казался не другом, которого Руслан знал уже который год, а каким-то раздражающим незнакомцем.       Вроде, всё тот же Кулич, всё то же лицо, тот же голос, то же выражение. Но что-то будто отличалось. Что-то было совсем не так.       И Руслан даже знал, что именно. Просто не хотел развивать эту мысль дальше. Не просто «не хотел» — отказывался. Чувствовал, что, стоило ему снять постоянный «фильтр», дать мыслям течь в естественном направлении безо всякого контроля, он бы не сдержался. И, возможно, впервые в жизни поругался бы с Куличом по-настоящему. По-честному, не выдавая «де-юре» за «де-факто».       — Не, — сказал Тушенцов, наконец, прочистив горло. — Потом. Не хочу.       — И че, ты один будешь шататься?       — Голова кружится, — и глазом не моргнув, соврал Руслан. — Водка, наверное… Посижу пока.       — А, — Илья тут же сбавил напор. Конечно, когда речь заходила о здоровье Тушенцова, Кулич уже не мог продолжать гнуть свою линию. — Лан. Мы тут пока будем, ес че. Пригоняй потом.       — Окей…       Руслан вымученно улыбнулся ему одним уголком рта. Наверное, это была самая фальшивая из всех улыбок, которые ему приходилось изображать за последнее время.       Он еле доплёлся до более или менее пустой лавочки в дальнем конце зала и, когда садился, внезапно будто ощутил весь вес своего тела — оно казалось настолько неповоротливым, что двигаться больше не хотелось от слова совсем. Хоть Руслан технически соврал про то, что ему поплохело, это была не совсем ложь, а, скорее, полуправда. Никакого серьёзного физического дискомфорта — кроме уже набившей оскомину усталости — он не испытывал. Но ему всё равно хотелось вытянутся на этой скамье, лечь, позволить мышцам распластаться на деревянной лавке, почувствовать, как тело «сливается» с поверхностью, словно всё напряжение, скопившееся внутри, стекает с него.       Очевидно, думал он, выпить водку на голодный желудок было не самой блестящей идеей — до этого Руслан успел перехватить только немного кириешек и пару мармеладок, которыми поделилась Лиза. Дома его ждал мамин суп и остатки вчерашнего гуляша, и в эту конкретную минуту они казались крайне привлекательными. Особенно учитывая неприятный спиртовой привкус во рту, который сильно ощущался где-то в глубине глотки каждый раз, когда Тушенцов сглатывал назойливую слюну.       Оставалось надеяться на то, что эта пытка не продлится слишком уж долго. Смешно, но в какой-то момент Руслан даже допустил мысль о том, что Кашин мог смилостивиться и отпустить его домой раньше официального окончания дискотеки. И он бы принял это. Принял бы подобную «милостыню» с облегчением, несмотря на её унизительность.       Тушенцов — в который раз за сегодня — обтёр лицо руками, сильно надавил на веки. От нечего делать он бесцельно рассматривал зал, стараясь не слишком часто поворачивать голову в сторону мигающих лучей. Откуда у них вообще взялся этот стробоскоп — загадка. Хотя одна теория у Руслана всё же была: к организации светомузыки приложил руку Стэфан. Он и стоял рядом со сценой, не отходя ни на шаг, в своём костюме «Сердца»; разукрашенный кусок ватмана вызывал видимый восторг у одноклассниц и даже у девчонок из параллели. То ли в голове Стэфана играло что-то другое, то ли водка уже начала действовать, но танец, исполняемый Кукушкиным, не попадал ни в один известный Руслану ритм. Беспорядочно и импульсивно, он перешагивал с ноги на ногу в пределах доступного ему квадратного метра — остальное место занимал Никита, кружащий рядышком, будто приклеенный, — не обращая внимания ни на что. Его, кажется, окликнул информатик, но Кадников подскочил быстрее — говорил торопливо, улыбался и показывал пальцем на костюм Стэфана. Представлять их диалог было в какой-то мере забавно: подперев голову рукой, Руслан следил за ними, мысленно прокручивая, как Никита отмазывается от информатика, да так, чтобы их обоих — пьяных и гиперактивных — не прогнали прочь.       — Виталий Валерьевич, ну танцует и танцует. И что, что без футболки? Так он в костюме, эт образ такой: Любовь! Это ж самое важное, да? Вот любовь… А вы не согласны разве? Да нет-нет, понимаете…       Глухой стук Тушенцов расслышал даже сквозь пестрящее басами «Розовое вино». Кто-то сел рядом. Нет, скорее упал, растянувшись на узкой скамейке, чуть ли не прижимаясь плечом к Руслану: кожу обдало теплом чужого тела сквозь тонкую рубашку. Голос — тот, который он слышал совсем недавно — прозвучал в самое ухо мурашечным шёпотом, недопустимым для двух незнакомцев:       — Это ж друг твой? Там, около сцены.       Тушенцов обернулся. Слишком резко, чуть не столкнувшись носом с внезапным соседом. Не узнать подсевшего к нему парня было невозможно: они виделись только что в раздевалке. Всё тот же провокатирующий тон голоса, тот же резкий запах недорогого рома. Руслан не успел до конца осмыслить, зачем его новый знакомый решил составить компанию именно ему, и бездумно выпалил:              — Который из?              — Ну… — тот неопределённо махнул рукой в сторону танцпола. — Стэфан же, да?              Руслан как можно аккуратнее отсел подальше. Тело, приземлившееся рядом, потеряло свою точку опоры и, на секунду задержавшись в прежнем положении, сползло чуть вниз, но не упало. Удерживая весь свой небольшой вес на одной лишь правой руке, оно выровнялось, приняло позу почти карикатурную и очень неудобную — бледная ладонь упёрлась в пыльную деревянную скамью и удерживала парня в некоем подобии равновесия. До этого Тушенцову некогда было особо рассматривать нарушителя их «идиллии» в раздевалке. Только сейчас, в непосредственной близости, получилось разглядеть своего нового знакомого досконально: внимательные, слишком уж тёмные глаза, рассматривали Тушенцова в ответ. С головы до ног. Кудрявый, взъерошенный — губы приоткрыты, дышал он явно через рот. Тихо и неглубоко, будто воздуха не хватало.              — Да… Стэфан, — с сомнением протянул Руслан. Сама суть вопроса казалась ему нелепой, и из этого напрашивался вывод, что задан он был лишь для того, чтобы начать разговор. Тушенцов не особо горел желанием беседовать с кем бы то ни было. Но и для того, чтобы полноценно отпираться, сил тоже не осталось. Поэтому он решил пойти путём наименьшего сопротивления в надежде, что парню с параллели быстро надоест его невыразительный энтузиазм, и он найдёт себе собеседника получше. — А ты?..       — Реально? Даже щас не вспомнил? — спросили в ответ таким тоном, будто Тушенцов просто обязан был его знать. Руслан покачал головой. — Глеб я. Викторов. У нас и уроки совместные были вообще-то. Хотя, ты же носишься, будто у тебя палка в одном месте. По сторонам, наверное, вообще не смотришь…       Глеб — если он действительно «Глеб» — в чём-то, конечно, был прав. Знакомств с параллельным классом Руслан не искал, разве что пересекался иногда с их старостой в кабинете у завуча. Но на этом всё. Руслан просто не был заинтересован — сложившийся круг общения его вполне устраивал.       Одного человека, правда, можно было бы из него исключить.       — Не особо смотрю. А про палку лишнее было.              Что-то в этом Глебе Руслану не нравилось. И дело было даже не в том, что именно из-за него Тушенцов вынужден был сегодня, помимо всего прочего, ещё и разнимать драку.              Просто предчувствие. Ничего конкретного. Ничего такого, что он мог бы облечь в слова.              — На правду не обижаются, брат, — хмыкнул тот. Он, наконец, перестал рассматривать Руслана и перевёл взгляд на мерцающий огнями спортзал. — Ты че, больше не пьёшь?              — Не особо, — ответил Тушенцов как можно расплывчатее. Пить, а тем более с Глебом, он сегодня уже точно не собирался.              — А зря. Какой-то ты слишком серьёзный для дискотеки.              — Это же школьная дискотека, — слова получались какими-то ленивыми, необдуманными. Тушенцов даже не смотрел на своего прилипчивого нового знакомого, только чуть повышал голос, чтобы его ответы были слышны сквозь музыку. — Тут, по идее, вообще нельзя пить.              Руслан вздрогнул: от этой «высокой морали» — сказанной, очевидно, с сарказмом — Викторов рассмеялся так громко, что даже прослезился и утёр глаза. Видимо, он уже успел прилично опьянеть. Неудивительно. Ром из горла — поразительная и, скорее всего, показательная тупость. Но в какой-то степени Тушенцов ему завидовал: если бы у него была такая привилегия, он бы напился до беспамятства, лишь бы на пару часов перестать ощущать эту тоскливую безнадёгу, преследовавшую его на каждом шагу. Или пошёл бы домой, слегка поддавший, но хотя бы свободный в своих передвижениях. Не вынужденный сидеть здесь насильно, выжидать, пока кое-кому надоест попирать его достоинство.              — Мгм. Я тебя понял. Правила типа, — Глеб заключил «типа» в ленивые кавычки, показанные одной рукой, — блюдёшь, значит. Похвально. Наверное.              — Че тебе надо, Глеб? Своих потерял? — прервав поток пространных рассуждений о его моральном компасе, резко спросил Тушенцов. — Я не особо в настроении, сори.              — Да ладно те, Руслан. Я, вообще-то, по делу. Реально, — по какому такому «делу» Тушенцов не хотел даже представлять. Но Глеб намёк не понял — конечно, судя по его состоянию — и продолжил. — Дай мне «ВК» Стэфана. Или номер. Ты же его друг.              Руслан хотел бы закатить глаза сильнее, но это было просто невозможно.       — Вот именно, что я его друг. Номерами друзей не разбрасываются. Если тебе надо, пойди сам спроси, — как бы он не пытался казаться невозмутимым, просьба его удивила. И, раз уж Глеб, может, даже и не вспомнит этот разговор, Руслан всё же решился спросить: — Зачем тебе?       — Он красивый. Танцует прикольно. И футболку снял. Что ещё нужно?       Аргументация железная, ничего не скажешь. Придавленный этими доводами, Тушенцов даже не сразу нашёл, что ответить. Учитывая, что его голова, по ощущениям, «пустела» всё сильнее, хотелось съязвить и сказать первое, что пришло на ум: «Стёпа не по твинкам». Но это было бы совсем уж не к месту. Поэтому он просто констатировал факт:              — Ему не нравятся парни.              Только когда увидел многозначительный взгляд Глеба, понял, что прозвучало по-дурацки. Так не говорят. Слишком в лоб. Но слова вылетели быстро, почти бездумно, а взять их назад было уже поздно. Викторов смерил Руслана с ног до головы и, видимо, что-то для себя поняв, хитро прищурился. А потом улыбнулся.              Эта улыбка Руслану очень уж не понравилась.              — Ему, может, и нет. А вот тебе-е, брат…              — В смысле? — Руслан вскинулся практически мгновенно. Этот намекающий тон, хитрый прищур — всё говорило о том, что Тушенцов верно понимал, к чему клонит Глеб. Двойной трактовки тут и быть не могло. «Лучшая защита — это нападение» — данный принцип Руслан очень хорошо усвоил, поэтому и ответил соответствующе: — Ты напился или че?              — Я нажрался — это факт, — легко согласился Глеб. — Но это не значит, что я… Ну, ты понял.              Руслан всё прекрасно понимал, судя по тому, как усиливалось подступавшее к горлу уже будто бы родное ощущение страха. «Он знает», — одна единственная фраза проворачивалась в голове, выкручивалась на бесконечном повторе, будто спираль, засасывающая в себя все прочие обрывки мыслей.              «Он знает».              Нет, такого быть не могло. Он не мог знать. Никто бы его не сдал…              Кроме Данилы Кашина.              Руслан обтёр резко вспотевшие ладони о джинсы, стараясь сделать это как можно более непринуждённо. Глеб вряд ли был сейчас способен читать мелкие жесты, учитывая, насколько он напился. Тушенцову нужно было просто продолжать отрицать. Отрицать-отрицать-отрицать. До талого, до того момента, пока Викторов не убедится в том, что он ошибся. Это — единственный доступный вариант. Самый безопасный, самый правдоподобный. Так поступил бы тот, кому не нужно было ничего скрывать.              Руслан нахмурился, позволив лёгкой тени отвращения проступить на своём лице. И сказал:              — Ниче я не понял. Как мы вообще к этому пришли?              — Как обычно. Так всегда же: сначала про погоду, потом про секс. Или про любовь. Тут как пойдёт.              На данном этапе Руслан с удовольствием списал бы всё на пьяные бредни. Списал бы, если бы Глеб намекал на что-то другое. Но нет — сейчас он уже не мог себе этого позволить.              — Лучше бы про погоду, если честно, — Тушенцов попытался съехать с темы, ведь, действительно, сейчас даже погода казалась более подходящим предметом для разговора, раз уж этот самый разговор, по всей видимости, не спешил заканчиваться. Только вот Глеб был с ним совершенно не согласен.              — Нет, ну вот… Послушай просто, да? — вариант «нет», видимо, им не рассматривался. — Чисто гипотетически, если бы мы сейчас с тобой пошли играть в баскет…              — В баскетбол?              — Ну, да, в баскетбол. Мы же в спортзале, — сказал Глеб, удивившись, будто это, как минимум, очевидно. Метафора, подходящая под место. Блестяще. Только этого Руслану не хватало. Тем не менее, слушал он внимательно, напряжённо, совершенно не понимая, к чему всё это шло. — Так вот, если б мы с тобой щас играли в баскет, то ты, скорее всего, сыграл бы за другую команду.              Около диджейского пульта всё так же толпилось небольшое сборище одиннадцатиклассников. Колонки всё ещё разрывались от Макса Коржа. Где-то там, среди знакомых лиц всё ещё ошивался Кашин, совершенно не спешивший возвращаться. Ничего, по сути, не изменилось.              Только Руслан сидел, так и не успев закрыть рот. Выбирал между доступными ему вариантами реакций. Отрицать — то, что он и собирался делать с того самого момента, как они ступили в эту двусмысленную стезю разговора. Можно было и отшутиться. Разозлиться. Промолчать. Может, даже подраться.              Неосторожный луч стробоскопа осветил глаза всего на мгновение — розовый свет коснулся зрачков, тут же переместившись назад, в зал. Руслан рефлекторно зажмурился, опустил голову: мигающие блики в лицо были ему противопоказаны. Но даже под веками, казалось, было слишком ярко.              Сейчас недоставало только припадка: последнего кубика, грозившегося порушить его архитектурный шедевр — не слишком большую пирамидку с нетривиальным названием «самоконтроль».              — И кто тебе эту хуйню сказал?              Вариант напрашивался только один. Зато какой. С доказательной базой в виде целого фотоальбома. Такому сложно не поверить.              — Ты сам и сказал… только что, — ответил Глеб, похоже, не заметив, как лицо Руслана стремительно побелело.              — Ниче я тебе не говорил, — настаивал Тушенцов. — Хуйни не неси…              — Я же давно заметил, — перебил Викторов, словно пропустил отпирательства Руслана мимо ушей. — Но к тебе ж не подойти. В школе — понятно, хуйня… И ты не ходишь никуда особо. На вписке тебя только раз видел, но те там было, с кем пообщаться, вроде…              Руслан слушал этот пьяный, полусжёванный монолог так внимательно, будто рассчитывал найти подвох в каждом союзе или междометии. Паранойя диктовала твёрдо и чётко, что нужно сомневаться во всём. Не верить на слово, не вестись на попытки разговорить, закрыться и отгородиться. Сменить тактику, перенять инициативу в разговоре на себя и выяснить, каким образом Кашин додумался показать фотки какому-то левому типу, а не, например, ближайшему окружению Руслана…              Тушенцов скосил взгляд на Глеба. Тот молчал и всё так же улыбался — снисходительный и как будто чутка самодовольный. В нём что-то изменилось, что-то едва уловимое. Руслан был готов признать, что поспешил с выводами и осмотрел его ещё раз, уже внимательнее. Пьяная развязность никуда не исчезла, всё те же тёмные, слегка расфокусированные глаза. Но, помимо этого, Руслан, наконец, заметил кое-что ещё: то, как Глеб сидел, закинув ногу на ногу, его небрежный наклон головы к плечу, отчётливый запах парфюма, смешавшийся с перегаром. Чёрная футболка с закатанными рукавами, заправленная в узкие джинсы. Ремень с массивными железными вставками. Едва заметные в темноте цепочки на шее — явно не крестик с иконками — и крупные кольца на левой руке.              Паранойя всё ещё упорно декламировала уверенное «не может такого быть». Всего на секунду, Тушенцов перестал обращать на неё внимание. И услышал вместо этого:              — А щас… — Глеб перестал всматриваться в «вертолёты» на потолке и опустил глаза, снова одарив Руслана слишком уж пристальным, по-неприятному проницательным взглядом. — …один кукуешь.              Только Тушенцов хотел отметить его «невероятную» наблюдательность, Викторов, словно невзначай, небрежно добавил:              — Кстати, что так?              Руслан и сам не понял, зачем принялся выискивать в малоразличимой толпе народа высокую фигуру Кашина. Тот нашёлся рядом со сценой: стоял, рассеянно слушая трек, сочинённый и исполняемый какой-то парочкой парней из «Б» класса. Тушенцов краем уха слышал, как их объявили, а дальше вслушиваться не стал — в конце концов, это не слишком его интересовало…              — Тебя ебать не должно, — резко отрезал Руслан, развернувшись назад, к Глебу. И тут же понял, что, наверное, впервые за долгое время сказал то, что думал на самом деле.              Нужно было подумать дважды, прежде чем открывать рот, решил было Тушенцов, полностью уверенный, что только что произнесённые им слова, вероятнее всего, вызовут вспышку агрессии.              Но Глеб звучно присвистнул, снова устраиваясь поудобнее на скамье, и на этот раз вытягивая ноги в проход.              — Даже та-ак… — протянул он. — Прискорбно, брат. Ну, я и не лезу, если че. Просто спросил.              Руслан был уверен где-то на шестьдесят процентов, что Викторов среагирует намного резче. Но, очевидно, сильно ошибся. Возможно, дело было в манере его речи: то, как он говорил, будто давало Тушенцову право на ответную грубость, что было редкостью при взаимодействиях Руслана с кем бы то ни было. А особенно — в последнее время. Это открытие натолкнуло на мысль о том, что можно было позволить себе порасспрашивать Глеба уже без такой сильной опаски. И узнать, наконец, к чему была придумана эта неумело завуалированная метафора.              — Так. Ладно. Допустим, — примирительно сказал Руслан. — Тогда я тоже «просто спрошу». Если бы мы, всё ещё гипотетически, играли с тобой в… — он застопорился, забыв, какую именно игру выбрал Викторов в качестве примера.              — В баскет, — услужливо подсказал тот.              — …в баскетбол, — повторил за ним Тушенцов. — Если бы мы играли… за какую команду сыграл бы ты? За ту, куда тебя Илья записал? — удержаться от поддёвки было просто невозможно.       Звучное, сочное на устах Кулича, слово «пидор» всё ещё беспокоило Руслана. А точнее, его беспокоил тот факт, что он вдруг выделил его среди прочих оскорблений, хотя раньше не испытывал никаких особых эмоций к такого рода выражениям. И даже сам, время от времени, без всякой задней мысли использовал.              Глеб даже глазом не моргнул. И с ответом тоже не медлил:              — Не-е. Я бы за обе вышел.              Руслан почти прикусил язык. Намёк был прозрачнее некуда, но верилось с трудом. Он ничего не знал о Глебе, и тот запросто мог блефовать — смеха ради. Слишком уж открыто, слишком понятно.              — Ну, че смотришь? Два тайма — за одну, и один — за вторую. Конкретнее не скажу. Сам догадайся, — почти нараспев произнёс Викторов, уперевшись спиной о стену. Видимо, опьянение в полной степени догнало его, и сохранять вертикальное положение стало ещё сложнее.              — Смешно тебе? Всё ещё «чисто гипотетически»?              Глеб быстро стал серьёзным: его глаза пытались поймать фокус, и это получилось не с первого раза. Но, когда чуть расширенные зрачки, наконец, сосредоточились на Руслановом лице, тот подавил резкое желание нервно сглотнуть. Было бы только, чем. Рот всё ещё вязало от водки.              — Думаешь, о таком пиздят?              — Я тебя не знаю. И ты меня. Верить тебе я не обязан. Ничего пояснять — тоже.              — Правда твоя. Не обязан. Я и не прошу, если че. И так всё понятно, — обтекаемо ответил Глеб. — Со мной, так-то, тоже… Этот твой, — он неопределённо помахал ладонью в воздухе, и Руслан сразу понял, что тот намекал на Кулича. — Вон, сразу просёк. Как про тебя только… не догадался.              Угроза разоблачения, нависшая над Русланом, никуда не исчезла, а всё так же витала где-то недалеко, так и норовя грохнуться вниз. Но что-то всё же не клеилось. Будто очень важный, ключевой элемент этого разговора отсутствовал, а искать его прямо сейчас было и несподручно, и почти безнадёжно, пока оба участника диалога — нетрезвые.              Глеб мог говорить правду. И про то, что сам сложил дважды два, и про то, что ему тоже было, что скрывать. С той же вероятностью Викторов мог видеть услужливо показанные ему фотки, а после такого крайне «весёлого» зрелища решил попросту поиздеваться, раз уж возможность представилась практически сама собой.              Тушенцов, тем не менее, всё больше склонялся к первому варианту. Но и выходить из отрицания не планировал.              — Не о чём догадываться, потому что, — с напором произнёс Руслан. — Надеюсь, ты не додумаешься ещё кому-то спиздануть такое. Про меня.              — Я че, по-твоему, совсем конченый?              Глеб заметно оскорбился. И даже как будто немного протрезвел. «Это ещё ни о чём не говорит», — думал Тушенцов, перебирая вспотевшие пальцы левой руки.              — Ну, типа… — начал он, усиленно подбирая слова.              Руслан уже оказывался в ситуациях, где ему приходилось искать оправдания своей ориентации. Забавно, что оба подобных случая были связаны непосредственно… с Данилой.              Но вот это обстоятельство, в котором он находил себя сейчас, разительно отличалось. Хотя бы потому, что вторая сторона будто бы в оправданиях не нуждалась, а рассчитывала на искренность. Руслан просто не мог представить, куда вести этот диалог дальше, не видел никакого пространства для манёвра. И оттого ещё больше метался между заведомо провальными ответами, перебирая их в надежде придумать хоть что-то некомпрометирующее.              — А-а, погоди, — Глеб вдруг подал голос. Отлип от стенки, склонился чуть вниз, вылавливая взгляд Руслана. И, едва посмеиваясь, спросил: — Ты че, испугался?              Викторов, очевидно, шутил: в чернющих, неестественно блуждающих глазах сверкали смешинки. И удивление. Будто он и вообразить себе не мог, что такой разговор может кого-то напугать.              — Отъебись от меня, — выплюнул Руслан. «Напугал»… Не то слово. — Отсядь уже.              — Реально, что ли? — всё еще не веря, продолжал допытывать Викторов. — Не, типа… пизде-ец, — он снова опёрся о стенку, — как всё запущено, брат.              Если Руслан хотел вырулить эту ситуацию хоть сколько-нибудь в свою пользу — или хотя бы избежать вреда, — пресловутый манёвр нужно было совершать сейчас.              — Так и ты про меня можешь распиздеть, — добавил Глеб, обращаясь к Тушенцову, но смотря куда-то в недра физкультурного зала.              Или всё же никакой нужды в манёврах не было?.. Руслан медленно поднял голову — он и сам не заметил, что всё это время упёрто рассматривал дощатый настил. Всего пара слов, но они, в совокупности, рождали какое-то подобие договорённости; Глеб буквально вложил в раскрытые ладони Тушенцова карт-бланш, дав ему волю делать с этой информацией, что ему вздумается. И снова: слишком прямо, слишком открыто, слишком прямолинейно. Руслан к такому не привык и навряд ли когда-либо привыкнет.              Страх потихоньку отступал — по крайней мере, паранойя поутихла, а это Тушенцов уже считал за полпобеды. Но в последний раз спросить всё же стоило:              — …кто тебе сказал?              — Я ж говорил, — Глеб вздохнул, будто утомившись. — Ты и сказал. Не прямо, а, типа… Ну ты, короче, понял.               Руслан, конечно, понял. Но лучше от этого понимания не стало ни на йоту.              — О, — Викторов вдруг поднялся с места, причём так резво, что Тушенцов даже усомнился в том, пил ли тот вообще. — Эти провода утащить не могут. Бля, я же помочь обещал…              Руслан проследил за направлением его взгляда: как оказалось, катушку с проводами уже тащили Стэфан и Никита, опираясь на чуткое руководство парня из «Б», знакомого Кулича.              — А-а… Ну, так лучше даже, — усмехнулся Глеб. — Пойду одолжу руку помощи. Давай, Руслан. Словимся ещё.              — Без тебя же не справятся… — безэмоционально прокомментировал Руслан, наблюдая, как Викторов поспешно развернулся и резво ушёл, слегка покачиваясь.              Руслан хмуро посмотрел на опустевшее место рядом с собой, как если бы оно могло дать какое-то объяснение произошедшему. Раздражение, сковавшее его во время разговора с Глебом, слилось с лёгкой тошнотой в одно неприятное чувство. Но усталость… усталость была сильнее. И даже паранойя терзала его лениво, в ногу с неуместным смирением. Думать об этом было похоже на типичную игру в «верю не верю». Шансы «пятьдесят на пятьдесят» и никаких понятных, твёрдых оснований.              Он чувствовал себя застигнутым, пойманным с поличным. Кто-то совсем чужой распотрошил его самое сокровенное с такой игривой снисходительностью, с таким издевательским дружелюбием, что даже полноценно распознать угрозу не удавалось. А несколько жадных глотков водки сделали события вокруг смазанными, будто незначительными. Возникало чувство, что произошла катастрофа, которой он не способен был придать заслуженное значение, отреагировать на неё должным образом. Только ждать тишины, в которой мысли станут отчётливее, громче, и сигнал тревоги прозвучит, наконец, полноценно.              Пол трясся под ногами от танцев. Лиза плюхнулась на скамейку рядом с ним, запыхавшаяся и куда веселее обычного. Она то и дело задевала его плечом, пока жестами показывала что-то танцующим поодаль девчонкам. Тушенцов вскочил почти машинально и тут же замедлился, словно опомнившись.              Лиза глянула на него с пьяной улыбкой, не выражая никакого направленного интереса. И он, зачем-то указав на двери большим пальцем, как бы оправдываясь, направился к выходу. Неред, конечно, сейчас не было дела до того, куда он пошёл.              Даже относительная, далёкая от настоящей тишина, установившаяся с хлопком массивных деревянных дверей, подействовала колоссально: в холле было светло и пусто, и реальность опала ему на плечи шипением флуоресцентных ламп. Руслан измождённо глянул на турникеты и, подумав чуть меньше секунды, прошагал к лестнице на второй этаж.              Он усаживался на ступеньки медлительно, с выступившим на лице страдальческим выражением. Горячее, разомлевшее лицо теперь не справлялось с поддержанием нужной видимости. Спать хотелось невыносимо, а вот голод уже почти не чувствовался.              Руслан уложил голову на раскрытую ладонь: пальцами зарылся в волосы, а нижнюю часть вдавил в веко до цветных мушек. А ведь он мог вздремнуть прямо здесь, на ступеньках. Прекрасно видимых со всех сторон. Пьяным.              Он сокрушённо вздохнул: поспать не удастся. Выпрямился, выудил из заднего кармана джинс телефон, чуть привстав, и проверил время. Почти десять вечера. Разгонять их начнут не раньше одиннадцати. На экране маячило с десяток новых уведомлений из их бесед, и ни одну из них он не горел желанием проверять, тем более что буквы уже слегка поплясывали.              Рассматривать полосы на боковинах подошв его кед было не так напряжно для глаз. Он заправил выбившийся шнурок вовнутрь и смахнул невидимую грязь на носках. Взгляд лениво переместился к забившейся в углы ступенек пыльной крошке; к пузырям коричневой краски на стене…              Одна из дверей спортивного зала открылась с неторопливым скрипом, и взгляд Тушенцова тут же метнулся к возникшему перед ней Кашину. Тот на долю секунды застыл, обмениваясь с ним удивлённым взглядом и, как бы распознав, кто перед ним, сунул руки в карманы.              Расслабившиеся губы разомкнулись, и Руслан опустил глаза. Ожидание неминуемого вплелось в мышцы заметным напряжением. Шарканье обуви приближало момент, когда Кашин заговорит. Его тень деформировалась, взобравшись на ступени и угол стены.              «Что теперь?» — думалось Тушенцову.              Рука Кашина взметнулась, и Руслан машинально подался назад — едва-едва, но он готов был поспорить, что выглядело это всё равно жалко.              — Прохлаждаешься?              Руслан неопределённо повёл плечами, всё ещё всматриваясь в изогнутую тень. Он поворочал языком, вдавливая его в нижний ряд зубов: и всё же к унижению нельзя было привыкнуть окончательно. Обида, глухая злость колыхнулись в нём только раз и тут же отступили.              — Веселье в самом разгаре. Давай назад.              Голос был сухой, тихий и скучающе-озлобленный. Тушенцов переместил ноги, усаживаясь удобнее: крохотный, игрушечный протест. Иллюзия возможности не послушать указания. Поэтому он не встал, зная, что сделает это всё равно, но поднял на Кашина взгляд.              Намеренно жалкий, как показалось Даниле. Глаза и без того чёрные — Кашин уже перенасытился тем, как эти нечеловечески тёмные радужки заполняют, по ощущениям, всё лицо Руслана, — так ещё и обширные, заметно опустившиеся круги под глазами. Тушенцов помыкал им даже сейчас, сам того не осознавая.              Данила отвернулся, чтобы не видеть его измождённого лица, опустившихся плеч. Потому что тогда и свою усталость ощущал сильнее. Кашин не спал вторые сутки и теперь, казалось, едва поддерживал себя в вертикальном положении.              Послышалось копошение — Руслан поднялся на ноги, упираясь в стену, и в два шатких шага зашёл ему за спину, направляясь в зал. Не сказав ни слова.              Это стоило того: староста не разменивался на сострадание, когда дело касалось Дани. Не пожалел его репутации, его спокойствия. Его матери. Тогда почему и сейчас Данила продолжал жертвовать собой? Ему хотелось покинуть этот душный спортзал не меньше. Хотелось оказаться на морозном воздухе, выкурить сигарету и добрести до своего подъезда. До ужаса хотелось уснуть.              — Стой.              Шаги стихли. Данила обернулся к Тушенцову, в ожидании смотрящему на него этим своим презрительно-жалостливым взглядом.              — Я тоже устал. Домой пойдём.              Потому что Данила так захотел, и не по какой другой причине. Потому что теперь он выбирал, когда пора остановиться. Ведь Тушенцов, очевидно, этого не знал.              И ведь Руслан явно хотел что-то сказать. Тень облегчения в его лице не имела ничего общего с благодарностью. Напротив, Данила всё ещё чувствовал это укоренившееся превосходство в притворно-покорных чертах. Он всё ещё давал понять, одним только нарочитым молчанием, одной этой леностной смиренностью, что именно думает о Кашине. Насколько выше ставит себя на его фоне. И чем дальше заходит в этой игре в подчинение, тем больше утверждает их в этих ролях.              Грохот, а за ним — смех вперемешку с шиканьем. В холл вывалилась вся компания Тушенцова — красные, разгорячённые. Застывшие при виде двоих, вставших посреди помещения.              — А вы че, домой уже?              Никита, встрёпанный и всё ещё немного посмеивающийся, видимо, не нашёл в увиденном им зрелище ничего необычного; он один до сих пор улыбался — широко и немного нелепо. Кадникова поддерживали с двух сторон Илья и Стэфан. Они, в отличие от Никиты, будто бы сумели «прочитать» обстановку, мгновенно стряхнув с себя остатки весёлости. В особенности Кулич. Чему Данила ни капли не удивился.              — Ну, типа да… — выдохнул Руслан. Обычной перемены, происходившей с ним всякий раз, когда он разговаривал со своими друзьями в присутствии Дани, на этот раз почему-то не случилось; Тушенцов произнёс это в таком же тоне, в котором когда-то мог позволить себе разговаривать с Кашиным.       — Да лан, Рус, ещё одиннадцати нет. Давай до пол-одиннадцатого хотя бы, — игнорируя Данилу, Илья предпринял ещё одну попытку уговорить друга остаться. Кашин не мог не заметить, как искренне скривилось лицо Руслана, стоило ему услышать, казалось бы, безобидное сокращение своего имени.              К Куличу тут же подключился Никита:              — У нас ещё полбутылки осталось… Ну, треть даже, наверно…              Конечно. Это всё объясняло: и хлещущую через край весёлость, и встрёпанный вид, и на удивление дружелюбный — в сравнении с повседневным — настрой Руслановой компашки. Странно, что Даня сразу не догадался, потому что зачем ещё одиннадцатиклассникам идти на школьную дискотеку, кроме как за возможностью «скрытно» накидаться?.. Адреналин в связке с опьянением — лучше комбо и не придумаешь.              Кашин отвернулся в сторону ступенек, прекрасно понимая, что Руслан трактует этот жест как «нетерпение». Находиться в толпе датых людей именно сейчас, именно сегодня было и вправду почти нестерпимо.              — Я устал, — Руслан едва-едва щурился, когда говорил это, словно ему было тяжело держать глаза открытыми. И, чуть поведя плечом в сторону Дани, добавил: — Поздно уже всё равно…              И, как казалось Кашину, этих аргументов было вполне себе предостаточно. Друзья Тушенцова, в отличие от Дани, сопереживали ему. Заботились, пусть и неумело…              Стало интересно: успел ли Руслан накидаться вместе с ними и просто хорошо это скрывал, разговаривая с Данилой один на один?              Илья явно не хотел отпускать Тушенцова так просто — он открыл рот, чтобы что-то сказать, но застопорился. Тогда-то его и перебил Стэфан:              — Ну, ладно, — Кукушкин явно лучше всех здесь собравшихся понимал, что уговоры — вещь бесполезная, когда речь заходила о Руслане. — Может, тогда покурим? На дорожку? — он оглядел всех собравшихся и постучал по карману своей толстовки. Внутри что-то прошебуршало. Даня, впрочем, сразу понял, что это — полупустая пачка сигарет.              — Во, заебись, — поддержал идею Кулич, уже не настолько расстроенный уходом Руслана. Покурить, видимо, сейчас было в особом приоритете. Даня мог его понять — сам уже полтора часа мечтал сбежать за гаражи. — Давно пора.              — И ты подышишь, — Кукушкин едва встряхнул Никиту, который, судя всему, даже не слушал, о чём шла речь, и действительно нуждался в свежем воздухе. — Ну, че, пойдёшь?              Даня молчал. Знал, что Руслан отслеживает его реакцию, ждёт разрешения или отказа, и всё равно молчал. В целом, Кашина устраивал любой исход: что так, что так Тушенцов вынужден будет пережить ещё несколько — конечно же, невыносимых и тягостных — минут в обществе Данилы. Что уже само по себе являлось для Руслана испытанием. Неприятным испытанием, которого он предпочёл бы избежать всеми доступными ему способами…              — Я с вами схожу? — спросил Кашин, не справившись с резким импульсом, подтолкнувшим его в принципе сказать хоть что-то.              Да, не так давно он хотел уйти домой как можно скорее. Отоспаться, проверить маму. А перед этим — убрать беспорядок, который она навела; просыпаться в выходной день и вдыхать пары почти высохшей на линолеуме рвоты было бы просто невыносимо. Как бы заманчиво ни звучал этот список дел, почему-то перспектива втиснуться в круг общения Руслана в неформальной обстановке, пусть и ненадолго, выглядела намного привлекательнее. Что им двигало — любопытство или нежелание уходить с чувством, будто последнее слово всё же осталось за Русланом? Данила и сам не был до конца уверен.              В чём он был уверен, так это в том, что Тушенцов буквально прожигал его взглядом — Дане удалось его ошарашить, не приложив никаких реальных усилий. И это не могло не придать уверенности. Будто каждый раз, когда Даниле всё же удавалось по-настоящему, а не иллюзорно, выбрать направление движения дальнейших событий, он ненадолго чувствовал, что добился… чего-то. И каждый подобный раз удивлённые, почти поражённые глаза Руслана, метавшиеся в его сторону, только подтверждали эту «победу».              — Пойдёмте тогда, — Тушенцов поспешил вставить свои пять копеек. Мгновенно сориентировался, подстроился. Его друзья, казалось, не сильно возражали: Кадников так вообще почти не подавал признаков жизни.       — Чем больше, тем лучше, — благосклонно хмыкнул Стэфан.       — Пошлите уже… — Никита, всё же очнулся. — У меня жвачка в куртке…       — Не надо тебе жвачку, развезёт ещё больше, — одёрнул его Кулич. — Погнали.       Данила уже тогда подумал, что это было довольно странно. То, что Илья не выказал никакого показательного неодобрения. И не обострил необозначенный, но всё же явно присутствующий между ними конфликт, причины которого Кашину до сих пор были не то что «непонятны», скорее даже «неизвестны».       Но решил не заострять на этом внимания, спускаясь по ступенькам вслед за всеми и замыкая цепочку.       Они аккуратно прошли до раздевалки, стараясь держать себя «трезво». Не у каждого получалось, но, в любом случае, всё обошлось — даже Кадников смог взять себя в руки и, чисто по Даниному мнению, выглядел не слишком подозрительно.       — Через пожарный пойдём, — уведомил всех Стэфан, уже застёгивая свою парку. — Там не стоит никто.       — А че мы, далеко?.. — Руслан словно с трудом нашёл в себе силы задать этот вопрос.       — Да в гаражи, куда ещё, — Кулич, полностью одетый, натягивал шапку на Никиту; получалось не очень, она то и дело норовила соскользнуть со взлохмаченной макушки.       Данин взгляд случайно скользнул по тёмному пуховику Руслана. На нём больше не были видны отпечатки пыльных подошв, но вот сама ткань поблёскивала в свете тускловатых ламп — ещё не высохла после внеплановой стирки.       — А там разве завуч не выходит проверять? — Тушенцов очевидно искал последние пути для отступления. Всё, лишь бы не тащить Даню в свою компанию. Но было уже поздно, они почти дошли до пожарного выхода.       — Не, ты че, схуяли?..       Илья скрылся за дверью, следом — Кадников. Даня хотел было тоже, наконец, выйти из душного, шумного помещения навстречу ночной прохладе, как почувствовал вибрацию в кармане своей куртки, а вслед за ней — рингтон входящего звонка. Он вытащил телефон. «Мама».       Ему пришлось отойти с прохода. Даже если Кашин решится взять трубку, он не даст Руслану снова подслушать его разговор с матерью — сегодня утром это обернулось буквальной катастрофой, последствия которой Данила — и Тушенцов — переживали до сих пор.       — Догонишь? — спросил Стэфан, всё ещё придерживая дверь. Руслан стоял на пороге, демонстративно не глядя на телефон, зажатый у Дани в руках.       Кашин кивнул, и они ушли, оставив его наедине с назойливо мигающим экраном. Трель звонка продолжала трещать на репите, пока Данила вслушивался в её простоватую мелодию, не решаясь ни принять, ни отклонить вызов. Оба варианта казались неправильными и вызывали в нём одинаковое беспокойство. А время всё шло.       Звонок, наконец, сбросился. Но мама решила набрать его снова, видимо, впервые за последнее время почувствовав волнение за сына. Переживала, что он опять гуляет с теми «нелюдями», как она привыкла называть его прошлую недолговечную компанию? Или хотела попросить, слёзно, практически умоляя, зайти в круглосутку — прекрасно зная, что Даня ни за что этого не сделает — только для того, чтобы найти повод поругаться с ним? Или и впрямь потеряла его, оставшись одна, похмельная в их пустоватой квартире?..       Кашин сбросил входящий вызов. И, поставив телефон на беззвучный режим, запихал его поглубже в карман куртки. Он всё равно уже собрался домой, сразу после перекура. И почему-то был уверен, что к тому моменту, как он перешагнёт через порог квартиры, мама уже и думать забудет о том, где и с кем Даня провёл сегодняшний вечер.       Глаза заслезились от порыва прохладного воздуха, обдувшего его лицо, стоило ему открыть пожарный выход. Сумрачный пришкольный двор казался каким-то потусторонним, непривычным — Даниле ещё не приходилось бывать здесь после захода солнца. Пустое футбольное поле, редкие фонари по периметру, едва ли освещавшие территорию, и… мелкие снежинки, медленно — из-за отсутствия ветра — опадавшие на асфальт. Стоило им соприкоснуться с поверхностью, они мгновенно таяли: вся дорога перед Данилой уже покрылась смесью из луж, льда и слякоти.       Недалеко от торца школы тротуарная дорожка вела к выходу за территорию, которую так удобно загораживали выстроенные буквой «г» гаражи. Из-за размалёванной граффити стены выглядывал белый луч света — явно фонарь сотового. Данила недолго постоял на перепутье — всё же он мог свернуть в обратную сторону, к дому. И даже раздумывал об этом пару секунд.              Но то ли прохлада улицы уменьшила одолевавшую его сонливость, то ли вся та же обнаружившаяся в нём за последнюю неделю мстительность толкала к действию… Ноги сами понесли его к Руслану, окружённому друзьями.              Стоило ему сделать шаг за торец гаража и показаться остальным, в глаза сразу бросилась странная неловкая тишина, несвойственная пьяным, выбравшимся на перекур школьникам.              Стэфан держал в руке телефон и светил теперь прямо в лице Даниле. Кашин сморщился, машинально прикрывая лицо ладонью.              — А, сори, мэн.              Кукушкин заметил его дискомфорт и вместо того, чтобы перевести луч на пространство между сгрудившимися в кружок друзьями, выключил фонарик вовсе. Света от почти полной луны и шлейфа желтоватых лучей от разместившегося за гаражом уличного фонаря вполне хватало, чтобы разглядеть выражения на их лицах. Какие-то неловко-задумчивые. И все отвернулись от Кашина в такой же синхронности, в какой повернулись при его приближении.              — Бля, холодно, — поёжившись в своей коричневой парке вдруг прокомментировал Кулич, пока Даня приближался к спине Тушенцова. Он мог бы встать в прореху в этой небольшой дуге — прямо между Стэфаном, который то и дело готовился поймать Кадникова, если тот споткнётся о собственные ноги, и Ильёй, примостившемся рядом со старостой.              Но почему-то не захотел.              — Да чета да… Весной и не пахнет, — безынтересно поддакнул Кукушкин, пока их небольшая компания перетаптывала снег, всё же чуть «распустив» свой плотный кружок. В итоге Данила оказался по левое плечо от Руслана и принялся шарить по карманам в поисках сигарет.              — Бля, Никитос, — Стэфан поддержал друга за плечо, — стой ровно. Напился, так не буянь, — добавил он смешливо.              — Ты ещё Лизу не видел, — оправдался Кадников.              — Да ваще притон какой-то. Ахуенно, — сказал Кулич, звуча абсолютно невпечатлённо, хотя формулировка это подразумевала. Он вообще был задумчивее остальных. Тянул сигарету, зажатую между большим и указательным пальцем, и после каждой тяги рассматривал её в потемках, как будто проверял, сколько осталось.              Данила в это время выуживал свою пачку, стараясь не замечать, как Илья бросал короткие, резкие взгляды в его сторону. Как же по-глупому они все делали вид, что не обсуждали «новенького» до самого его появления. Вряд ли обменивались приятными впечатлениями.              Только Руслан не выглядел виновато. Как, впрочем, и всегда.              — Зажигалка есть? — глухо, параллельно ленивой светской беседе, спросил Кашин.              Руслан отреагировал не сразу — дезориентировано обернулся на него, медленно вытащил одну руку из кармана и выдал, словно только что вспомнив:              — Я же не курю…       Даня безэмоционально взглянул на зажатую в другой его руке сигарету и промолчал. Стэфан шагнул вперед, протягивая свою зажигалку под тяжёлым взглядом Ильи.              Какие-то вещи никогда не меняются. Всё происходящее — и это молчание, и неловкие ниочёмные разговоры, лишь бы не дать паузам слишком затянуться — походило на плохо подобранный коллаж. И Данила в нём выделялся как самый большой, самый неуместный элемент, портящий общую гармонию. Не будь его, картинка сошла бы за что-то более или менее сносное. Но вот он, здесь, прямо в центре, мозолит глаза, и его уже не «вырезать» — слишком поздно.       «Пусть терпят», — злорадно проклокотало что-то в груди.              — Ну че… как тебе туса? — пряча красные от мороза руки в карманы, спросил вдруг Кулич. Он перекатился с пятки на носок и затянулся зажатой в губах сигаретой, выпуская дым через нос.              Данила не сразу понял, что тот задал ему вопрос, — ему, не Руслану или Стэфану. Кашин не мог припомнить, чтобы Илья обращался к нему до этого. Если не считать выпорхнувших в пустоту извинений, когда склонившийся ниже столешницы Даня пытался выдернуть лямку своего рюкзака из-под его подошвы. Учитывая, как прошли все те немногие разы, когда Кашину приходилось взаимодействовать с ним напрямую, Данила быстро пришёл к довольно бескомпромиссному выводу: Илья ему не нравился.              И, честно говоря, пугал.              — Нормально, — Даня пожал плечами, обменявшись с Куличем коротким несфокусированным взглядом.              — Бывало и лучше, — поделился своим мнением Илья.              — Да ахуенно же, — удивлённо ответил Кукушкин. — Даже Руслан остался.              Данила заметил, что за весь этот разговор Тушенцов ни разу не затянулся тлеющей в руке сигаретой. Она так и свисала, зажатая в пальцах, горячим табаком вниз.              — А сама школа? Нравится? — тут же прилетел следующий вопрос.              Дане не хотелось сопротивляться этому интервью. Он отдавался течению диалога со скучающим принятием. В конце концов, разве Тушенцов даст его в обиду? От этой формулировки, проскочившей в мыслях, он чуть не выпустил из себя безрадостный смешок.              — Нормальная. — Кулич в раздражении склонил голову. — Все вроде адекватные, — добавил Данила, поддавшись бессловесному подначиванию.              — Бля, если это адекватные, — посмеиваясь, вклинился вдруг Кадников, — с кем ты раньше учился… — сказал он без всякой вопросительной интонации.              — Да, кстати, — Илья жадно зацепился за эту нить, услужливо натянутую Никитой. — Че ты перевелся-то? Посреди четверти.              Руслан обернулся на Илью. И тут же вспомнил про почти дотлевшую сигарету. Поднёс к губам и медленно, будто нехотя, затянулся. Данила проследил за его реакцией, прежде чем поднять взгляд на Кулича. Кашин мог подхватить эту нелепую игру в «незнайку»: они притворялись, что не знают, почему ему выгнали из гимназии; он притворялся, что не знает, что они знают.              Зато теперь Кулич точно не ждал, когда Даня догадается избавить их от своего присутствия. Теперь он требовал, пусть и не слишком открыто, чтобы Кашин остался и извивался, пытаясь избежать неудобного вопроса. Кажется, староста, будучи неоспоримым лидером, задал новый тренд: ткни в новенького палкой, посмотри, что из этого выйдет.              Данила шмыгнул носом, обдумывая дальнейший ответ. А вот Кукушкин, судя по своему сложносочинённому лицу, обдумывал, как бы сменить тему разговора.              — А Андрей в итоге…              — Да вы уже знаете поди, — перебил его Даня, тут же извиняющиеся глянув на Стэфана.              Если бы Кашин умел гордиться собой, это был бы подходящий момент. Кулич явно замешкался. Но не поддался смущению, в отличие от остальных.              — А тут какие планы? — нашёлся он, наконец. — Такие же? — уточнил он, сжимая фильтр губами, с сухим, нервным смешком. Переступил с ноги на ногу, вскинул руку и рывком вытянул сигарету изо рта, тут же выпуская клуб дыма вверх.              Данила сжал челюсти. Тушенцов, мнущийся рядом, чуть не стукающийся с ним плечами, усиленно молчал. Словно специально, нервируя, бросая вызов, проверяя, хватит ли Кашину духа истратить единственный имевшийся на его руках козырь из-за такого «пустяка».              — А ты чета замечал за мной? — едва не воспроизводя выученные, знакомые ему интонации бывших друзей, ответил Кашин. — Всё тихо вроде, — добавил он мягче, примирительно опуская глаза.              Послышался какой-то задушенный полувздох, полусмех, вырвавшийся из Кулича.              — Нам ждать надо или че? — он отчётливым, встряхивающим движением выкинул сигарету и развернулся корпусом к Кашину.              — Илья, угомонись.              Руслан тоже избавился от окурка и шатко сместился, задевая Данилу плечом. Одну ногу он с опозданием выставил вперëд, удерживая накренившееся туловище.              Кашин удивлённо глянул на старосту, тараном пропихнувшегося поближе к Илье. Теперь Даня стоял позади, как навязанный протеже, пялясь в макушку, закрывающую его от Кулича.              — А че происходит? — с блёклой улыбкой поинтересовался Кадников у Кукушкина.              — Сказал же… он норм пацан.              Голос Руслана был спокойный, с каким-то вымученным стальным оттенком. Таким, который не должен был, по ощущениям Дани, произвести на Илью впечатление. Но тот, даже будучи в запале, будто очнулся от гипноза. Проморгался, смещая цепкий взгляд с лица Кашина на друга.              — Мало ли че там пишут…              Даня, наконец, понял, что его так беспокоило в молчаливости Руслана. Стоило тому начать говорить, вся его отстранённость и грузные, смазанные движения приобрели смысл. Тот был заметно датый. До этого он никогда не говорил с такими тянущимися, волнообразными интонациями: подобно тому, как удлиняются, опадая, ещё горячие волокна карамели. Голос ниже обычного, вытянутое, будто размягчённое лицо, — такого Руслана он не мог бы вообразить, даже если бы попытался.       — Слов нет, одни эмоции, — больше обычного округляя звук «о», прокомментировал Кулич, наконец, отступая.       Никто ничего не говорил. Илья нервно стучал пяткой по слякотному снегу, а Руслан, словно справившись с рутинным, наскучившим делом, вернулся на прежнее место. Делая последнюю, у самого фильтра, затяжку Даня заметил, что он единственный ещё не докурил. Вот теперь оставаться здесь было не просто дискомфортно — почти преступно. А помимо этого, премерзкое, нерациональное чувство стыда настигло его, наконец, в полной мере.       Каждый, — Даня обвел их лица медленным, осторожным взглядом — каждый ждал, когда он уйдёт. И никакое злорадство больше не спасало положение.       — Ну-у… — снова затягиваясь одним только горелым фильтром, протянул Кашин. — Холодно. Я домой.              Никита кашлянул, втягивая шею в воротник, будто только упоминание о холоде заставило его замёрзнуть. Стэфан поводил носком ботинка по липкому снегу, свалявшемуся у его ног, опустив при этом голову так, что дреды ударились о щёки. Данила словно оказался у доски, и выуживал из себя каждое новое слово, сверяясь с реакцией одноклассников. Без всякого понимания материала.              — Руслан.              Тушенцов даже не поднял головы, а вот Кулич обернулся к Дане, будто обращались к нему.              — Идёшь?              Теперь все — не только Даня, уже знающий ответ на этот вопрос, — смотрели на старосту в ожидании. Медлительность каждого нового шага по этому заминированному пространству словно выкручивала Даниле запястья. Подобно тому, как это делал сегодня Руслан.              — Угу… — выдал он, наконец, чуть оживляясь. — Давайте, до понедельника, — громче обычного, в той же вяжущей интонации сказал он.              Даня не чувствовал нужды прощаться, поэтому сразу лениво отошёл на несколько шагов, оглядываясь на старосту. Тот обменивался с друзьями сухими, напряжёнными рукопожатиями.              Руслан догнал его не слишком быстро. Насколько же сильно он отличался от повседневного себя: даже обычный стремительный темп ходьбы теперь больше походил на то, как Данила плёлся по школьным коридорам в первые дни после перевода. Тушенцов не спросил, в какую сторону они направятся. Просто пошёл за Данилой к ближайшему выходу, смотря себе под ноги и, наверняка безуспешно, грея руки в карманах мокрого пуховика.              — Мне в ту сторону, — решившись, всё же, обозначить маршрут, Данила кивнул в направлении не слишком впечатляющих красотой пятиэтажных домов. Тушенцов едва повёл головой, то ли кивнув, то ли пытаясь сообразить, что ему только что сказали.              Они отошли не так далеко от школы, но музыку уже не было слышно, — под ногами отчётливо булькала слякоть и изредка хрустел рыхлый, не до конца подтаявший снег. Руслан, шагающий рядом и до сих пор рассматривавший асфальт под своей обувкой, не предпринимал попыток обойти лужи — ступал прямо в грязь, совершенно не волнуясь о сохранности своих тканевых кед.       Впереди — длинный прямой тротуар, заворачивающий во дворы. Вокруг — ни души. Только Руслан, плетущийся рядом и старающийся не отставать больше, чем на пару шагов.       Преодолевать этот не слишком долгий путь в тишине казалось единственным правильным решением. Только и в голове не было ни одной связной, отчётливой мысли: одни бесформенные ощущения, подчёркивающие звук чужих шагов. Слишком громких, неуместных. Руслан не должен был послушно идти рядом ни в одной из существующих вселенных. Кроме, разумеется, этой.       Это было неправильно. Почти зловеще неправильно. Беспокойный взгляд то и дело падал на профиль Тушенцова: он шёл, чуть опустив голову, но смотрел при этом перед собой из-под низко опущенных век. Ненаправленно, остекленело. Будто находился здесь только физически.       — Прикольные у тебя друзья, — сказал Данила, сломавшись под давлением давящего, натужного молчания.       Руслан медленно моргнул, словно не верил тому, что услышал. Или очнулся от тревожного сна. Даня даже перестал надеяться, что его попытку начать диалог вообще подхватят, приняв горькую усмешку, проступившую на губах Тушенцова, за ответ. Довольно ёмкий ответ. Красочный, говоривший больше слов.       — М-м, — но Руслан согласно кивнул головой, ступая ногой прямиком в центр лужи. Замедлив шаг, будто специально задержав кроссовок в воде подольше, Тушенцов продолжил путь. И заговорил: — Твоими силами скоро вообще не останется.       Уже произнесённая, фраза словно застыла на заветренных губах. Слова не испарились, а замерли в воздухе. Сложно было как-то это прокомментировать: Данила просто не нашёл, что ответить. Ему казался такой исход очень и очень маловероятным. Где Руслан с его умением «ввиваться» в самую сердцевину коллектива, подобно плющу, а где Даня — не имеющий представления, как задать давно интересующий вопрос.       Он и про друзей-то спросил только для того, чтобы подобраться издалека к тому, что ему хотелось знать с тех самых пор, как в его руки попал компрометирующий фотосет. Сейчас, далеко от школьных стен, без любопытных одноклассников и временных рамок, казалось, можно было воспользоваться возможностью. А Даня всё равно колебался, не уверенный, что сумеет сформулировать вопрос так, чтобы Руслан на него ответил.       Тушенцов не мог просто отмолчаться — Кашин это прекрасно понимал. Но, тем не менее, почему-то затрагивать настолько щепетильную тему вслух до сих пор казалось ему чем-то очень неправильным.       Данила тяжело вздохнул; облачко пара взвилось в неподвижный воздух, медленно растворяясь. Если не сейчас, то лучше шанса ему, наверное, не представится. Стараясь звучать непринуждённо, будто им двигало вовсе не праздное любопытство, Кашин, наконец, спросил:       — А че, знает кто?       Руслан, до этого надеявшийся, что Кашин всю дорогу до своего дома больше ничего не скажет, вдруг явственно ощутил, как же сильно замёрзли пальцы, — ладони в холодных, влажных карманах пуховика, сжатые вплоть до боли, одномоментно стиснулись ещё сильнее. «Знает ли кто?» — точный вопрос, прицельный. Одним лишь предложением, сказанным словно по чистой случайности, Данила смог зацепить клубок скрутившихся параноидальных мыслей в голове Руслана за выбившуюся из общей массы ниточку. И дёрнуть со всей силы, дав этому кому размотаться вплоть до сердцевины.       Он не мог перестать думать об этом, стоя в окружении знакомых ему с детства друзей посреди гаражей. И сейчас, следуя за Кашиным в неизвестном направлении, ловил себя на одном и том же. Разговор с Глебом, случившийся абсолютно непредсказуемо, может, не оставил на нём слишком уж сильного впечатления в моменте. Зато теперь, превратившись в воспоминание, всплывал в виде отрывков, реплик — слишком тревожных, слишком пугающих, вплоть до скопившихся, но пока что успешно подавляемых, слёз.       — Ну, кто-то уже знает, — он и сам удивился тому, как громко прозвучал. Но контролировать ещё и голос было выше его сил. Не получалось. Не факт, что вообще получится, если Кашин решит продолжить разговаривать с ним.       Данила отреагировал в своей привычной немногословной манере, не слишком удивившись. Или филигранно скрыв это.       — А-а, — протянул он, отвлёкшись, чтобы обойти большой навал снега. — Понял.       Не то ответ, не то попытка съехать с темы — не разберёшь. Руслана это не устраивало.       — Ты же успел рассказать, — чувствуя, как обида просачивается в каждое произносимое им слово, уже тише сказал он. — Постепенно решил, да?       Тущенцов уже не чувствовал, на что наступал. И даже не видел. Только успевал смаргивать постыдную пелену, застилающую глаза. Лишь бы Кашин не заметил, что ещё чуть-чуть, и Руслан снова окончательно потеряет лицо в его присутствии, дав слезам скатиться по разгорячённым от алкоголя щекам.       — Чего?       Данила остановился чуть впереди него, развернулся к Тушенцову всем корпусом. Руслан едва умудрился не врезаться в него.       Кашин выжидал, пока он хоть как-то разовьёт мысль, отказываясь идти дальше. Тушенцов прекрасно понимал это. И всё равно молчал.       — Кому я рассказал? — с нажимом спросил Данила.       — Викторов. С параллельного.       — Кто?..       Схвативший горло спазм вдруг отступил. Перед глазами прояснилось, и Данила, на которого Руслан всеми силами избегал поднимать взгляд, оказался в его поле зрения, чуть склонив корпус. Будто тот был настолько удивлён, что инстинктивно хотел взглянуть Тушенцову в лицо, требуя пояснений. Кашин хмурился. Поджимал губы в недоумении.       Никакого «двойного дна» в его поведении не прослеживалось. Ни уловки, ни подоплёки — довольно искренне замешательство. Оттого Руслан ещё сильнее ощутил собственную тупость. Он ошибся. До сих пор верилось с трудом, но всё же — ошибся.       — Да ниче, — уязвлённо произнес Тушенцов. Двинулся с места нарочито медленно, не уходя, но давая понять, что тема исчерпала себя. И надеясь, что Кашин не захочет докопаться до того, что же это всё-таки было. — Забей.       Данила не задержал его — не дёрнул за предплечье, не преградил путь вытянутой рукой, не отпихнул — позволил обогнуть себя и развернулся, только когда Руслан оказался впереди. Ноги были вялыми, не слишком послушными. Он будто чувствовал вес каждой, когда ступни отрывались от земли.              И теперь Кашин следовал позади, присутствовал набором тревожных звуков: то шмыгнет носом, то вступит в хрустящий лёд, то шаркнет курткой. Навязчиво, довлеюще.              И задавал — в этой своей скучающей интонации — наглые, будто издевательские вопросы, на которые, по всем нормам морали, не имел права.              — Даже если не расскажешь, — справляясь с отяжелевшим языком, проговорил Руслан в пустоту перед собой, — такими темпами… всё равно скоро друзей не будет.              Нос непроизвольно морщился, пока он произносил эти слова. Хмельная расхлябанность просачивалась в голос — заметно обиженный, не столько обвиняющий, сколько осуждающий. Ответа не последовало. Будто Кашин и вправду просто «проглотил» не подразумевающую извинений претензию. Руслан внутренне хмыкнул: а что Данила мог сказать на нисколько не трогающую его правду?              — А у тебя теперь только один друг, — послышалось из-за спины. — Настоящий.              Настоящий. Руслан нарисовал это слово у себя в мыслях, буква за буквой. Оно смеялось. Значит, всё же не он один обнаружил эту горькую иронию. Постыдная, печальная, сокровенная, даже омерзительная: люди по-разному могли определить его тайну. Но её, бережно охраняемую ценой собственной личности год за годом, прибрал к рукам именно Кашин. Из всех людей.              Данила уже поравнялся с ним. Руслан горько сглотнул и, не удержавшись, вскинул голову, чтобы посмотреть на его лицо после этой жуткой, злорадной констатации. Стоило ему это сделать, подошва соскользнула с бортика тротуара и он, накренившись, дёрнулся вниз. Щиколотку пронзила острая боль, а предплечье грубо сдавили пальцами.              Прежде чем Тушенцов принял вертикальное положение, он практически висел, удерживаемый Данилой. Рука изогнулась буквой «г» и безвольно болталась в чужой хватке. Руслан нервно обернулся, встречая недовольный — взволнованный — взгляд. Медленно осмотрел напряжённые пальцы, утонувшие в складках нейлона. И с тревогой осознал, что беспардонно ухватившийся за него Кашин не вызывал даже отголоска злости или смущения.              Это напугало его в каком-то новом, до этого неизвестном ему, смысле. Страх такого рода он ещё не испытывал.              Хотел было вырваться, но не стал, вместо этого делая несколько несуразных шагов вперёд. Пальцы Кашина сами послушно соскользнули с его рукава, и почти сразу Руслан чуть снова не споткнулся, проехавшись подошвой по заледеневшей лужице.              Проклятая наледь.              Он компульсивно одёрнул куртку и без всякой цели утёр щеку согнутым запястьем, чуть не обжигаясь о горячую кожу.              Люди поскальзываются. Особенно пьяные люди. В этом нет ничего стыдного. И другие люди иногда инстинктивно бросаются на помощь, не успев толком обдумать своих действий. И всё же случившееся казалось какой-то несусветной глупостью, затеянной то ли им, то ли Кашиным.              — И зачем напился так… — пробормотал Данила практически себе под нос. Будто сделал вывод о том, что Тушенцов слишком пьян, чтобы воспринимать информацию.              И почему-то очень хотелось разуверить его в этом. Руслан, напротив, достаточно опьянел для того, чтобы говорить без «перекладины» в горле: без страха, паранойи, фонящих звуку собственного голоса.              — Как будто поводов нет, — резко ответил он на риторический вопрос Кашина. При первом же произнесённом слове в нём всколыхнулся привычный испуг, но тут же растаял. — Я же не прям пьяный. Скользко… — добавил он уже спокойнее, бездумно высматривая что-то в освещённых жёлтым оконным светом дворах.              Голова чуть кружилась, и тусклые в темноте цвета детской площадки мешались между собой. Чем больше неаккуратных, слишком искренних фраз Кашин оставлял безнаказанными, тем плотнее, навязчивее становилось жгучее раздражение. Тушенцов понимал, рациональной своей стороной, что самоконтроль неминуемо отпускал его на протяжении этой недолгой прогулки, но ничего не мог поделать: будто наблюдал за собой со стороны, но никак не мог повлиять на вальяжность, просачивающуюся в интонации, мимику, даже шаткую походку. Слишком раскрепощающей была мнимая свобода — ненастоящая, временная. Чары развеются, и он столкнётся с последствиями. А сейчас… Сейчас горечь, скопившаяся в душе, наконец находила долгожданный выход.              Руслан на снисходительном выдохе пнул комок подмёрзшего снега, и он проехался по тротуару с громким скрежетом.              — Кто-нибудь из них знает?              Видимо, Данила и правда умирал от любопытства: настырно повторил свой вопрос. Таким негромким, блёклым голосом, будто Тушенцов мог не распознать этого искреннего интереса.              — Пооткровенничать со мной хочешь? Этих… — Руслан повёл локтем, указывая на карман, где в его понимании, должен был находиться телефон Кашина. — …этих откровений не хватило?              Слюна скапливалась во рту быстрее, чем он успевал её проглатывать: то ли от выпитого, то ли от волнения. Но как же жалко он прозвучал: хрипло, неровно, будто вот-вот захнычет. Вовсе не так озлобленно, как намеревался.              Данила этого не считал: потупил взгляд, нахмурился, поражённый его словами. Задавая свой вопрос — уже во второй раз, — он вовсе не хотел прийти к настолько… неудобной теме. Да, нелогично, но…              Те откровения, о которых заговорил Руслан, стали для него с трудом игнорируемым табу. Запретной, пугающей территорией, на которую он, занимаясь едва ли успешной мысленной эквилибристикой, не ступал даже наедине с собой.              Он проморгался, сбрасывая вживлённое в него Тушенцовым наваждение, и плотно сомкнул губы, обещая себе больше не предпринимать попыток выспросить что-то у выпившего, наконец, раскрепостившегося Руслана. Хотя сразу же затосковал по этой возможности, стоило её отпустить.              Из Тушенцова вырвалось не предвещающее ничего хорошего фырканье.              — Всё рассмотрел?              Данила застыл на месте и обернулся. Очень зря: Руслан смотрел на него в упор, чуть сощурившимися, блестящими в льющемся из окон свете, глазами. Холодный воздух обжёг горло при глубоком вдохе, и Кашин закашлялся, тут же прикрыв рот рукой, не в силах разорвать почти насильственный зрительный контакт.              Как только дерущий горло кашель утих, Данила медленно отвёл руку от лица, чуть открывая и закрывая рот в попытках сказать хоть что-то.              Рассмотрел? Он до сих пор жалел, что от шока не сумел отвести глаз от высвеченных на экране фотографий в ту же секунду. И даже этих мгновений хватило, чтобы смазанные, расплывчатые изображения выжглись на сетчатке. От одной лишь мысли о том, насколько сложнее было бы находиться рядом с Тушенцовым, если бы он в подробностях изучил представшее перед ним зрелище, его затошнило от стыда.              — Блять… — Данила выпрямился, стараясь взять себя в руки. — И что я там должен был рассмотреть? — спросил он, не скрывая возмущения.              — Экспозицию, я хуй знает. Высокое разрешение, HD, — не контролируя громкость голоса, нашёлся Тушенцов. Кашин чуть не кинулся закрывать ему рот ладонью — настолько сильно смущался его слов. Смущался не только их сути, но и искренней эмоции за ними: Даня заметил, что к середине фразы Руслан говорил чуть в нос, как если бы сдерживал слёзы. Но не находил иного тому подтверждения.              Это значило, что Тушенцов не раз обдумывал подобную вероятность. Представлял, как Даня раз за разом просматривал кадры. Изучал «скрытую» сторону личности Руслана — интимную, не предназначенную ни для чьих и, в особенности его, глаз. От этого на душе стало мерзко. Ничего, никогда не изменило бы отношения Тушенцова к нему. Тем более теперь. Клеймо, которым наградил его староста, жглось и не стиралось. И вполне вероятно, останется с Даней на всю жизнь, даже когда Руслан станет далёким, постыдным воспоминанием.              — Закрыли тему. Тебя не касается, — пытаясь продолжить путь, отрезал Данила.              — Меня не касается?              Кашин в раздражении возвёл глаза к небу и, пересилив себя, развернулся к Руслану. Они стояли посреди тротуара, друг напротив друга, прямо под чьими-то оставленными на проветривание окнами. Казавшееся удобным опьянение Тушенцова на деле стало только большей проблемой. Руслан явно не намеревался снижать накал, и, отвыкший от этого напора, Данила сам забыл, что мог прекратить разговор в одночасье.              — Я тебя фоткал или че? — уставшим, возмущённым голосом спросил он.              Вопрос явно поставил Тушенцова в тупик. Лицо Руслана чуть расслабилось, а в глазах слегка прояснилось. Он пялился на Данилу с едва различимой растерянностью, и его взгляд опускался всё ниже, пока не остановился в задумчивости.              — Нет… — с каким-то необозначившимся вопросом в интонации ответил он, вновь поднимая голову.              Непонятное настроение, с которым прозвучало это загадочное «нет», смутило Данилу. Он машинально отступил на шаг, тщетно пытаясь уловить изменение, проскользнувшее в чужом лице. Но не приходил ни к чему конкретному. Всё это было… странным.              — Ну вот и… не говори об этом… — в последний раз осторожно осматривая Руслана, попросил — именно попросил — он его.              И, не дождавшись пререканий, медленно двинулся дальше. Не понимая, хотел ли, чтобы Руслан обязательно пошёл следом или чтобы остался стоять на месте, пока Кашин окончательно не потеряется из вида.               Но тот, чуть помедлив, всё же снова догнал его. Никогда ещё повседневная прогулка от школы до дома, занимавшая от силы минут двадцать, не казалась Дане такой долгой.              Видимо, Руслан, несмотря на своё состояние, всё же внял его просьбе и не стал продолжать этот мучительный — как выяснилось, для них обоих — диалог. Даниле хотелось бы, чтобы прежде давившее на нервы молчание продолжалось вплоть до самого конца маршрута; он осторожно, делая вид, будто поправляет воротник куртки, коснулся своей щеки. И удивился, почувствовав, как же сильно горит лицо. К счастью, потёмки двора, в который они заворачивали, надёжно укрывали его смущение от Тушенцова.              На своём не слишком продолжительном пути им ещё ни разу не попался ни один прохожий. Улицы замерли, будто они с Русланом случайно вошли во временную петлю: всё те же дома, знакомые Кашину с детства закоулки, остатки признаков жизни — припаркованные машины, свет в окнах. Но, кроме них, никого. Снег продолжал медленно падать, оседая на Даниной одежде, на волосах; холодные капли собирались меж прядей, напоминая, что это, всё же, реальность, а не затянувшийся, нелогичный, слишком волнующий сон.              И Руслан до сих пор шёл рядом. Не говоря ни слова, умудряясь, тем не менее, перетягивать всё внимание Данилы на себя. Заставляя Кашина прислушиваться к каждому звуку, к частоте его шагов. Обращать внимание на то, как сбивчиво вздымались облака пара, выдыхаемые им в воздух.              — И почему…              Снова молчание. Даня даже боялся представить, что могло последовать дальше. Хоть он и попросил Руслана остановиться — даже не потребовал, — снова прервать его Кашин почему-то не спешил.              — …почему не надо говорить об этом? — спросил, наконец, Тушенцов.              На этот раз формулировка вопроса всё же была подобрана аккуратнее. Огибающе, более расплывчато. Ответ, тем не менее, не спешил находиться сразу; Даня просто не мог предположить, в какой ситуации он мог разговаривать об «этом» с Русланом.              Но тогда чем они занимались сейчас?..              — Я тебе кто, чтоб об этом разговаривать?              Когда-то, по ощущениям, давно, сам Тушенцов задавал ему подобный вопрос. Было приятно ввернуть его обратно адресату. Настолько, что у Дани сложилось впечатление, будто бы он уже долго хотел это сделать. Но до сих пор не решался. Раз уж Руслан беспардонно продолжал ступать в стезю откровений, Данила заслуживал услышать от него правду. Чтобы Тушенцов хотя бы раз честно — не в мимике, не в жестах или выражении лица, — а прямо выразил то, что думал всё это время. И сказал Дане в лицо: «никто». «Ничтожество». «Тот, кого я ненавижу с самого начала».              Кашин продолжал идти вперёд, едва ли замечая, что теперь они с Русланом шли почти бок о бок, подстроившись под общий темп ходьбы, не отставая друг от друга. И Данила, поведя плечом в мимолётном желании стряхнуть с себя тягучие, кружившие на манер воронки мысли, едва не задел Тушенцова.              Рядом послышался глубокий, тяжёлый вздох — в нём буквально чувствовалась скопившаяся, уже залежалая усталость.       По какой-то причине Кашину всё же хотелось слышать, что же он скажет. Именно сейчас. И именно здесь, а не в стенах классной комнаты или посреди школьного коридора.              — Друг. Настоящий… — последовал тихий ответ.              Даня не смог удержаться от вздоха: такого же уставшего, протяжного. Удивительно, что после настолько откровенно язвительного упрёка он не чувствовал ни капли агрессии. Раздражение, появлявшееся почти при каждой коммуникации с Русланом, теперь едва-едва мелькало и походило больше на тихий, фоновый шум. Ярче звучало смятение. В слишком уж знакомых, дисгармоничных полутонах.              Встречный вопрос вырвался у него непроизвольно:              — Часто с друзьями о таком разговариваешь?              Даня слишком запоздало понял, в какой нервной интонации выпалил эти слова. И только потом осознал, что, по сути, просто иначе переформулировал то, что спрашивал уже дважды. Будто не мог перестать продавливать эту тему, избегал говорить напрямую, касаться того, что могло вызвать у него хоть толику жалости. И всё равно хотел знать. Даже не понимая, зачем.       — До этого — никогда.       Смысл происходящего окончательно ускользнул от Данилы. И, если Руслан наверняка воспринимал всё через замутнённую призму опьянения, то у него не было такой привилегии. Или оправдания. Он не успевал полноценно обдумывать — или до конца понимать — этот льющийся безо всяких преград поток. Настолько быстро, милисекундно — попробуй, зацепись — произнесённые Русланом слова вверчивались в сознание. Даже сонливость сошла на нет — настолько сильно происходящее походило на дереализацию, что Кашин на полном серьёзе засомневался. Может, он всё же уснул ещё там, в физкультурном зале, наконец, остановив все механизмы самозащиты, забыв, что ему нужно было поддерживать шаткий фасад собранности?..       Но нет: отблески рассеянного света бликали на мокром пуховике Тушенцова, как бы напоминая, что Данила успел сделать на протяжении бесконечно долгого «сегодня». Идя достаточно близко к Руслану, Кашин мог улавливать шлейф перегара — значит, и всё, что было вечером, тоже реально.       — Куда ты меня ведёшь?       — В смысле?.. — спросил Даня, удивившись этому странному подбору слов. Никуда «вести» Тушенцова он не планировал. И не хотел.       — Ну… — Руслан прервался, звучно набирая воздуха в лёгкие. И как-то отстранённо, без какого-либо прежнего напора, заметил: — Мы дом мой прошли.       Кашин моментально остановился, не уверенный, что правильно расслышал. И поражённый мыслью о том, что всё то время, пока они шли, Тушенцов готов был следовать за ним в неизвестном направлении. Ночью, задолго после окончания уроков. Данила не должен был удивиться — в конце концов, Руслан не имел возможности отказать. Но всё же…       — А я откуда знаю, где ты живёшь? — возмутился он. — Че ты молчал?       Они встали посередине длинной асфальтовой дорожки, огибающей то, что когда-то, по всей видимости, было большой клумбой. Никто из них не проронил ни слова. Странно, по-глупому замерев, они смотрели друг на дружку, словно ожидая, что случится дальше, — скорее, что ещё могло случиться. Судя по тому, что Руслан как будто бы и не собирался просто развернуться и уйти, затерявшись в густоте ночных теней, всё-таки до прощания — пусть и без произнесённых вслух «пока» — было ещё далеко.       И Тушенцов всем видом демонстрировал нежелание дать этому вечеру закончиться — как будто бы он в принципе был способен удержать Данилу. На деле же ничто не мешало Кашину, он мог идти, куда хочется. Хоть сейчас. Хоть через пару минут.       — У тебя есть ещё сигарета?       На мгновение Даня словно забыл, что вообще курит — несмотря на то, что буквально ощущал пальцами немного помятую пачку в кармане. Руслан спросил его об этом так буднично, так просто, будто… будто разговаривал сейчас не с Данилой, а с кем-то другим. И, что удивительнее, Кашин ни разу не слышал, чтоб Тушенцов обращался в такой интонации к своим друзьям или к одноклассникам. Он не мог охарактеризовать подобный тон и оттого ещё сильнее терял связь с реальностью.       Едва чувствуя свои пальцы, уже давно успевшие согреться в карманах куртки, Данила выудил пачку: «Корона», жёлтая упаковка, название, отпечатанное шрифтом с засечками. На этой неделе у него хватило денег только на дешёвенькую марку — еле нашёл киоск, в котором она продавалась всего за пятьдесят рублей. Сигарет было достаточно, чтобы стрельнуть даже не одну, а парочку.       Но почему он должен? И, более того, должен что-то именно Руслану? Даня находил достаточно причин, чтобы не давать ему совершенно ни-че-го, пусть и одну, не самую хорошую, сигарету.       Но пачка уже на виду, в его руках — слегка блестящие остатки обёртки, открытая крышка, резковатый, свойственный табаку запах, уже давно «отпечатавшийся» на Даниных пальцах.       Так просто было сказать «нет». Или достать сигареты, продемонстрировать почти полный набор из восемнадцати штук и произнести самодовольное, бескомпромиссное «обойдёшься».       Руслан издевался над ним. С самого начала, почти с первого дня. И сейчас Даня делился с ним сигаретой, аккуратно держа её в пальцах, отчётливо ощущая, что, если не будет излишне осторожничать, то вполне может нечаянно уронить её в снег. Не из желания позлорадствовать, а от странной скованности в ладони — она казалась угловатой, какой-то не слишком подвижной, словно ему нужно было прилагать дополнительные усилия, чтобы контролировать каждое, даже совсем малое, движение.       Тушенцов сначала удивлённо перевёл взгляд на его кисть — не верил, что Кашин поделится, и всё равно попросил?       Только когда Руслан не слишком ловко выцепил у него сигарету, Данила вдруг вспомнил:       — Зажигалки же нет.       Тушенцов медленно, не спуская лямок рюкзака с плеч и даже не оборачиваясь, одной рукой нащупал боковой карман, не закрывающийся на замок. И, смотря Дане в глаза, вытащил оттуда зажигалку. Прикурил сигарету, неглубоко затянулся, выдохнул дым в сторону. Продолжая смотреть Кашину в лицо, будто бы спрашивая:       «Скажешь что-нибудь?»       Данила ничего не сказал. И так подозревал… нет, доподлинно знал, что Руслан им брезговал. Но, видимо, не настолько, чтобы попросить его сигареты. Судя по едва ли довольному выражению — чуть хмурящиеся брови, поджатые губы, — Тушенцову не нравился их вкус. Он и курил почти не в затяг, что было большой ошибкой, Даня знал по опыту. Так смола ещё тяжелее оседала во рту, на языке и проникала в носоглотку во всей своей богатой, неприятной вкусовой палитре.       Странно было ощущать этот привычный запах не на себе — он будто бы и слышался теперь по-другому. При том, что сам Данила не закурил, спрятал пачку и остался стоять. Наблюдая за тем, как Тушенцов затягивался его сигаретой, то поднося её ко рту, то пристально рассматривая, едва поворачивая в пальцах.       — Ты домой собираешься?       Даня спросил это из искреннего интереса. Руслан же мог покурить по пути. Ему необязательно было стоять здесь, в своём до сих пор влажном пуховике и в вымокших до нитки кедах. Даже сам Кашин уже начал немного подмерзать и вжимать шею в горловину куртки, лишь бы не дать дрожи стать заметнее.       — Докурю и пойду.       Дым взвился в воздух и из-за отсутствия ветра случайно попал Руслану в глаза; тот усиленно смаргивал влагу и, видимо, перебарывая отвращение, делал долгую тяжку. Глубокий выдох, снова в сторону.       — А ты че не идёшь?       «Не знаю», — хотел бы совсем по-простому ответить Кашин. Курить ему не хотелось. Идти домой прямо сейчас — тоже. А чего именно он ждал, топчась здесь, сказать было трудно, потому что, может, и ждать-то было совсем нечего. Поэтому Даня не ответил, позволив тишине вновь зазвучать. Но теперь уже не давяще, не довлеюще, а тревожно. Почему именно тревожно?..       Руслан не смог добить «Корону» до конца и, помучавшись, всё-таки сдался — выкинул наполовину скуренный бычок в ближайший сугроб то ли снега, то ли льда. Даня еле подавил усмешку. Едва ли стоило гордиться такой мелкой, заурядной подлостью. А он всё равно гордился, самую малость. Хотя бы потому, что видел, как Тушенцов боролся с желанием сплюнуть вязкую слюну на асфальт.       — Ну, — сипло сказал он, — я пошёл.       — Иди.       Руслан даже не шелохнулся. Остался стоять. И пару секунд рассматривал Данилу своими не до конца высохшими, поблёскивающими глазами, отражающими рассеянный уличный свет. Снег падал неестественно медленно, чуть ли не против законов гравитации; мерцающие хлопья оседали у Тушенцова в волосах, переливались пару мгновений, прежде чем растаять, превратиться в капли, впитаться в слегка растрепавшиеся пряди. Даня вдруг заметил, что запоминает это. Только не понимал, зачем.       Руслан аккуратно развернулся, стараясь уже в третий раз не поскользнуться на обледеневшей дороге, и побрёл назад к знакомому, приевшемуся маршруту. Он отчётливо чувствовал резкий запах табака, тянущийся за ним шлейфом и не спешивший выветриваться. Прежде чем Тушенцов объявится на пороге квартиры, ему предстояло навернуть кружок-другой. Мама навряд ли бодрствовала, но Руслан не хотел бездумно рисковать, тем более, что никогда себе этого не позволял даже пьяным.       Спешная, сбивчивая — уже одиночная — прогулка могла не только помочь выветрить сигаретный дым с его одежды, но и хоть сколько-нибудь упорядочить хаос в мыслях. Руслан не трезвел, несмотря на холод. Шёл, плутая во дворах, сжимая ладони в карманах и расковыривая кожу на больших пальцах. Ничего похожего на порядок сообразить не получалось, становилось только хуже; смятённые свежими событиями впечатления от прошедшего утра, дня и начала вечера вспоминались по кусочкам, формируя сложенный, подходящий по всем пазам прямоугольный пазл. Только каждая деталь была из разных наборов — целостность будто бы была, и будто бы напрочь отсутствовала.       Он с удивлением обнаружил, что больше не жалел о том, что пил сегодня. Несмотря на то, что уже несколько раз успел укорить себя за это. Больше корить себя не хотелось хотя бы потому, что чувство вседозволенности, пришедшее вместе с опрокинутой водкой, позволило ему ненадолго, но всё же ощутить, как закупоренные чувства, подавляемые им до такой степени, что, ещё немного, и они лопнут, как вакуумный пакет от излишка давления, наконец нашли выход. И, раз уж их больше не было, у него освободилось место для новых «впечатлений», которые постигнет точно такая же участь.       Два раза. Два раза Руслан не мог, а в один из них попросту не стал, следить за языком. И оба раза ему это позволили.

***

      Проникнув в собственную квартиру — на цыпочках, мягко-мягко прикрыв дверь, — Руслан сначала машинально потянулся к выключателю. Но понял, что свет точечных светильников натяжного потолка проникнет в приоткрытую дверь маминой спальни. Она не имела обыкновения страдать от бессонницы в отсутствие сына, поэтому, совершенно точно уснувшая, не обрадуется неожиданному пробуждению.       Он стягивал намокшие вансы с неуклюжей медлительностью, еле удерживая равновесие на одной ноге. То и дело заваливался назад, шуршал одеждой и сипло дышал от напряжения в тишину квартиры. Сотовый пришлось уложить на полку прихожей и свет фонарика, направленный вверх, едва приносил пользу. Уже засовывая обувь в отведённое Руслану отделение тумбы, сетуя на слякоть, он смятённо замер и прокрутил повисший в руке кед. Сегодняшним утром он совершенно точно добирался до школы в нагретых электросушилкой «тимберлендах» и, переобувшись в сменку, благополучно оставил их в школе.       Он сокрушённо вздохнул и решил простить себе эту оплошность: с учётом всего, что свалилось на него в одночасье, он имел право на рассеянность.       Собственная неповоротливость раздражала его весь путь до ванной. Руслан чуть не снёс подставку для щёток и заляпал рубашку зубной пастой, пока, преодолевая лень, умывался. Усталость давила на плечи, его непрерывно тянуло к полу, но лечь в постель, минуя душ, он бы не смог. Поэтому всё же забрался в ванну, стукаясь коленками о бортики, и наскоро вымылся. Первые брызги горячей воды взбодрили его. Окоченевшие пальцы пощипывали, согреваясь, а грудь сдавило от пара. Но уже через пару минут, разомлевший, Руслан замер, направив поток на опущенные плечи и запрокинув голову.       Он определённо не протрезвел. Хотелось растаять в щекотных струях воды, хотелось больше не открывать глаз, хотелось выбраться из этого нерассеиваемого флёра, просачивающегося сквозь толстые стены многоэтажного дома и фанерную дверь ванной с морозной улицы. Руслан понимал, что пьян. Понимал, что это состояние форсировано градусом в его организме и бесследно выветрится через пару часов. Но не понимал, почему даже сейчас, стоя под горячим душем в своей квартире, в слепящем жёлтом свете, среди до скучного знакомой мебели не мог вернуться в норму.       Упав на расправленную постель — диван звучно скрипнул под его весом — Руслан не ощутил сонливость, преследовавшую его минутами раньше. Он обнял скрученное одеяло и потёрся щекой о подушку, чувствуя кожей прохладу хлопковой наволочки. Дышалось легко и спокойно: воздух наполнял грудь в избытке, едва не даря ощущение невесомости. Это казалось нелогичным и надуманным до той степени, когда организм выдаёт желаемое за действительное. Но Руслан был благодарен, даже если это всего лишь шутка психосоматики.       Тогда почему же сон всё равно не шёл? Тушенцов поелозил в кровати, плотнее обнимая ногами мягкое одеяло, и почувствовал, как слабость сковала икры. Вместе с тем брови непроизвольно нахмурились, а рот приоткрылся в сдержанном выдохе.       Он переместил ноги, чуть перекатываясь на живот в поисках этого же ощущения. И, наконец, понял, почему не мог уснуть.       За весь этот казавшийся вечным — а на деле недельный — период он так ни разу и не смог прикоснуться к себе. Руслан прекрасно понимал свой организм и его естественные потребности. Или не совсем естественные… но точно регулярные.       Повышенное либидо шло в комплекте с не принятыми в нормальном обществе влечениями, ухудшая его и без того не слишком насыщенную личную жизнь. Но с тех пор, как он вынужденно разделил самые интимные свидетельства его желаний с Кашиным, тот, казалось, продолжал следить за ним вездесущими внимательными глазами, даже когда Руслан был один.       Его пробирала дрожь каждый раз, когда он оставался голым; каждый раз, когда сквозь слёзы сжимал в руках вялый член в попытках избавиться от надуманного присутствия. Вспоминал фотографии, сделанные Артёмом, вспоминал своё лишённое всякого бесстыдства лицо и поволочные, полные наслаждения глаза. И хотел раздавить себе голову, лишь бы не думать о том, что Кашин мог наблюдать то же, что видел — и испытывал — он сам.       Сегодня всё было иначе. Сдавленные против плотно скрученного одеяла бёдра каменели от напряжения. Развеявший свербящую паранойю алкоголь, в дополнение к этому высвободил подавленное либидо — Руслану было настолько плевать на реальность, отрезанную от него плотно закрытыми веками, ведь за ними — вспышки вполне определённых фантазий. А ниже — втягивающийся от возбуждения живот и непроизвольно двигающиеся взад-вперед бёдра.       Руслан перевернулся на спину и нащупал рукой телефон, удобнее устраиваясь на подушке. Согнутые в коленях ноги разъехались в стороны, когда он торопливо набирал в поисковике название засмотренного годами видео. Пока два раза подряд проигрывалась назойливая реклама казино, Руслан уже просунул руку за резинку домашних шорт и уместил горячую ладонь на твердеющем члене, сминая и поглаживая.       Стоило ему пролистнуть часовое видео к середине — моменту, который особенно ему нравился и который он мог просматривать снова и снова до самого оргазма — раздался громкий стон одного из актёров. Руслан торопливо убавил звук до нуля и взволнованно обернулся на стену, будто мог проверить, не проснулась ли мама, сквозь неё.       Он и так знал наизусть, в какие моменты разложенный на офисном столе худой парень кричал особенно громко; когда хрипел, намеренно не стирая стекающую с уголка рта слюну, пока в него вбивался спереди ещё один подкачанный «коллега»; а когда просил не останавливаться на ломанном английском, шире разводя покрасневшие от хлопков ягодицы.       Руслан удерживал зажатый в руке телефон на весу, стараясь не упустить из вида ни одной детали, пока глаза норовили закатиться под полуопущенные веки. К тому же, интересующий его отрезок порно длился не так долго, и он не мог позволить себе невнимательность. Тушенцов несильно вдавил подушечку большого пальца в полностью открывшуюся головку и стянул крайнюю плоть кверху, имитируя фрикции. Парень на видео, неизменно занимающий большую часть кадра, как-то пьяно улыбался, чуть высовывая язык, — послушно дожидаясь, когда партнёр перестанет дразниться и снова заполнит его рот. Сам он при этом трясся от грубых толчков актёра, занявшего позицию сзади.       Хриплый стон просочился в неровный выдох, и Тушенцов сжал губы в полоску, кусая их изнутри. Он то и дело проезжался спиной по простыни, вдавливая в них ягодицы, пока рука проходилась по члену, размазывая капли предэякулята по всей длине. На тусклом экране телефона главный актёр как раз запрокинул голову не без помощи накрепко вцепившихся в его волосы пальцев и теперь изгибался с впечатляющей податливостью, пока в него ускоренно вбивались сзади. Руслан рывком притянул ладонь ко рту и, вдавливая её в губы с излишней силой, принялся старательно, мокро вылизывать. Солоноватый привкус собственного возбуждения оседал на ослабшем, казавшемся тяжёлым языке, и он торопливо вернул увлажнённую руку на член. Пальцы теперь беспрепятственно скользили по коже и Руслан, наконец, забылся окончательно, настраиваясь на нужный темп.       Ему едва удавалось открывать глаза, чтобы снова сосредоточиться на видео, — за то время, пока он удовлетворял себя с характерными хлюпающими звукам, везучий парень в порно сменил партнёров, а предыдущие стояли рядом, надрачивая на происходящее. В кадр почти не попадали их лица, но в этом и не было нужды — Руслану вполне хватало пассива, на чьём месте он представлял себя, окончательно забывшегося и потерявшегося в ощущениях.       Телефон выскользнул из расслабившейся руки, когда мышцы начало схватывать характерным спазмом. Руслан близился к оргазму, хотя короткий, интересующий его промежуток видео, не успел закончиться. Он дотянулся свободной рукой до поджимающихся ягодиц и вдавил короткие ногти в кожу, стягивая её к переду.       Тушенцов непроизвольно поднял вытянувшееся в струну туловище над диваном и, едва успев накрыть головку рукой, кончил.       Отяжелевшая голова утонула в подушке. Руслан часто и неровно дышал, приходя в себя, пока актёры на светящемся экране телефона только-только вошли во вкус. Тушенцов утёр взмокший лоб свободной рукой и сглотнул вязкую, кислую слюну. Липкая сперма быстро подсыхала на коже, а он никак не мог заставить себя поднять разомлевшее тело с постели.       И всё-таки ему это было нужно. Пускай блаженство и неумолимо выветривалось, дразняще, короткими волнами, в голове было по-приятному пусто. Тихо. Он слушал только свои ощущения, а не набат пессимистичных предречений, пока из открытого окна доносились звуки изредка проезжающих по двору машин и завывания поднявшегося ветра.       Лишь осознав, что вот-вот уснёт, донельзя вымотанный оргазмом и вернувшейся разом тяжестью всего дня, он грузно сполз с кровати и добрался до ванной, где, стараясь не издавать лишнего шума, отмыл испачканную руку и вернулся в постель. Привычная неловкость от мысли о всё еще спавшей в соседней комнате мамы покинула его, стоило ему вновь закутаться в одеяло. Пусть он замёрзнет к утру — добраться ещё и до окна уже не мог. Слишком приятной была перспектива крепко, едва соприкоснувшись с подушкой, уснуть.

***

      Руслан проснулся нехотя, сопротивляясь. Ему было слишком твёрдо, слишком холодно, слишком неудобно. И веки почему-то не разлеплялись — тяжёлые, неподъёмные, будто сдавливаемые насильно. Он не с первой попытки смог, наконец, приоткрыть глаза; пространство перед ним замедленно, неторопливо начинало обретать чёткость, полниться узнаваемыми очертаниями. Но перспектива, с которой Тушенцов вынужден был разглядывать комнату — теперь Руслан понял, что всё же находится в комнате — то и дело становилась то ближе, то дальше, будто что-то подталкивало его, мешая оставаться на одном месте. Это не вызывало в нём дискомфорта, да и пока что — ничего не вызывало. Ощущения приходили постепенно, будто он очнулся от долгой сенсорной депривации и заново учился чувствовать, шаг за шагом.       Вокруг него ширилась, не имея определённых границ, классная комната: портреты нераспознаваемых научных деятелей, таблица элементов, доска, разрисованная латинскими буквами. И, парадоксально, широкие, высокие окна до потолков, мячи, баскетбольное кольцо на стене. Под ногами — и ламинат, и деревянный настил. А впереди — три ряда парт, уходящих далеко за его поле зрения, прямиком за горизонт. Столы развёрнуты не вдоль, а поперёк; стульев, казалось бы, нужных для проведения занятий, не было и в помине.       Руслан не нашёл в этом ничего необычного, только мысленно отметил один лишь сухой факт: он — в школе. Тушенцов и так проводил там значительную часть своего времени, потому не чувствовал нужды слишком долго зацикливаться на этом.       И всё же, что разбудило его изначально?.. Холодно, неудобно. Твёрдо. Собственное тело, до этого момента полностью игнорируемое им, посылало сигналы к нервным окончаниям, но и те доходили едва-едва, будто заглушённые чем-то. Первое, что, наконец, полноценно достигло Руслана — прохлада твёрдой поверхности, на которой находилась его оголённая грудь. Он позволил взгляду сместиться чуть вниз: Тушенцов лежал вдоль парты. Его кожа, пока что словно чужая, силиконовая, но очень горячая, липла к дереву. Левая рука, вытянутая вперёд чуть ли не до выверта плечевого сустава, крепко цеплялась пальцами за край стола. Для того, чтобы удерживать равновесие и не упасть. Но зачем ему нужно было хвататься хоть за что-то, Руслан ещё не понимал.       Твёрдое, целенаправленное прикосновение к позвоночнику. На его спине — чья-то сильная рука, придавливающая его к поверхности так, что возможности сдвинуться как будто бы больше не было. Напор — ощутимый, дискомфортный. Неудобный. Чья-то ладонь надавила ещё сильнее, живот резко упёрся в столешницу, воздух выбился из лёгких. Руслан испустил непроизвольный, глухой выдох. И испытал призрачное чувство дежавю, будто подобное происходило с ним не так давно, но совершенно в других обстоятельствах.       Тушенцов, до этого уверенный, что слух у него отсутствовал, вдруг начал различать звуки. В частности — чьё-то тихое сопение. Не над ухом, где он ожидал его услышать, а где-то выше. И сопение это почему-то казалось смутно знакомым, звуком, который ему приходилось слышать неоднократно, чуть ли не каждый день.       Руслана резко вытолкнуло вперёд всем телом — ноги, до этого будто державшие на автоматизме, моментально напряглись. И до него донёсся, словно со стороны, его собственный вскрик. Короткий, задушенный. Подобный он мог издать только в одном случае — в этом крике Тушенцов слышал те оттенки, те эмоции, которые хотел бы испытывать намного чаще, но очень долгое время не мог себе этого позволить.       Он попытался обернуться, только для того, чтобы понять, что не в силах сдвинуться. Шею сковало, и Руслан способен был смотреть лишь перед собой. Оттого сильнее пронизывали запоздавшие, вносящие полную ясность в происходящее с ним, ощущения.       Тушенцов не просто лежал на парте, его согнули, придавливая к ней. Руки невидимого партнёра удерживали Руслана, одна — на крестце, вторая — на ягодице. Пальцы сминали кожу, фиксируя его тело для полного удобства. Размеренный, слишком удачно подобранный ритм, — настолько, что приятно было от каждого глубокого проникновения. Тепло чужого тела, плотно прижатого к его собственному: бёдра партнёра при каждом размашистом толчке прижимались так сильно, что в реальности, наверное, испытать подобное ощущение было просто невозможно…       Точно. Руслана внезапно осенило. Он не проснулся. Такого просто не могло быть. Это сон.       Стоило вспышке озарения промелькнуть в его затуманенном сознании, как все остальные вопросы испарились. Неважно. Всё неважно. Кроме того, что его, пусть и во сне, трахали — глубоко, хорошо, так, как ему нравилось.       Осознав себя в этом сценарии, услужливо подкинутым его подсознанием, Руслан окончательно выпустил из — обычно чуть ли не стальной — хватки все рычаги контроля: ноги чуть расслабились, колени подогнулись. Хватая ртом воздух, не успевая надышаться, Тушенцов наконец простонал во всю силу, именно так, как хотел и как делал всегда — словно этот стон из него вытаскивали постепенно, сначала тихо, протяжно, а потом всё громче, набирая амплитуду. Чтобы было слышно всем и каждому, чтобы ограничения, которые ему пришлось навесить на себя, рассыпались вдребезги не просто на осколки, а в стеклянную пыль.       Рука невидимого партнёра, до этого вдавливающая пальцы в его поясницу, сместилась выше, одной лишь ладонью втискивающаяся в позвоночник. Руслан знал — почему-то точно знал, — что сейчас эта рука упрётся в шею, чтобы сжать её, затруднить и без того едва урываемую им возможность вдохнуть. И ему хотелось бы этого. Но больше хотелось другого: он запрокинул свою руку за спину, выцепил ладонь незнакомца, крепко переплетая их пальцы, сжимая, как ему казалось, до боли. Такой сильной, что в реальности был не способен причинить её чисто физически.       Парта под ним опасно шаталась от каждого движения, но звучала аритмично, совсем не совпадая с заданным темпом. Прощупывая внутреннюю часть ладони человека, который будто знал наперёд, что именно сделать, чтобы Руслан не успевал даже связанно думать, Тушенцову всё же хотелось знать, почему его партнёр подозрительно тих. Ему нравилась громкость — и в себе, и в других. Только этот элемент выбивался из идеального сценария, но не настолько, чтобы перестать получать удовольствие.       И, будто вторя его блёклому интересу, сопение, до этого тихое и слышимое лишь потому, что Руслан намеренно выискивал звуки вокруг себя, стало громче. Узнаваемее вплоть до подозрительного. Но отвлекаться Тушенцов не планировал. Зачем, если он только-только собирался протянуть свободную руку и подрочить себе, но, на пробу сдвинув локоть, понял, что в этом не было нужды? Руслан мог кончить и так, даже не прикоснувшись к члену, — редкость, которой в реальной жизни достигали единицы. И вдобавок его партнёр вдруг простонал. Один раз, второй. Едва слышимо, Тушенцов почти не улавливал его стоны, настолько сипло они звучали — голосовые связки пропускали воздух, почти не смыкаясь.       Руслан не заметил момент, когда развёл ноги шире — ещё шире — позволяя проникать в него глубже. И сам начал насаживаться на член, подаваясь назад, чтобы прильнуть плотнее — ещё плотнее — к чужому паху. В самом начале, когда происходящее не до конца достигало его спутанного сознания, ему казалось, что он не чувствовал ничего. Теперь же Тушенцов не мог переварить даже толику того эмоционального напора, стимулировавшего самые уязвимые точки — пусть и лишь во сне. Он захлёбывался, теряя на долгие, желанные до злости, до боли минуты ощущение собственного «я». И разрывался между тем, чтобы это никогда не заканчивалось, чтобы он потерял способность ощущать себя окончательно, растворившись, и тем, чтобы наконец-таки кончить.       И выбрать что-то одно было просто невозможно. Поэтому Руслан опустил голову, позволив ей свисать с края парты — хотя прежде думал, что просто не мог этого сделать. Поддавшись внезапному импульсу, он дёрнул забранную в крепкую хватку руку незнакомца на себя, чтобы восполнить потребность в ощущении присутствия. Хотелось чувствовать ещё. Ещё немного. Пока он не насытиться — ещё плотнее, ещё ближе, ещё откровеннее.       Его партнёр был не готов и от неожиданности, выпустив стон громче, чем прежде, навалился на Тушенцова большей частью веса своего тела. Руслан понял по вибрации, прокатившейся по столешнице, что тот схватился правой рукой за парту, стабилизируя равновесие и подстраиваясь под изменившееся положение.       Тушенцов держал веки закрытыми, полностью сосредоточившись на зарождающемся, стремительно подступающем чувстве оргазма. От слишком сильного толчка, сдвинувшего его корпус с парты настолько, что голова провисла совсем уж низко, Руслан — от чистой неожиданности — распахнул глаза. Его взгляд — затуманенный, мыльный, почти не различающий зыбких очертаний декораций вокруг.       И оттого чётче в этом непрорисованном, будто начертанном второпях школьном кабинете выделялась деталь слишком реальная, чёткая, самая различимая. Чужая ладонь, схватившаяся за край стола. Широкая, светлая. С контрастирующими на коже буквами и улыбающимся черепом — не кляксы, а детальные рисунки, словно смотревшие на Руслана в ответ.       Он знал, кто носил на правой руке эти татуировки. И теперь знал, кто сейчас был над ним, чьи руки касались его, кто всё это время позволял себе прогибать Руслана посреди класса. Кто лицезрел с самой удобной позиции, буквально с первых рядов, откровеннейшую, бесконтрольную — жаждущую — сторону личности Тушенцова.       Тело застыло; отголоски предшествующих ощущений всё ещё циркулировали сквозь него. Руслана перевернули лицом к себе одним быстрым движением, обхватив за талию, а потом — за плечо. Лопатки упёрлись в дерево, почти соприкоснулись, напрягшись от леденящего ужаса. И он хотел бы сопротивляться — только этого Тушенцов и хотел. Отпихнуть, выползти из-под прижимающего к поверхности тела, оказаться как можно дальше, где угодно, лишь бы не здесь. Но конечности не слушались: ватные, словно весь он был соткан из неплотно набитого синтепона, руки и ноги не подчинялись страху, отказываясь реагировать. Слабость, растекающаяся по мышцам, была сравнима разве что с самой сильной, почти летальной дозой интоксикации.       А над ним нависало раскрасневшееся лицо Кашина — непривычное выражение, которое Руслан смог лицезреть только единожды. Руки Данилы упирались по обе стороны от плеч Тушенцова, напряжённые, белёсые, больше не предпринимающие попыток прикоснуться к его телу. Но, смотря прямо в глаза, Кашин продолжал двигаться всё в том же невыносимом, бескомпромиссном ритме. Как Руслан и хотел — ещё плотнее. Ещё быстрее.       Ему пришлось совершить почти невозможное, титаническое усилие, чтобы поднять голову и удерживать её на весу. Для того, чтобы ни в коем случае не позволить зрительному контакту разорваться, не отвести глаза первым. Словно поэтапно, сначала кости, потом мышцы, следом сухожилия, а в самом конце кожа, руки начинали снова обретать чувствительность, поддаваться контролю. И он не сжал ладони в кулаки, чтобы нанести удар — или хотя бы пощёчину, — не отпихнул Данилу от себя, не попытался отодвинуться, упираясь о парту, свалиться со стола, лишь бы прервать происходящее.       Руслан вытянул руки вперёд едва ли не до хруста. Вложив в этот жест всё, что он взаправду хотел — почему до сих пор хотел?.. — Тушенцов дотянулся до Данилиных плеч, вцепился в них короткими ногтями. И вжал до предела, до упора, царапая чувствительную кожу, стараясь вонзить пальцы так глубоко, насколько это было возможно. И с удовольствием пронаблюдал, как ярко, многоцветно, чуть ли не всей палитрой красного растекаются по веснушчатой коже длинные, глубокие борозды его ногтей. Такие заметные. И приносящие боль: Кашин громко зашипел, зажмурившись, закрывая глаза, роняя голову на грудь. Продолжая растягивать Руслана, входя всё так же глубоко.       Пальцы, втискивающиеся в кожный покров чуть ли не до крови, уже сводило от силы, с которой их сжимали. А Тушенцов всё не мог остановиться и вёл их ниже вдоль плеч — отметины тянулись вслед за его ногтями. И Руслан уже не чувствовал отвращения. Только переполняющее его тяжёлое, глубокое удовольствие.       Исчерпав последние запасы сил, будто всё, что в нём оставалось, ушло в этот порыв, Тушенцов опустил потяжелевшую, неподъёмную голову на парту, свисая со стола вверх тормашками.       Кабинет окончательно потерял всякую чёткость: теперь он мог видеть только пол и бесконечные парты, сдвинутые, будто кто-то раскидал их с такой лёгкостью, словно они весили не больше пёрышка. Ни окон, ни стен — только пустота, сгущающаяся вокруг, норовившая схлопнуться. И посреди этой кальки, срисованной с реальности, кучковались люди. Они толпились вокруг, образуя плотное кольцо, неразмыкаемый круг. Они говорили — Руслан не мог слышать их голосов. Они смотрели — он не видел их глаз. И они были ему знакомы. Каждый, пусть и пустой силуэт, отзывался внутри отзвуками пережитых вместе воспоминаний. А в центре, прямо перед ним, те, кто был ему ближе всего: крепкая, осанистая фигура, осуждающе сложившая руки на груди, едва сдерживающая злобу; два силуэта — один совсем тонкокостный, растрёпанный, низкорослый, второй — высокий, с нетипичной причёской, проявляющий удивительное чувство такта и призывающий к этому человека рядом с собой. Ближе всего — аккуратно сложенная, напуганная больше всех, разочарованная тень. С длинными волосами, окрашенными в яркий, слепящий глаза цвет.       Все они смотрели на Руслана. И на Кашина, чьего выражения он видеть не мог. Зато представлял вполне себе чётко. Яснее всего. Каждое микроскопическое изменение в мимике — самодовольное, злорадствующее. Торжествующее, доказывающее, наконец, всем свою правоту. Именно Даниле по итогу удалось обесценить его многолетние труды, приравнять тяжёлые, изматывающие попытки маскироваться к бесполезному копошению. Одной наглядной, подробной демонстрацией.       Руслан открыл глаза на резком, плаксивом выдохе. Он лежал на животе, неудобно развернув шею в бок. Заламывая собственные руки, в неуклюжей попытке подняться, он не с первого раза встал на колени, тут же выкидывая ноги в сторону, к холодному от сквозняка полу. Чуть ли не бегом добрался в несколько широких шагов к окну и, схватившись взмокшими руками за пластиковую ручку, с громким скрипучим звуком распахнул его настежь.       Потоки холодного воздуха обдали нёбо — он дышал широко открытым ртом, не в силах разомкнуть зажмурившихся глаз. И всё равно не чувствовал, что кислород проходил в лёгкие, как бы сильно ни высовывался наружу, перегибаясь через подоконник. Руслан держался одной рукой прямо за железные, подмёрзшие створки оконной рамы, а другой — сжимал грязный алюминиевый отлив, растворяя тонкую наледь горячими пальцами.       Уши словно заложило — они горели, а звуки улицы доносились до него будто сквозь плотную пелену свежих, нисколько не слабеющих впечатлений. Бёдра подрагивали, вся нижняя часть тела, от поясницы до задней стороны колен, словно горела, и, лишь окончательно склонившийся над отдалённой высотой нескольких этажей землёй, он понял, что в таком положении омерзительное возбуждение только усиливается.       Тушенцов отлип от вдавливающегося в живот подоконника, словно ошпарившись, и встал посреди комнаты, чувствуя голыми ступнями каждую ворсинку ковра. Он часто, жадно дышал и, силясь удержать равновесие, упёрся ладонями в подогнутые колени. Голова упала вниз, словно шейные позвонки вдруг стали резиновыми. Стоило ему справиться с преувеличенным собственным ужасом приступом тахикардии и приоткрыть привыкшие к темноте глаза, он увидел натянутую постыдным бугром бифлексовую ткань шорт.       Руслан, сморщившись в отвращении, повёл головой и выпрямился, позволив рукам безвольно повиснуть вдоль туловища. Марево сна сходило постепенно, но воспоминания — чёткие, кинематографичные — уже вживились в подкорку. Теперь их не сморгнуть, не выветрить временем, не запрятать за слайдами похожих друг на друга дней.       Тушенцов не понимал, что ему теперь делать. Как он должен поступить после… после такого. Он бездумно сделал несколько шагов по комнате: подошёл к столу, провёл по нему ставшими тряпичными пальцами, прощупал сетчатую обивку компьютерного кресла. Зачем-то схватил телефон и тут же зажмурился от яркости. Смог, наконец, различить время и в раздражении выкинул сотовый на расправленный диван.       В итоге он приземлился в кресло, развернув его ко всё ещё распахнутому окну. Предплечья легли вдоль подлокотников, а спинка стула жалобно скрипнула, откинувшись назад.       Его собственное тело над ним издевалось. Руслан всё ещё чувствовал подушечками пальцев мягкую, податливую кожу; твёрдый, втиснутый меж его разведённых ног пах — бёдрами; бескомпромиссное непрерывное давление — вздрагивающими лопатками.       Ему хотелось то ли выдавить себе глаза — чтобы насмехающиеся, разрастающиеся под веками образы не жгли сетчатку, то ли вызвать необратимый, полный паралич — чтобы тело не воспроизводило весь калейдоскоп сенсорных потрясений одновременно и беспрерывно.       Температура в комнате опустилась до половины уличной. А крепкое, настойчивое возбуждение так и не ослабло. Руслан выдохнул почти снисходительно. Тронул себя на пробу, будто надеясь, что ему это кажется. Но тонкая ткань шорт тут же впитала тепло его ладони, и напряжённый член несколько раз дёрнулся в руке.       Руслан затрясся, беззвучно, сокрушённо смеясь. Эта безрадостная имитация смеха тут же сменилась несколькими звучными, всхлипывающими вздохами сквозь зубы, но глаза оставались сухими. Гнусная шутка подсознания должна была выбить его из колеи, но на деле лишь разозлила.       Если проблема не уходила сама, он вполне мог разобраться с ней. Пара минут унизительной дрочки, и Руслан будет волен уснуть вновь, довольный удачно внушённой себе невозмутимостью.       Рука вновь нырнула под тугую ткань белья. Резинка давила на запястье, но Тушенцов снова и снова оттягивал её напряжённой рукой. Он вспоминал не так давно отсмотренные им кадры — гибкий силуэт принимающего парня, грубые пальцы, сжимающие худые бледные бёдра до красных борозд… Клякса знакомой татуировки материализовалась в воображении, а предплечье безликого актёра покрылось прозрачной россыпью веснушек.       Руслан остановился, в исступлении прикусив щёку. Предпринял мысленное усилие и начал всё заново: действующие лица — исключительно из недавно просмотренного порно. Руки смуглые, без намёка на бледность. Взрослые, а главное — чужие. И снова набрал темп.       Над широко разведёнными ягодицами — крепкий пресс, с читаемыми косыми мышцами живота. Фрикции настойчивые и отрывистые, заполняющие до основания. Ни миллиметра пространства между измученными удовольствием телами. Руслан не мог позволить себе издавать громких звуков, но вот парень в его воображении почти кричал, вторя сосредоточенному сопению партнёра.       Тушенцов резко выдернул руку из шорт и наклонился вперёд. Никакое просмотренное им порно не могло заменить испытанных на себе ощущений — пусть только во сне. Пусть нежелательных, даже пугающих.       Он вдруг понял, что его ненависть к Кашину всё же имела меру — ведь сейчас Руслан ненавидел его больше, чем когда либо. Злился, обвинял без возможности искупления, словно недавний кошмар был новой подлой издёвкой Данилы.       Конечно, это невозможно. А раз так, то винить можно было только собственное подсознание. И, если над ним он не имел особой власти, то над своим воображением — вполне.       Руслан задержал эту мысль в голове: рассмотрел со всех сторон, испробовал хорошенько, прежде чем всерьёз допустить.       Он вновь обхватил член рукой — неуверенно, всё ещё раздумывая. Сделал первое осторожное движение и задержался у основания. То, что он собирался совершить, могло считаться своеобразной местью. Но принять её за единственный, исключающий всё прочее мотив было бы лукавством. А глубокой ночью, в полном одиночестве, за неприступной стеной исключительно мысленных материй стесняться было некого.       Руслан продолжил медленные, намеренно отрывистые движения рукой. Он прокрутил в голове события дня, задерживаясь на особенно ярком, не до конца переваренном им моменте. Данилино запястье, накрепко сжатое в пальцах. Безуспешно подрагивающее в попытках пересилить его одеревенелую хватку. Стиснутая ладонью, тонкая кожа собиралась в едва прощупываемые складки.       Тушенцов расплылся на стуле и в неожиданной торопливости спустил бельё, вынимая из него одну ногу, чтобы упереться пяткой в сидение кресла. Воспоминания всплывали на удивление чётко — так, как он не мог воспроизвести их в течение дня. Он только сейчас уловил даже те детали, которые, казалось, пропустил в моменте: например, то, как Кашин выпустил жалостливый болезненный выдох, когда Руслан импульсивно в него вцепился. Как округлый хрящ лучезапястной косточки вдавился в ладонь Тушенцова; как обвисли бледные пальцы, словно сдавшись ему окончательно.       Он потёрся об обивку макушкой, прижавшись к ней щекой в поисках дополнительных осязательных стимулов. Вздохи выходили шипящие, Руслан насильно смыкал голосовые связки, не позволяя и звуку вырваться из спазмирующего горла.       Вспомнил, как продавилась выцветшая ткань джоггеров под его закостеневшими пальцами, — как податливо смялась кожа бёдер и какие, должно быть, синяки расцвели в этом месте позже. Данила в его воображении вновь безуспешно попытался вырвать всё ещё удерживаемое запястье и лишь болезненно закусил губу, остекленело вглядываясь в столешницу.       Вспомнил, как несуразно бегали блёклые, словно прозрачные глаза в ответ на издевательское — теперь, в его мыслях издевательское — «болит?». Как рдела уязвимая шея с едва колышущимся под кожей кадыком.       Руслан тихо, шёпотом простонал. Всё обретало смысл. Он презирал Кашина. Искренне, всеобъемлюще. Но было что-то ещё. Ведь без этого ужасающего «ещё» он не тешил бы себя мыслями о том, как сжимает бледную шею до хрипа; как ловит растерянный взгляд снизу вверх; как собирает в кулаке растрёпанные рыжие пряди.       Грудь затопило постыдное удовольствие. Руслан несколько раз ударился затылком о спинку кресла и вновь погрузился в овивающие всё его тело мысли. Одних только скованных условностями реальности воспоминаний ему не хватало.       Тушенцов бодрствовал. Он больше не подчинялся воле сновидений — он мог воображать. Всё, что только захочет. Всё, на что хватит бесстыдности.       В его фантазии всё иначе. В его фантазии Данила лежал перед ним, разложившись вдоль парты. Прижимаясь щекой к столешнице, лишь чтобы его лицо — стянутое выражением покорного неудовольствия, послушно-просящее, растерянное — было доступно взгляду Тушенцову. Кашин едва заметно дрожал, нахмурив брови, словно в обиде или непонимании, слегка искривлял губы, плаксиво, но в глазах ни намека на слёзы — только скромная, осторожная мольба.       Руслан не стал утруждать себя подробным продумыванием прелюдий — в воображении он уже вбивался в тело, полностью оголённое, доступное, распластанное перед ним деньрожденческим подарком. Сам Тушенцов почему-то в одежде — чёрная ткань футболки задрана, и её кромка елозила по мягкой коже чужих ягодиц. Пальцы вплелись во взлохмаченные волосы, сжимая, стягивая с необязательным, излишним остервенением. Лицо Кашина — «Кашина», в мазохистском порыве подчёркивая этот факт, подумал Руслан — сперва растерянное, вдруг расслабилось. Веки Данилы приспустились, подрагивая, а губы приоткрылись в выражении отторгаемого им самим удовольствия.       Тушенцов чуть дёрнулся на стуле, ощутив особенно яркий импульс, простреливший мышцы, но оргазм так и не наступил. Он понимал, почему, и отметил это с обострившейся озлобленностью — во второй раз он не обойдётся парой минут небрежной дрочки. Организм задерживал удовольствие, усложняя повторное его достижение. И иронично — именно с фантазией о Кашине ему придётся задержаться дольше, чем с высокобюджетным, снятым целой командой профессионалов, порно.       Руслан вернулся к ужасной, затянувшейся сцене, нарисованной воображением: выпутал руку из отросших прядей и упёрся ею в затылок Кашина, чтобы вдавить его в твёрдую — он знал наверняка, ведь уже ощутил на себе — столешницу всем своим весом. И чтобы жадно, дотошно улавливать голодным взглядом каждое мельчайшее движение мимических мышц, реагирующих на болезненные — Руслан сам формировал этот факт — ощущениях.       Тушенцов почти потерялся в собственных мыслях — выпачканная в естественной смазке рука двигалась уже на автомате. Данила, чей образ будто подчинил себе каждый нейрон его мозга, то и дело пропускал через влажные, приоткрытые губы тихие, жалостливые междометия. Жалостливые — потому что заключили в себе свидетельство его наслаждения. Того, которое противоречило всей его сути, всему набору его укоренившихся, навязанных предрассудков. Наслаждения, которое диктовали его — Руслана — размашистые, отчётливые, раз за разом скрепляющие их в одну телесную конструкцию движения.       «Нравится? — злорадно вопросил созданный им самим, непохожий на него настоящего, двойник Руслана. — Нравится, а?»       Пальцы соскользнули с мокрой, скользкой головки и он вернул их на место с каким-то горьким, ненасытным отчаяньем. Лицо немело — настолько он искривлял его от мешанины противоречащих, никак не стыкующихся друг с другом эмоций.       Руслан сильнее сжал шею Кашина и притянул к себе, приподнимая над партой, игнорируя — с позволения фантазии — законы физики, ведь в реальности не смог бы так легко вздёрнуть крепкое, тяжёлое, прекрасное в своей неестественной податливости тело. Данила безошибочно почувствовал его намерения и упёрся согнутыми в локтях предплечьями в столешницу. Тушенцов, в жизни уже не чувствуя продолжительно вдавливаемую в спинку кресла шею, в своей фантазии приник лбом к чужой макушке. К мягким, кажущимся шёлковыми, волосам. Потянул носом, вдыхая их надуманный, на самом деле неизвестный ему запах, и в одночасье забыв — словно поленившись — визуализировать агрессивные толчки.       Подушечки пальцев невесомо прошлись по веснушчатым плечам, спускаясь ниже, к локтям. Тонкие пряди чуть колыхались от нервных, частых выдохов Тушенцова, и он почти всхлипывал от ощущения послушного, до уязвимости ведомого тела под ним. Нежность, с которой он касался Данилы, — мягко, ненавязчиво проникшая в мысли, усиливавшаяся постепенно, до неуловимого размытой градацией, — напугала его. По-настоящему. Снова. Даже больше, чем кошмар, пробудивший его минутами раньше.       Руслан остервенело нахмурился, вновь подчиняя сознание своей воле. Кашин не смог бы — даже крайней степенью усилий — понять такой нежности. Подарив ему это чувство только в мыслях, Руслан ощутил себя нагло обокраденным — лишённым чего-то, чем никогда не обладал и чем не намеревался делиться.       Озлобленный на своевольную, формирующую саму себя фантазию, Тушенцов рывком перевернул воображённого им Кашина на спину, неосознанно повторяя сюжет, явившийся ему во сне. Отыгрываясь, возвращая себе контроль в полной мере и даже с избытком. Ведь теперь пальцы впились в шею с силой, начисто стирающей всякие следы оскорбительной чуткости, тронувшей его — подвластную только Руслану — фантазию. Движения бёдер набрали излишне широкую амплитуду, пока лицо Кашина, всё ещё покорное, краснело от удушья. Данила хрипел, изгибался, словно в конвульсиях, но его руки — скованные, подрагивающие, словно кто-то натянул сухожилия, подобно тетиве, — прижимались к парте без всякой попытки остановить Тушенцова.       Руслан слышал, как поскрипывает стул, пока он, неосознанно вторя превозмогающим рывкам конечностей Кашина, сам изгибался всем телом, размашисто, сладко, до головокружения беспрерывно двигая затёкшей рукой.       Тушенцов уже не видел светлых радужек взмокших глаз — только белизну глазных яблок и отчётливую сетку красных, лопнувших от напряжения капилляров. Бёдра Кашина разъехались в стороны, расширяя доступное Руслану пространство, — впуская, разрешая, прося. Данила ударился макушкой о парту, рывком запрокинув голову, но близкий к разрядке, Тушенцов вдруг понял, что должен видеть его: не изгибы тела, не текстуру расцветшей палитрой цветов кожи, не призывно распластанные конечности — его, Данилу, глаза в глаза; отпечаток невысказанных мыслей в едва различимой паутине хрусталика, блик надёжно укрытых желаний в глубине расширившихся зрачков.       Руслан схватился за его подбородок — жалко, прося — поворачивая на себя и молчаливо, одним только умоляющим выражением лица, приказал смотреть на себя. До боли поджал икры, отчаянно, быстро вбивался в кулак — в Данилу — и понял, что этого до обидного, до несправедливого мало.       Он накрутил взмокшую рыжую чёлку на кулак и притянул Кашина к себе, плотно вжавшись в его туловище, жадно осязая часто вздымающийся мягкий живот. Свободной рукой Руслан, словно соскользнув влажной ладонью с парты, схватился за его бедро и крепко стиснул, позволяя упругой коже буграми вздыматься сквозь пальцы. «Смотри», — приказ и мольба слились в одно чувство, когда он, крепко прильнув ко лбу Кашина, впитывал его взгляд — пропускал через себя, вживляя в волокна мышц, в подкорку, в само своё существо. Чтобы именно этот взгляд определил их обоих, ответил на все вопросы, которые когда-либо ещё вздумает задать Кашин, остался с Русланом в моменты дальнейшей беспомощности.       Тушенцов едва перехватил вскрик, ознаменовавший вымученную, болезненную разрядку. Он зажал рот ладонью и позволил телу ещё несколько раз изогнуться в конвульсиях. Обессилено, едва умудряясь расслабить накрепко сжатые сухожилия, откинулся в кресле.       Он чувствовал себя насухо выжатым, слившимся с обивкой, болезненно трущейся о взмокшую кожу. Кости ощущались полыми: казалось, стоит ему пошевелиться, и он переломится надвое. Яркие, увлёкшие его до беспамятства фантазии сменились опустошением — зловещим и всепроникающим.       Единственным, что он ощущал отчётливо, с навязчивым акцентом, — были мерзко слипающиеся пальцы. Руслан лениво, почти не напрягая плеча, приподнял кисть и развернул её внутренней стороной к себе. Чтобы рассмотреть. Чтобы запомнить — в безжалостном приступе самоуничижения — этот момент. То, как жалко подрагивали испачканные фаланги; то, как стягивало кожу подсыхаемой спермой. Как он распластался на сидении, позволяя бёдрам и паху покрываться крупными мурашками от холода, достигающего, наконец, уязвимо раскрытого тела.       Грудь начала часто вздыматься почти одномоментно — несколько глубоких, неконтролируемых вдохов, и Руслан понял, что уже не различает расплывчатых очертаний комнаты. Глаза застелила слёзная пелена, они скатывались по щекам и задерживались на изгибах растянутых в жуткую улыбку губ. Героически сдержавшийся несколько раз за сегодня, теперь он уже не мог остановиться.       Звук со свистом выходил сквозь плотно стиснутые зубы, сквозь взмокший, заложенный нос. Руслан едва сумел нащупать чистой рукой зажмурившиеся глаза и беззвучно зарыдал, сотрясая вторящую его всхлипам спинку кресла. Мокрая кожа, обдаваемая мартовским сквозняком, ощущалась хрупкой — как пергамент, — натягивалась, собираясь в продольные складки, и, казалось, вот-вот лопнет.       Он знал, что такого быть не могло, но был уверен, что рёбра впивались острыми краями в содрогающиеся лёгкие, отчего согнулся пополам, в попытках вытолкнуть их назад. Окаменевшие грудные мышцы грозились вот-вот разойтись по направлению формировавших их мясных волокон, а сдерживаемый последним имевшимся у него усилием крик сдирал горло.       И, лишь позволив себе тихо, тонко взвыть, Руслан смог избавиться от этого ощущения. Осознал, что всё, им испытываемое, реально только в его голове. Бельё, всё ещё болтающееся на уровне щиколоток, зацепило замыленный взгляд. Он вдруг почувствовал себя омерзительно голым, ничтожным. Грязным.       Стараясь не касаться себя испачканной рукой, Тушенцов рывком натянул одежду, не прекращая задушено всхлипывать. Обездвиживший, лишивший его дееспособности, всплеск завершился — Руслан всё ещё рыдал навзрыд, всё ещё трясся, но рациональные мысли, не мешая истерике, украдкой вели его к рюкзаку, где, как он вспомнил, лежала полупустая пачка сухих салфеток.       Он шатко, держась за живот, тянул себя в сторону дивана, но не успев сделать и пары шагов, вновь согнулся в сдавивших грудную клетку всхлипах. Вцепился обеими руками в край столешницы и, неминуемо оседая вниз, на несколько долгих мгновений вдавил в неё лоб, перекатывая голову из стороны в сторону. Свистящие, обрывистые, непроизвольные звуки выходили из него, отражаясь расплывчатым эхом от лакированной древесины.       Уже в постели, отчаянно впиваясь пальцами в мягкое одеяло, словно в поисках утешения, он утыкался в мокнущую подушку. И оглушённый звуком собственной крови, пульсирующей в висках, мгновенно, словно потеряв сознание, уснул.