Предрассудки

***

      Под прижатыми к сгибу локтя веками ползали, пульсируя, зернистые, уже отдающие зеленью от давления, облака темноты. Иногда их прорезали картинки, беспорядочные и едва осознаваемые дремлющим Даней. А чаще — голоса. Такие неожиданные и громкие на фоне слипшегося в подобие тишины шума вокруг.              Что-то звонко выкрикивала пьяная мама. Тут же замолкала, а следом, накладываясь на окончание её фразы, звучал трубный распев завуча: «…уголовщина в стенах школы…», «оплот АУЕ» множились в размытый рефрен. Морковные губы вдруг подтянулись, открывая дёсны и ряды желтоватых зубов, трущихся друг о друга с неестественно громким скрежетом.              Но и эта картинка вспыхнула лишь на долю секунды. Экран монитора с открытой перепиской. Имени не разглядеть, но Даня, словно ему и не нужно знать адресата, печатал и стирал раз за разом сообщение, неспособный логически связать слова между собой. Выходили какие-то сюрреалистичные глупости, но он всё пытался сказать что-то важное снова и снова. Как будто руки сами должны были вспомнить, зачем он оказался в этой переписке, одной лишь мышечной памятью.              Замедленный в несколько раз взрыв смеха прорвался в сознание. Провалился, словно в колодец, на дне которого, перед пузатым ЭЛТ телевизором расселся Данила.              Теперь под веками — смазанные в кашу лица, пёстрые одежды, бесконечные ряды парт. Даня с усилием пытался сфокусироваться, и ему это удалось: перед глазами детально вырисовалась застиранная жёлтая футбола с каким-то принтом. На её ворот падали дреды. «Я не Стёпа», — с крайней весёлостью признался мулат. По его правую руку как-то дёрганно маячил силуэт поменьше, но взгляд словно примагнитило к парте позади.              Глаза Тушенцова смотрели прямо, хотя физически такого быть не могло: староста сидел за партой, а сам Данила стоял между рядов. Выходило, что ноги Кашина провалились куда-то в текстуры, выравнивая их лица.              «Я тебе кто?». Губы его при этом не пошевелились, только глаза — смоляные, какие-то слишком тёмные — вперились в Данилу. Руки сложены на парте в прилежной манере. Туловищем Тушенцов наклонился вперёд, утыкаясь рёбрами в край парты.              — Я тебе кто? — повторил он, на этот раз довольно естественно имитируя движение губ.              Чувство растерянности не позволило сформулировать ответ. Данила не сумел выдумать несколько предложений в пустой переписке несколько кадров назад. Если бы теперь он попытался открыть рот, то неминуемо опозорился бы. А так не хотелось падать в грязь лицом: его обожгло стыдом от одной лишь мысли, что он сейчас выдаст какую-то сумятицу в ответ на серьёзный вопрос Руслана.              Он на пробу пошевелил губами. Почувствовал неприятную влагу в уголке рта и дотронулся до него пальцами…              Челюсть страшно затекла, и Даниле пришлось едва переместить голову в попытках уложить её удобнее. На рукав олимпийки чуть не скатилась слюна. На него неконтролируемой волной хлынули звуки: копошение, смех, разговоры, стуки о деревянные столешницы. Будто кто-то неожиданно выкрутил громкость до максимума. Болезненно защемило шею, но он был ещё слишком сонный, чтобы полноценно открывать так сладко слепленные веки.              Нет, всё же копошение было слишком громким. А вибрации, расползающиеся по парте, и того заметнее. Данила вспомнил, где он находится и кто мог создавать такие близкие вибрации.              Кашин повернул голову и приоткрыл один глаз, тут же жмурясь от чрезмерно яркого света: Руслан застёгивал сумку, уже стоя около парты. Бросил короткий взгляд и, словно ошпарившись, поспешил сделать вид, что не заметил Даниного пробуждения.              — Ты куда? — окончательно поднимаясь с парты и растирая повреждённую шею, спросил Кашин.              Лёгкая заминка: Руслан на секунду прекратил сборы, а потом выдал напряжённое:              — В столовую, — и, как бы переступив через себя, добавил: — Можно?              Обычные глаза, подумал вдруг Даня. Не чёрные. Тёмно-карие. И вовсе не пристальные: напротив, избегающие.              Марево дрёмы спало окончательно. Чувство стыда рассосалось, уступив место привычной раздражительности, которую неизменно провоцировал находящийся рядом Руслан. Данила вспомнил, где находится, и кто перед ним.              Среда. Большая перемена. А значит можно поесть не по дороге на работу и не в перерыве, вынужденным запихивать в себя холодную сосиску в тесте чуть ли не в два укуса. И не на неприглядной кухне дома в пять утра.              — Можно. И мне че-нибудь возьми. — Даня снова упал на парту, в спасительную темноту.              Тушенцов явно замешкался и уточнил не сразу:              — Что именно?              Руслан звучал до того уставшим, как если бы это он всю ночь проторчал на холодном шумном складе, стирая руки о грязные тридцатикилограммовые коробки и задыхаясь от запаха машинного масла. А вовсе не Кашин.              — Че-нибудь вкусное. Чтоб мне понравилось, — пробубнил Данила в сгиб локтя.              Спать уже не хотелось, а вот хорошенько отлежаться, пусть даже на неудобной твёрдой столешнице посреди шумного класса, — очень даже.              По звукам — Руслан так и остался стоять на месте. Даня тяжело вздохнул и откинулся на спинку стула, поворачиваясь к Тушенцову. Выражение лица последнего Даниле было не до конца понятно: какое-то еле проглядывающее презрение, осторожность, а помимо этого — будто Руслан набрал в рот воды и постоянно задерживал дыхание. А главное — безуспешно пытался это скрыть.              — Откуда я знаю, что тебе понравится? — контролируя каждую фонему, проговорил Тушенцов.              «Это не моя проблема», — хотел бы сказать Данила. Но Руслан будто и без этого комментария стоял перед ним абсолютно потерянный.              — А я непривередливый.              Даня взял в руки телефон, демонстрируя, что ему нечего добавить. Но Тушенцов почему-то до сих пор не ушёл. То ли формулировал дальнейшие уточнения, то ли ранние оправдания. В любом случае, Дане пришлось подначить его лёгким кивком, звучавшим бы, как «Ну?».              И только тогда Руслана будто разморозило — он живо, почти в непринуждённой манере сунул в задний карман джинс сотовый и вышел из класса.              Данила в очередной раз бездумно обновил диалоговое окно, как если бы ждал сообщений. Но, помимо нескольких переписок со старыми интернет-знакомыми, — с которыми они обсуждали преимущественно общие интересы, а не какие-то личные темы, — и куцых чатов со старыми «друзьями», была только беседа, в которую его добавил Руслан, — «8 марта».       После бескомпромиссного «ты участвуешь» и файла со сценарием, отправленного на следующий день, добавилось лишь пару сообщений. Никита в голосовом проинформировал о купленных для девочек купонах и подтвердил это фотографией с веером разноцветных конвертов.              Лаконичный смайлик от Руслана, — жёлтый палец вверх — и больше ничего. В смысле, совсем. Никто из участников не обозначился. Данила и сам не понимал, почему всё ещё не вышел. В конце концов, участвовать ему уже не придётся, а общения никакого не предвидится. Беседу можно было считать заброшенной. И снова благодаря одному лишь присутствию Данилы в ней.              Кашин в импульсивном порыве поместил чат в архив, и сунул телефон в карман выцветших джоггеров. Наблюдать за окружающими ему не хотелось, но маленькие сценки из чужих жизней попадали в его поле зрения сами по себе. В столешницу первой парты, где сидел… кажется, Гена, упирался крепкими руками возмущённый Кулич. Они о чём-то беззлобно спорили, а потом вместе двинулись в конец класса, по пути переговариваясь, — Данила намеренно не вслушивался.              Пока немногим позже кто-то не стукнул деревянную парту позади него с такой силой, что завибрировал пол.              — Блять, да как ты это делаешь? — воскликнул в исступлении, видимо, проигравший Кулич.              Данила даже не подумал обернуться, лишь удобнее уселся на стуле и снова положил голову на скрещенные руки.              — А я по жизни везучий, ты ещё не понял? — самодовольно ответил ему Гена.              — Да всё. Нахуй. Руслан придёт, лучше с ним зарубимся.              — А карты где возьмёшь?              — Бля, ты же всё равно не хотел играть. Гендос, не жмоть, — уговаривал Илья.              — Теперь хочу. Втроём сыграем. У Руслана хоть шансы есть…              Кулич фыркнул в преувеличенном возмущении, но дальше спорить не стал.              — Мы с ним в команде будем. В эту залупу всё равно тока ты нормально играть умеешь.              — Да хоть женись на нём, всё равно проиграете, — резюмировал Гена.              — Не ревнуй, Фара, и тебе перепадёт когда-нить…              Даню по-странному передёрнуло от этого диалога. Мысль витала где-то в сознании, но никак не хотела облекаться в слова. Данила ненамного сместил правую руку и слегка покрутил кулаком из стороны в сторону, бесцельно разглядывая татуировку.              Он не считал себя любопытным, но вопросы всё равно лениво всплывали один за другим. Могли ли друзья Руслана догадываться? Давал ли он хоть один повод? Хоть когда-нибудь?              Сам Данила… сам Данила не мог даже представить, что задумался бы о таком. А значит, нет смысла задумываться и сейчас. Он почти с силой отрезал себя от этих нелепых рассуждений, тут же почему-то раздражаясь. В одном Кашин не сомневался — наверняка знал он один. Разве это не уравнивало их с Русланом? Выходит, настоящих друзей нет не только у Дани.              Он на секунду болезненно улыбнулся: тем не менее, Тушенцов мог в любой момент обратиться к ним, перекинуться парой фраз, сыграть в карты, которые притащил Гена. Дойти до курилки, поесть вместе в столовой, попросить списать… А Данила теперь не мог рассчитывать даже на непринуждённое «привет» в начале дня. Усилиями Тушенцова.              Выходит, вся эта затея с шантажом шла в никуда. Единственное, что он по-настоящему хотел получить от Руслана, он уже получил — теперь Тушенцов перестал активно втаптывать его в грязь. Даже затравленный, полностью взятый под контроль, Руслан не терял почти ничего. Кроме пары лишних усилий с тем, чтобы убедить окружающих, что ничего не происходит. Но разве он не занимался этим на постоянной основе?              Вспышка навязчивых воспоминаний — почти бесформенный, будто заблюренный нагой силуэт. Даня в раздражении стукнулся лбом о предплечье и резко встал, чтобы направиться в туалет. Смыть с лица морок тяжёлой рабочей смены и прилипчивых мыслей.              Возвращаясь в класс, Данила всё ещё утирал рукавом толстовки влажное лицо и поэтому не сразу заметил, что его место кем-то оккупировано. Он застыл у первых парт, с любопытством наблюдая за этой картиной.              Илья, свесив ноги между стульями Руслана и Дани, и упираясь левой рукой в столешницу, сидел на парте и настойчиво уговаривал Тушенцова сыграть.              Руслан замер у своего стула и в нелепой манере прижимал к груди завёрнутую в целлофановые пакеты выпечку. Взгляд его то и дело падал на едва елозящее по Даниной стороне парты бедро Ильи. Тот никак не унимался, и активно жестикулировал свободной рукой, указывая на разложенные позади них карты и злорадно улыбающегося Гену.              — На следующей сыграем, — едва скрывая напряжение, словно ребёнку, объяснял Тушенцов, пока со сгиба его локтя скатывалась, судя по всему, пицца.              — Да мы успеем! Бля, ну давай! — Кулич дёрнул плечами, и столешница под ним опасно пошатнулась. Руслан тоже это заметил.              Данила сунул руки в карманы штанов. Он готов был поклясться, что Тушенцов в этот самый момент проклинает друга за беспардонность.              — Илья, давай не щас, пожалуйста.              Излишней вежливостью Руслан обычно не отличался: наверняка пытался как можно быстрее закончить неудобный разговор без лишнего шума.              — Да ты всё равно стока не съешь за раз! А Гендоса уделать мы точно успеем, — Кулич несколько раз стукнул ребром ладони по столешнице, наклонившись вперед. Видимо, для убедительности.              Дольше ждать Данила не мог, хотя и предпочёл бы, чтобы Кулича согнал сам Руслан. Определённая робость присутствовала — Даня не мог не заметить особую недоброжелательность Ильи к нему. Особую, потому что фоновая недоброжелательность приелась и без этого.              Данила понял, что Руслан заметил его ещё до того, как он сделал первый шаг — боковым зрением. Тёмные зрачки метнулись к периферии, дрогнули напрягшиеся челюсти. В этот же момент скользкий целлофан окончательно съехал с ткани его рубашки, и Руслан еле успел придавить «беглянку»-пиццу локтем, прежде чем она плюхнулась на пол.              К моменту, когда Данила оказался рядом, Руслан уже разложил выпечку на столешнице, превращая свою сторону парты в шведский стол. Кулич, всё это время нарочито незаинтересованно наблюдавший за приближением Кашина, даже не обернулся.              Даня почему-то принципиально смотрел в этот момент только на Руслана, а тот, нахмурив брови, — на подрагивающую столешницу.              Кашин дал себе мысленную оплеуху за нерешительность и выдал негромкое:              — Можно пройду? — почти утыкаясь бёдрами в уголок парты.              Кулич обернулся на него, словно впервые увидел или совсем не ожидал, что тот захочет занять своё место.              — Бросай булки, пошли играть, — уже без излишней экспрессии попросил Илья в последний раз, медленно слезая со стола. Тут же обошёл Данилу и развернулся на пятках лицом к Тушенцову.              — Без тебя не то, давай… — уже ленивее проговорил он из-за плеча Данилы.              Кашин, коря себя за сдержанность, никак не прокомментировал произошедшее. В конце концов, Кулич ушёл сам, после первой же просьбы. Хотя с нынешним статусом Данилы, мог себе позволить любой заскок, подставляя под удар и самого Кашина и… возможно, Руслана?              В этом направлении Даня ещё не мыслил. Он проигнорировал почти физически ощутимое присутствие Ильи за спиной и потянулся к лежащей ближе всего слойке. Его движение перехватил цепкий взгляд Руслана, и тот вдруг придавил её ладонью и сам пододвинул к Кашину.              — Держи. Попробуешь, че у нас в столовой есть.              Данила удивлённо принял угощение и непроизвольно оглянулся на нависшего сбоку Илью.              — А, так вот че ты стока набрал…              — Ага. Надо же изучать местную кухню, — безэмоционально отметил Руслан, усаживаясь за парту.              — Мне от тя ещё ниче на халяву не перепадало, — с внешней смешливостью пожаловался Кулич, всё не находя себе места между рядами — он то приближался к Дане, то отходил на шаг назад, упираясь руками в чужие парты.              Руслан замялся. Оглянулся на Данилу, не меняя выражения лица, но Кашин всё равно понял — он просил его о чём-то. Руслан коротко хохотнул.              — Не на свои же… Дашь денег, я и тебе куплю. Если по пути будет.              Данила задумчиво всмотрелся в уже высвобожденную из целлофана слойку и почему-то не удержал беззвучного смешка. Похоже, их резко «улучшившиеся» отношения с Русланом беспокоили окружающих больше, чем он полагал изначально. Местная «звёздочка» в лице старосты класса стала подозрительно часто крутиться вокруг маргинала-отшельника, которого все из них знали только по мутным, нелицеприятным слухам о поножовщине. Союз неожиданный. Невозможный, скорее.              Вместо подтверждения только что сказанного Русланом, Данила вгрызся в крошащееся тесто и принялся увлечённо жевать. Кулич, словно задумавшись, пронаблюдал эту картину, прежде чем окончательно отстать:              — Короче, на следующей тогда точно… Ловлю на слове, — и ушёл к Гене.              Руслан ощутимо расслабился — его грудь опустилась на неслышном выдохе — и пододвинул оставшуюся еду к Дане. Тот не сразу заметил это: он усиленно игнорировал фантомное присутствие Кулича, почему-то уверенный, что тот до сих пор внимательно наблюдает.              — Это всё мне, что ли? — с набитым ртом уточнил Кашин, в удивлении вскидывая брови.              Тушенцов неохотно мазнул взглядом по рассыпанной перед жующим Данилой выпечке, и снова принялся рассматривать сцепленные в замок меж разведённых ног пальцы.              — Откуда я знаю, что тебе понравится… Тут всего, — Руслан сухо закашлялся, переместился ближе к столешнице, укладывая на ней локти, — по одному.              — Я… — Даня, наконец, проглотил пережёванную слойку и продолжил уже активнее: — …не съем столько, — он оттопырил указательный палец той руки, в которой всё ещё сжимал слойку, и поводил им, указывая на то добро, что додумался выкупить Тушенцов. Забавно, что тому не составило труда потратить столько денег, по сути, в никуда. Будто специально.              Руслан оглянулся на заваленную столешницу опять, словно каждый раз заново оценивал масштаб трагедии. Тушенцов, в принципе, выглядел задумчивее, чем обычно.              — Ну, выкинь, — предложил он беззлобно. Можно было даже поверить, что всерьёз.              Позволить себе выкинуть съестное Данила не мог. По-хорошему, ему бы набить едой сумку и дотащиться с ней до работы, где он планомерно поедал бы угощение каждый перерыв. Но ему стало нехорошо от одной только мысли, что придётся впихнуть в себя столько вспревших в его рюкзаке булок за ночь.              Данила выбрал самый приличный на вид пирожок и протянул Руслану:              — На тогда, тоже поешь.              Тушенцов жеста не оценил: тонкие губы едва заметно изогнулись, морщась, и тут же расслабились.              — Я в столовой поел. Не хочу больше, — да так жалостливо, будто Кашин заставит его проглотить всё, что он принёс, в один присест — даже кадык дёрнулся, как если бы Руслана затошнило.       — Вы че, столовку ограбили? — с восторженным смешком, уточнил проходящий мимо их парты Кадников.              Данила, всё ещё сжимающий в руке отверженный старостой пирожок, думал совсем недолго. Предложение было импульсивное, почти естественное:              — Будешь?              Кадников замялся. Даня с любопытством отметил, что Никита зачем-то осторожно взглянул на Руслана, прежде чем подойти ближе. Он склонился над столешницей и, игнорируя протянутый пирожок, принялся перебирать завёрнутую в целлофан выпечку, выуживая то самое, — настоящее сокровище в виде закупоренной твёрдым слоем российского сыра пиццей.              — Можешь ещё брать, — стараясь звучать незаинтересованно, предложил Даня.              Он сам засмущался того, что испытывал небольшую долю восторга от первой — почти — успешной интеракции с одноклассником. К тому же, всегда приятно кого-то угостить. Пусть даже это пицца из школьной столовой, купленная принужденным к этому Русланом на его же деньги.              — Ля-я-я, дай вам бог здоровья! — комментировал Никита, без стеснения выхватывая ещё один пакетик — слойку с какой-то сладкой, жёлтой начинкой. Примечательно, как он избегал обращаться к Дане напрямую, называя его не иначе как «вы». С Русланом, можно было полагать.              Данила откинул локон, так неудачно вляпавшийся в жирное тесто, и ещё раз взглянул на Тушенцова, как бы давая последний шанс вернуть себе хоть часть потраченной суммы. Их фуршет заметно сдулся — на парте осталось лишь два пирожка произвольной формы. Данила всмотрелся в каждый, будто мог определить, какой из них он съест с удовольствием, а какой — из принципа. Наконец, он выбрал тот, что казался меньше и кинул его в рюкзак, за стенку внутреннего кармана, где, помимо этого, хранилась только пара тетрадей в двадцать четыре листа. А оставшийся, который предлагал Руслану, — надкусил. Пирожок оказался с печенью.              «Надо было всё-таки отдать», — думал Даня, еле-еле пережёвывая горчащее тесто. Бросил короткий взгляд на своего соседа, — Тушенцов, видимо, посчитав, что его «отпустили», взял в руки телефон и поднялся со стула. Кашин слегка удивлённо проследил за ним: до звонка, вроде оставалось всего ничего… Но, быстро потеряв интерес, вернулся к пирожку в руках.              Руслан сверился с часами на телефоне, — от большой перемены оставалось ещё около пяти минут. Ему казалось, что этого будет вполне достаточно, чтобы уломать Никиту на участие в концерте. Все остальные сложности, связанные с внезапной заменой, Тушенцов уже уладил, оставалось только уговорить Кадникова, и Руслан был уверен, что у него получится. Даже особых усилий прилагать не нужно будет. За вчерашний вечер он уже успел подготовить парочку «подкупов», и Никита был бы не Никитой, если б не повёлся на них.              Кадников сидел за своей партой, — очень кстати, что Стэфан с Ильёй толпились у последней парты, где разразилась нешуточная карточная битва, — и уплетал подарок от Кашина. На его месте Руслан бы побрезговал, но Никиту, похоже, не сильно заботило, от кого именно ему перепала слойка с яблочным джемом, «хит продаж» в их столовой.              — Никит.              Кадников отстранённо глядел в окно, — он вообще становился спокойнее и задумчивее, когда оставался один, без Стэфана, — но, увидев, кто его позвал, оживился.              — Чего? Слойку не дам, — посмеялся Никита и развернулся к Руслану лицом.              — Да не особо-то и хотелось, — сказал Тушенцов уже чуть тише, чтобы Данила не услышал. — Короче, тут такое дело… Помощь твоя нужна.              — Моя? — Никита искренне удивился. — А че делать надо?              — Концерт. Поучаствуешь вместо Кашина?              — Не-не-не, — Кадников преувеличенно замахал руками, открещиваясь, — Стэфан же вместо меня… Погодь, а че Кашин? Слился, что ли?              — Ну… не совсем, — Руслан заметил, что Никита, не удержавшись, вытянул голову и уставился прямиком на их парту. К счастью, Данила был слишком поглощён поеданием пирожка с печенью, и не обращал внимания на их разговор. — Он в олимпиаде участвует. Оценки к выпуску подтягивать надо, все дела… Валентина Павловна записала. Короче, соскочить нельзя. На замену нет никого, а ты, вроде, сценарий читал…              Никита посмурнел, видимо, уязвлённый тем, что Руслан запомнил такую мелочь.              — Олимпиада? Че, реально? — спросил Кадников, видимо, не слишком верящий, что в Кашине внезапно проснулось рвение к граниту науки.              — Ну, типа да. «Кенгуру».              — Это которая по?..              — По алгебре. И геометрии.              Руслан не зря решил, что лучше всего на замену подойдёт Никита. Он проще всех купился бы на историю с олимпиадой, — сам Кадников в подобном никогда не участвовал, не разбирался, когда и по каким предметам они проводятся, и даже не подозревал, что тот самый «Кенгуру» был ещё в начале года.              Впрочем, Тушенцов — а не Валентина Павловна — действительно записал Данилу на олимпиаду: таким образом, у него появился более или менее прочный аргумент для классной руководительницы, почему Кашин вдруг внезапно слетел с постановки.              Руслан сообщил Валентине Павловне эту «радостную» новость сегодня, перед началом уроков. Но формулировки сильно отличались от того, что он сказал Никите; в этой версии Данила сам изъявил желание поправить свои оценки перед концом учебного года, а олимпиада — отличный способ закрыть пробелы в знаниях и, более того, «плюсик» в репутацию школы, даже если Кашин не займёт никакого призового места. Руслан благородно вызвался ему с этим помочь. Позанимался с ним дополнительно и, что не менее важно, пришёл к Валентине Павловне, чтобы отпросить Данилу с репетиций. По легенде, пресловутая олимпиада была буквально на носу, сразу после праздников, а, значит, времени на подготовку оставалось всего ничего.       В разговоре с классной Тушенцов старался держаться уверенно и звучать твёрдо, — он хотел, чтобы у неё сложилось впечатление, будто староста решил взять «заблудшую душу» себе под крыло, протянуть руку помощи и тому подобное. Расчёт был прост: все знали, что Валентина Павловна, как и многие преподаватели её возраста, испытывала некое неравнодушие к минувшим летам, — тем самым «золотым денькам», когда школьники разговаривали грамотно, носили отглаженную форму и ещё верили в коллективизм. Иначе говоря, Руслан хотел сыграть на ностальгии, и заставить классную поверить, будто концепция подтягивания отстающих ещё существовала, и он, как староста, понял, что нельзя оставлять своего нового соседа по парте в «хвосте» класса, потому и решил похлопотать за товарища.              Валентина Павловна внимательно выслушала его пламенную речь и по первости даже не нашла, что сказать.       — Это конечно… — она не глядя перелистнула страницу журнала, обдумывая, с какого бы вопроса начать, — … похвально, Руслан. Вот все бы были такие ответственные — цены бы вам не было, — не удержавшись, посетовала классная. — Что за олимпиада? По какому предмету?              — По географии. Онлайн. Там заявку только подать надо было…              Выбор не зря пал именно на этот предмет. По правде говоря, вариантов было не то чтобы много: под конец учебного года одиннадцатиклассники сосредотачивались на экзаменах, поэтому сейчас проводились только малоизвестные и ни на что особенно не влияющие мелкие олимпиады. Оставалось всего несколько доступных дисциплин, проводящихся не на базе школ, а онлайн, — химия, информатика, история и география. Последний вариант больше всего походил на то, что мог бы выбрать Кашин. Руслан знал, как мыслят ученики, подобные ему: «География — звучит не слишком сложно, значит, можно вписаться».              Более того, олимпиаду, проводящуюся онлайн, Тушенцов мог прорешать вместо Данилы. Естественно, в свободное от уроков время, пожертвовав парой часов, которые мог бы потратить на что-то другое, нужное ему самому, а не Кашину. И отвечать на олимпиадные задачи придётся вполсилы, старательно имитируя недалёкость. Главное, не перестараться, чтобы по случайности не оказаться в самом конце списка участников.              — Онлайн? — скептично уточнила Валентина Павловна.              — Да… Но на официальном сайте ФГОС. Потом можно для поступления использовать. Он поступать планирует. Мы разобрались уже, всё отправили. И после уроков занимаемся. Я поднатаскаю, вы не переживайте, — проявляя несвойственное ему при общении с преподавателями упрямство, говорил Руслан.              Говорил, а сам представлял, как бы проходили его будни, если бы рассказанная им история была всамделишней, а не выдуманной. От одного лишь допущения, что ему пришлось бы проводить своё личное время, пытаясь вталдычить Кашину хотя бы крупицы материала по любому предмету, — и при этом не давать внутреннему раздражению проявляться ни в словах, ни в действиях, ни даже в выражении лица, — становилось почти физически неприятно.              — Молодцы… — задумчиво похвалила их Валентина Павловна.              Одного взгляда на классную было достаточно, чтобы понять — она сомневалась. Руслан не мог её винить. В конце концов, Валентина Павловна изначально дала понять: Кашина приняли к ним с условием, что он будет участвовать в школьной жизни. Олимпиада олимпиадой, — хотя, разве она не считается «школьной активностью?» — но концерт мероприятие показательное, а, значит, в какой-то степени более весомое. Поэтому классная руководительница продолжала настаивать:              — Это всё, Руслан, конечно, хорошо. Но вам выступать уже завтра, и порепетировать вы уже успели этим составом.              Казалось, вот, сейчас стоило бы сдаться. Только Тушенцов и не планировал капитуляцию, — последствия, если он не сможет вывернуть эту ситуацию в свою пользу, были слишком реальными. Руслан вообще обнаружил в себе какую-то не совсем здоровую настойчивость, и её интенсивность была сравнима разве что с обсессией: пока он не сможет убедить классную — ни шага не ступит за порог учительской и будет стоять здесь, разговаривая с Валентиной Павловной столько, сколько потребуется.              И на случай, если она не согласится с ним сразу, у него была ещё одна идея. Руслан озадаченно скрестил руки на груди, нахмурился — каждый жест он старался немного преувеличивать — и покивал головой, смотря в пол, словно хотел что-то сказать, но не находил слов. Спустя небольшую паузу Тушенцов, наконец, вздохнул и произнёс:              — Не хотел этого говорить, но… Репетировать мы, конечно, репетировали. И Данила, ну… не знаю, обижать не хочется, да и за спиной говорить — тоже.              Он заметил, что Валентина Павловна внутренне напряглась. Отлично. Так и нужно было. Руслан, выдержав секундное молчание, продолжил:              — …но с актёрством у него не особо. Ну, нет, он старался, я не говорю ничего. Просто… и стихи свои еле-еле читает, и слова путает постоянно. Вы же понимаете, там все родители будут. Как-то это нехорошо…              По сути, Руслан даже не соврал. Правда так считал. И находил возможность сказать это вслух особенно приятной, учитывая то, что подобных возможностей у него становилось всё меньше и меньше.              Сыграть на «имиджевой» стороне вопроса — рабочий метод. О нём Тушенцов узнал достаточно давно и пользовался им на регулярной основе. Казалось, что и сейчас должно было сработать.              — Да ты что? — охнула Валентина Павловна.              И он не ошибся — сработало.              Именно так Кашин был освобождён от своей роли «Красоты», но главная проблема до сих пор не решилась — кто из друзей Руслана достаточно сговорчив, чтобы выйти вместо Данилы?              Первый вариант — и единственный, на самом деле, — сидел сейчас напротив Тущенцова и сговариваться пока что отказывался.              — Ну, блин, я хз, — Никита взъерошил свои падающие на лоб волосы, взвешивая «за» и «против». Перевес был, очевидно, в сторону «против»: — Мне пацаны рассказали, че у вас там за костюм у «Красоты». Стрёмно как-то…              Руслан знал, что вопрос о костюме всплывёт так или иначе. Тушенцов исподтишка оглянулся на Кашина — тот всё ещё не проявлял заинтересованности их разговором, тыкая что-то в своём телефоне, — и присел рядом с Кадниковым, на соседний стул.              — Я, короче, подумал… Кринж какой-то этот костюм. Не будет платья никакого, да вообще почти всё уберём. Парик оставим, да и то он такой, типа, ну… новогодний. Там валялся в гримёрке. И табличку с надписью повесим тебе, чтоб понятно было, че у тебя за роль.              — А, — Никита удивлённо моргнул. — А че так резко передумали?              — Ну, типа… — Руслану казалось, что он и так достаточно пояснил, но Никита будто задался целью «докопаться» до всех подробностей. Что было логично, раз уж теперь и ему участвовать в этом позоре. — Почему резко? Просто говорю только щас. Сначала, вроде, казалось, угарно. Но там и без костюма этого кринжа хватает.              — А-а… ну да, — пробормотал Кадников. Но соглашаться так просто всё ещё не собирался: — Блин, так завтра же уже выступать. Стихи ещё учить, а мы седня до седьмого урока… Муторно.       — Знаю-знаю… — самое время было доставать «козыри». — Пожалуйста. А я за тебя сочинение на литру напишу. Которое по Твардовскому. И курник куплю ещё. Ну, когда в следующий раз до пекарни пойдём.              — Руслан… так с этого начинать надо было, — почти воскликнул Никита, разулыбавшись. — Всё, понял, принял. Будет в лучшем виде.              Кадников даже преувеличенно крепко пожал Тушенцову руку, как бы заверяя, что сделка состоялась.              — Я седня вечером тогда напишу и в «ВК» тебе скину. Только списать не забудь, — Руслан уже поднялся и собирался идти к своему месту, но вспомнил, что: — И слова. Сценарий щас перекину… тоже не забудь, там три четверостишия всего.              Кадников активно закивал и показал ему два больших пальца вверх. Прозвенел звонок на урок, и Руслан ушёл на своё место. Положив руки на парту и приготовившись ждать учительницу, он вдруг понял, что что-то едва ощутимо кололось под локтем сквозь не слишком плотную ткань его чёрной рубашки. Он приподнял руку — подсохшие крошки запутались во фланели.              Походило на какое-то ребячество, — настолько глупыми казались мелкие крошки на его стороне столешницы, что не верилось, будто это было сделано специально. Руслан колебался, не стряхивал их со своего рукава. Его разомлевший после плотного обеда сосед вдруг обернулся, окинув беглым взглядом парту. Выглядело так, будто Данила и вправду сделал это ненарочно: он непонимающе нахмурился, а после, осознав, едва поджал губы. И в этом жесте Руслан уловил очень слабый, почти неосязаемый отголосок того чувства, которое Данила, в нынешних обстоятельствах, больше не испытывал — дискомфорт.              Тушенцов уже хотел достать из внешнего кармана своего рюкзака влажную салфетку и протереть парту, но ему не дали этого сделать. Кашин чуть склонился в его сторону, — Руслан от неожиданности откинулся на спинку стула, чтобы не коснуться его плеча, и тут же устыдился своей поспешной реакции. Данила собрал крошки ладонью. Вместо того, чтобы подняться и выкинуть как полагается в мусорку, он стряхнул их на пол. Молча, без комментариев.              На пороге кабинета появилась учительница: она попросила класс не вставать и широким шагом прошла к своему офисному креслу, на ходу называя тему сегодняшнего урока. Данила, уже как будто бы привычным ему движением, сдвинул подставку Руслана на середину стола. А Тушенцов, сжав своё предплечье, медленно провёл ладонью вниз, к кисти, давая крошкам упасть на пол с его рукава.

***

      Решение поставить физкультуру предпоследним уроком было, мягко говоря, необычным, — в его гимназии к составлению расписания подходили несколько иначе, помещая этот урок прямо в середину дня, чтобы напрочь отбить соблазн уйти с занятий пораньше. И, если бы Данила до сих пор учился там, то, несмотря ни на что, уже стоял бы на крыльце, застёгивая куртку и собираясь отправиться домой самым коротким путём. Теперь же количество прогулов нужно было сократить до минимума — по возможности. Ему было стыдно это осознавать, но, с тех пор как Данила начал учиться здесь, он ещё ни разу не был на физкультуре. На пути вставала работа, а конкретнее — желание приехать на смену пораньше и поесть, а, может, даже и задремать среди шкафчиков в раздевалке минут на двадцать.              Так продолжаться больше не могло. С недавних пор Кашин начал брать только ночные смены, чтобы не смешивать свою подработку с занятиями. И на внезапные просьбы выйти вместо кого-то больше не соглашался. Его посещаемость медленно, но верно, улучшалась, — это значило, что и поводов звонить матери становилось меньше.              Тем не менее, именно на физкультуру идти ему не хотелось. Совсем.              Класс потихоньку пустел; одноклассники, сбившись в компании, покидали кабинет. У парочки самых ответственных человек в руках Данила заметил небольшие сумки, похожие на те, в которых носили сменную обувь. Его собственная форма покоилась на дне рюкзака — мешковатые спортивные штаны и мятая футболка, которую он не с первого раза нашёл в глубине шкафа.              А вот сам рюкзак лежал рядом, среди прохода. И Руслан, обойдя их парту, уже наклонился к полу, чтобы поднять его и понести в раздевалку.              — Щас я сам.              Тушенцов, не разгибаясь, поднял на него взгляд. Но смотрел не в лицо, а куда-то в колени.              От такого взгляда снизу вверх, ещё и в непосредственной близости к его ногам, Даниле стало неловко — свежие воспоминания, такие подробные и красочные, всплыли в сознании. Переживать подобную сцену с Русланом ещё раз — последнее, чего хотелось Кашину. Поэтому он в спешке начал подниматься со стула, давая понять, что тот может идти. Тушенцов кивнул, наконец, выпрямившись, и, не став задерживаться дольше необходимого, пошёл к уже поджидавшему его у порога Стэфану.              Данила закинул лёгкий рюкзак на плечо. Вышел из класса, остановился рядом с подоконниками. Желания идти на физкультуру не прибавилось ни на йоту. Он был намерен оттянуть этот момент настолько, насколько это вообще возможно. И прийти в раздевалку если не самым последним, то хотя бы тогда, когда большая часть одноклассников уже переоденется и будет ждать физрука в коридоре перед спортивным залом. Уйти покурить он не мог, эта перемена была короткая. Поэтому Даня решил ждать здесь, ровно до тех пор, пока до звонка не останется минуты две-три.              И насколько же сильно он разочаровался, когда ступил в раздевалку. Данила сильно переоценил пунктуальность своих новых одноклассников: казалось, что они всей гурьбой только-только ввалились в помещение. Прямо с порога его окутал яркий букет запахов, — стойкий мужской дезодорант и застоялый пот. Вокруг царил почти неразличимый шум: смех, перекрикивания, разговоры, скрип обуви по кафелю. Маленькая раздевалка еле-еле вмещала в себя…       Слишком много незнакомых лиц. Данила с ужасом понял, что здесь был ещё и параллельный класс. Кто-то едва протиснулся в проход, отодвинув Кашина с порога. Ему пришлось ступить внутрь, пройти сквозь оживлённую гурьбу и найти себе незанятое место на скамье — маленький промежуток между чьими-то рюкзаками и сложенной школьной «формой». Даже садиться не хотелось. Будто он мог потеснить кого-то одним лишь своим присутствием.       Это ощущение усилилось, стоило Кашину поставить свой рюкзак и обернуться. В самой гуще событий стоял ещё не успевший переодеться Руслан и удивлённо посматривал в его сторону, — наверняка не ожидал увидеть Данилу на физкультуре. Тушенцов, заметив, что на него смотрели в ответ, поспешил переключиться на разговор с Ильёй. Даня отвернулся лицом к стене.       Он слышал, как веселились люди вокруг. Безучастных свидетелей, таких же, как сам Кашин, было не слишком много — комната ощущалось как нечто цельное, сплочённое. И Данила уж точно не был частью этого целого.       Неловкие руки расстегнули застёжку с небольшой заминкой и выудили футболку, — за время, что она провела в рюкзаке, одежда успела смяться ещё больше, вплоть до совсем уж неприглядного вида. И надевать её казалось чем-то постыдным. Времени — и сил — на то, чтобы гладить одежду перед школой у Данилы не было. А мама перестала этим заниматься.       Он стянул толстовку через голову, зацепив ткань со спины и чуть не запутавшись в горловине. Собственная неуклюжесть казалась ему просто посмешной. Даня старался не поднимать головы и не смотреть по сторонам, боясь столкнуться с неосторожным взглядом кого бы то ни было. Он и сам избегал лишний раз смотреть на своё тело: мягкий живот, бледная кожа. Бледная настолько, что казалась грязной, — россыпи веснушек, похожие на прожжённую, слегка пожелтевшую бумагу, покрывали руки, плечи, спину… Весь его вид казался ему настолько нескладным, настолько отличающимся от того, что привыкли называть «красивым», что стоять сейчас в раздевалке и переодеваться в окружении посторонних людей, было сродни пытке. Он поспешил натянуть на себя футболку. И — иррационально — стало будто бы только хуже. Замятины на одежде выглядели неряшливо, ткань — застиранная, совсем не новая. Весь его гардероб такой. Он думал об этом, учась в гимназии, среди людей более высокого достатка. И продолжал думать об этом сейчас.       Поток самоуничижительных мыслей внезапно прервался: Данилу вытолкнуло на шаг вперёд, и он ударился голенью о скамью. Ударился сильно, костью — шипение от неожиданной боли пришлось подавить. Даня обернулся. Одноклассник, имени которого Данила не помнил, смотрел на него с каким-то странным выражением лица: что-то среднее между удивлением и весёлостью. У его друга, стоявшего неподалёку, было такое же.       — Ой… — пробормотал одноклассник и отошёл от Кашина, вернувшись к шутливой перепалке. Видимо, они увлеклись и случайно задели Даню, а теперь всеми силами делали вид, что этого не произошло.       Даже не извинились. Нога ощутимо болела — позднее там точно будет синяк. Кашин зачем-то оправил рукав футболки и…       Синяки. Он совсем забыл о них. Не слишком контрастные, но плотно покрывающие предплечье правой руки и совсем немного — левой. Их точно заметят. И Даня уже знал, какого рода мысли будут посещать его одноклассников. И знал, что они будут обсуждать его между собой. И не мог никому рассказать, как именно получил эти синяки, — никто бы и не потребовал.       Пересилив желание растереть ушибленную ногу, Даня сел на скамью, сдвинув бедром чужой пакет из-под сменки и чуть не уронив его на пол. Владелец, к счастью, не заметил. Но вдруг рядом с ним пристроился только что подошедший парень, видимо, с параллели. Он пытался всунуть свои вещи в то небольшое свободное место на лавочке, и пытался крайне безуспешно. Данила сдвинул рюкзак поближе к себе и дал ему разложить пожитки, — на него даже не взглянули.       В руках Кашина — его спортивные штаны. Вокруг него не становилось тише: бурное оживлённое настроение будто росло в геометрической прогрессии — чем больше одноклассники оставались тут, предоставленные сами себе, тем сильнее они спускали «тормоза». Ткань в Даниных руках ощущалась жёсткой; казалось бы, вот он, в самой сердцевине коллектива, но при этом — где-то совсем не здесь, на обочине, чуть ли не на самом краю скамейки.       Он поднял взгляд. Руслан, стоящий в противоположной стороне, сильно дальше от Данилы, выглядел так естественно, будто всё происходящее вокруг существовало по его личным законам. Тушенцов разговаривал со Стэфаном, стоя к Кашину спиной, и параллельно снимал футболку. Небрежно и как-то мимолётом, Руслан сворачивал свою одежду, не отвлекаясь от болтовни, — лопатки двигались под смуглой кожей; когда он положил рубашку на лавочку, слегка согнувшись, мышцы спины напряглись на мгновение и снова расслабились. Он не торопился, не спешил надевать футболку. Стоял и просто говорил, не стеснённый и не тушующийся.       Даня не мог не заметить, как сильно отличалось отношение привычной компании Руслана друг к другу — постоянные касания, шутливые тычки, постукивания по плечам, толчки. И при этом, самого Тушенцова никто не трогал.       Ровно до тех пор, пока Стэфан, слишком увлечённый какой-то затянувшейся шуткой, — смысл которой Данила не мог уловить, как бы ни пытался, — не сжал плечо Руслана ладонью. Мулат рассказывал что-то, смеясь во весь голос, и вдруг притих. Обернулся на старосту, замявшись на мгновение, убрал свою руку:       — А, сори, Руслан. Забыл.       Тушенцов не стал акцентировать на этом внимание, но заминка, очевидно, была заметна всем. Разговор, тем не менее, продолжился, просто стал чуть спокойнее. Данила комкал в руках ткань штанов. Он никогда об этом не задумывался, просто неосознанно отметил и принял как данность, а теперь, видя настолько наглядный эпизод со стороны, не мог не задаться вопросом — насколько же сложно было Руслану добиться такого отношения к себе? Чёткие границы Тушенцова не нарушали даже самые близкие ему люди, и не обижались, когда тот напоминал им, что он приемлет, а что — нет.       И зависть Даня тоже не мог не чувствовать. Хотя бы потому, что сам так никогда бы не сумел. Не отстоял бы, не стал бы лишний раз возражать — просто перетерпел бы.       Было странно осознавать, что из всех людей касаться Руслана мог только Данила. Нарушать его личное пространство. Диктовать условия. При том, что Кашин — последний, кто мог бы претендовать на это.       Вокруг Руслана толпились его друзья. Тот всё ещё стоял без футболки, уперев одну руку в тазовую кость, — резинка шорт на нём сидела довольно низко, но его это совсем не беспокоило. В Дане всколыхнулось любопытство; Тушенцов настолько уверенно чувствовал себя в подобной атмосфере, что с одного небрежного взгляда становилось понятно, он здесь — «свой». Разве у Руслана не было больше причин стесняться, чувствовать скованность, находясь в мужской раздевалке? Кашин едва ли мог найти себе место в забитом помещении, избегал любого внимания, опускал голову и мечтал поскорее уже выйти туда, где вокруг него не будет так много народа. И Тушенцов, напротив, словно всегда был «обласкан» вниманием. Данила видел в этом противоречие — будто должно было быть совсем наоборот, учитывая то, что Кашин теперь знал о Руслане. Но он не мог с точностью знать, ошибался ли или же, наоборот, в его сомнениях не было ничего зазорного.       Тем не менее, то, что Данила видел сейчас никак не складывалось с изображениями, хранящимися у него дома на компьютере. Словно одно с другим было просто несопоставимо. Две разных стороны одной и той же личности, никак не коррелирующие друг с другом, — могло даже показаться, что те фотографии Даня себе придумал, и на самом деле их никогда и не было.       Кашин вдруг понял, насколько глубоко задумался; он сидел, отсутствующе глядя на свои руки и перебирая ткань пальцами уже какое-то время. С большой неохотой, но быстро, даже дёргано, Данила стащил с себя джоггеры — он считал их самыми приличными, «на выход», поэтому не стал бы бегать в них на физкультуре, — и одним движением, сидя и едва-едва наклонившись вперёд, натянул затасканные серые спортивки.       Сидя. Только потому, что ни за что не стал бы стоять здесь в белье — комплексы прочно укоренились в нём и с годами не прошли. Никто за ним не наблюдал, Даня чувствовал это, знал наверняка. Знал, что его могло здесь вообще не быть, и разницу никто бы не почувствовал. И всё равно.              На деле же для одного конкретного человека разница была. Значительная.              Игнорировать присутствие Кашина в раздевалке было не просто сложно, а, скорее, мучительно. У Руслана и так оставалось не слишком много внутренних сил, — весь учебный день он провёл, занимаясь исключительно тем, что выполнял прямые или косвенные поручения Данилы. А в перерывах между этим старался учиться, но стараний оказалось недостаточно, и запоротый устный ответ на прошлом уроке был тому наглядным подтверждением.              Одно за другим, то да потому; друзья, учителя, домашняя работа, занятия. Второй рюкзак у него на спине. Карманные расходы, потраченные не на себя. Крошки на его парте. И Данила в этой душной, забитой людьми раздевалке.              Кашин сидел далеко, не смотрел в сторону Руслана, был занят тем же, чем и все остальные, разве что, не веселился. И могло показаться, что ему действительно не было до старосты никакого дела — настолько Данила не выделялся и не отсвечивал. Но Тушенцов знал, что он там. Что он на противоположной стороне комнаты, на скамье, рядом с ним — рюкзак и спортивный костюм. Данила, может, и не смотрел на Руслана. Но точно думал о нём. Кашин — единственный, кто мог оценить показательную браваду Тушенцова со стороны, оценить его нарочитое спокойствие, панибратское общение с друзьями. И то, как он всеми силами играл в ту версию себя, которую никогда не смущали мужские раздевалки; даже в конце седьмого класса, когда Руслан только-только начал понимать, что — кто — ему нравится на самом деле. Эта версия Тушенцова не надевала футболку под рубашку заранее и не ждала, когда почти все одноклассники высыпятся в коридор, чтобы спокойно и без лишних глаз переодеться в шорты. И не перебарывала в себе чувство, будто один его неосторожный, слишком пристальный и любопытный взгляд мог выдать мгновенно. Этой версии не нужно было учиться вести себя непринуждённо, не нужно было скрывать естественную заинтересованность, нет. Эта версия — другая, у неё ничего подобного и в помине не было.              А, может, его весёлость и спокойствие были слишком уж карикатурными. И никто на них не купился. И Кашину это на самом деле казалось просто уморительным — смотреть, как «прокажённый» старается быть на одном уровне с «нормальными» людьми. Руслан был уверен, что Данила мыслил именно такими категориями, и Тушенцов в его чёткое понятие «нормальности» точно не попадал. Да и сам староста на малую долю секунды засомневался — а так ли сильно Кашин был неправ? Руслан помнил фотосет, которым теперь владел Данила, и помнил его не просто как «картинки», а, скорее, как ряд ярких, чётких, буквально ощутимых физически, сцен. То, что Тушенцов делал на той съёмке, было не просто «эротично», — это было что-то грязное, сушащее дыхательные пути, подавляющее ощущение собственного «я» на такие короткие, но длящиеся будто вечно, мгновения… И рука умелого фотографа, знающая, на каких деталях его тела нужно было заострить внимание, блестяще передавала все оттенки, все полутона. Все грани удовольствия, которое получал Руслан, участвуя в подобном.              И это видел Данила. Который всё ещё сидел на противоположной стороне раздевалки, пока Тушенцов стоял здесь в шортах по колено и без футболки.              Так был ли Кашин настолько уж неправ? Руслан знал ответ на этот вопрос. И он его злил.              Злил настолько, что ему хотелось чуть ли не на изнанку вывернуться, но вести себя так «легко», так органично, что не осталось бы никаких сомнений — он здесь «свой». А Кашин — нет. Несмотря на файлы, которыми тот обладал, полностью исправить разницу в отношении местного социума к Даниле не смог бы никто, даже Руслан. Полноценной частью этой социальной группы Кашину уже никогда не стать, — Тушенцов сделал всё, чтобы так оно и было. И пусть совсем недавно ему пришлось уверить своих одноклассников в том, что Данила не представлял никакой угрозы. Это совсем не означало, что буквально с минуты на минуту среда «оттает» к нему. Скорее совсем наоборот — будет проявлять эдакую более простую форму остракизма: что он есть, что его нет — всё одно.              — Не, ну это мощь, — похвалил кого-то Кулич. — Ну-ка, ну-ка… Бля-я, братан, ну машина!              Руслан устало выдохнул. Хватит, решил он, мысли подобного рода нашли его несвоевременно — слишком надолго выпадать из общего потока он не мог. В последнее время уединение стало роскошью, нежели чем постоянной частью его жизни. Все мысли — потом. Сейчас же Стэфан демонстрировал бицепсы, стоя за спиной Тушенцова, — чтобы разница была заметнее.              — Ну, видали? — не унимался Кукушкин. Улюлюканье Никиты раззадоривало его ещё больше.              Они шумели так громко, что Данила, находясь не слишком близко, мог ясно слышать каждую фразу. И даже Руслана, хотя тот не повышал голоса:              — Мы поняли. Харе уже…              — Лан-лан, — Стэфан отошёл от него, но напрягать руки не перестал. Просто принял другую позу — на этот раз такую, в которой хорошо были заметны мышцы плечевого пояса.              — Ты как так кабанеешь, я всё понять не могу, — не всерьёз возмутился Илья, — вроде жрёшь то же самое…              — Это генетика, чел, — самодовольно ответил Кукушкин, — я и выше тебя.              Данила усиленно делал вид, что ему было чем заняться, прокручивал по сотому кругу новостную ленту, а сам внимательно слушал. И уже не считал это чем-то неправильным — нечего так орать. Будто прочитав его мысли, незнакомый голос, — кто-то из параллели, — выкрикнул:              — Ага, и хуй у него больше!              Раздевалка взорвалась гоготом. Стэфана это нисколечко не смутило — он смеялся вместе со всеми. Данила уже в который раз поразился тому, на какие темы могли позволить себе шутить местные школьники; в его гимназии пацаны, хоть и не были сплошь прилежными, но всё же не позволяли себе ничего даже близко походящего на этот диалог.              — Хороший стереотип, — медленным тоном заметил другой парень с параллельного.              Данила обратил на него внимание почти с самого начала этого «конкурса бодибилдеров». Потому что он был единственным, на чьём лице не читалась зависть или эдакое «пацанское» одобрение. Тот смотрел скорее оценивающе, с интересом, даже отвлёкшись от сворачивания своей одежды, просто замерев на месте с джинсами в руках. И не скрывал этого.              — Ша-аришь! — ответил ему Стэфан. Они «отбили» кулаки. Парень с параллельного при этом выглядел довольным, — своей шуткой или жестом? Данилу вдруг резко заинтересовала статья про «самые крутые, но неизвестные места Казани», и он попытался вчитаться в текст, опустив взгляд в экран.              — Я тоже на массе, вообще-то, — в разговор вклинился Никита. — Сотку жму, если че. Заметно?              Одно Кашин понял точно: за тот небольшой промежуток, что он провёл в этой школе, такое чувство как любопытство посещало его всё чаще. Поэтому Даня пошёл у него на поводу — бросил попытки прочитать неинтересную ему на самом деле статью. И изредка поглядывал на противоположную сторону раздевалки, стараясь, чтобы это было не слишком уж палевно.              Кадников поспешил включиться в уже, казалось бы, закончившийся парад «флекса» — его тонкокостное телосложение, правда, вряд ли бы заняло хоть какое-то место. Разве что получило бы приз зрительских симпатий — за смелость.              Но Кукушкин с Даней был категорически не согласен:              — У-у, — он сжал бицепс Никиты так, будто там было, что сжимать, — ну это вне конкуренции. Реально сотку?              — Канеш, — продолжал бахвалиться Кадников, сильнее напрягая руку, — и левая такая же. Я вообще этот… как называют, когда обе руки типа одинаково работают?              — Амбидекстр, — подсказал Руслан.              — Во! Вот это я.              — Ну-ка, покажи вторую, чето я не верю… — Никита протянул Кукушкину вторую руку, но не стал её напрягать, будто и так должно было стать понятно, что он не врёт. Стэфан одобрительно помычал и добавил: — Реально, слушай…              — Я ещё и жопу качаю.              В этом Кукушкин удостоверяться уже не стал и, свернув свою майку в «морковку», зарядил Никите по ягодицам. Тот ойкнул от неожиданности.              — Это для девчонок оставь, — посмеялся Стёпа.              — В смысле? Стэфан… брат… — Кадников положил руку ему на плечо, — я думал, то, что между нами… это что-то особенное… — для полноты картины Никите не хватало только заплакать. Что он и попытался сделать, впрочем, безуспешно.              — Сори, Никит, — сказал Кукушкин, не дав этому разгону прийти к своему логическому завершению. — Моё сердце уже занято… Мы с Ильёй давно хотели тебе сказать…              — Э-э, не-не-не, — Кулич бросил в их сторону свои школьные джинсы. Промазал. — Меня не впутывайте в свои эти…              Даня на секунду подумал, что сейчас будет сказано что-то резкое. Но Илья его удивил:              — Я, между прочим, Руслана дожидаюсь. Он предложения от меня ждёт, мне ваши эти «налево» щас ваще не нужны.              Тушенцов, который уже сидел на лавке и завязывал шнурки, взглянул на своих друзей исподлобья. Преувеличенно улыбнулся, словно нашёл шутку истерически смешной, и тут же посерьёзнел:              — Кончайте уже.              — Тока после тебя! — подал голос Никита. Стэфан понарошку дал ему подзатыльник, взъерошив и без того встрёпанные отросшие волосы.              — Кулич, реально, заканчивай, — сказал мулат.              — Да не, а че? Правда же. Меня френдзонит, Настю френдзонит… Меня понятно, а Настю че?              Дане было даже интересно, к какому финалу придёт этот диалог. Интересно, как именно Руслан выкрутится. Тушенцову наверняка приходилось иметь дело с подобными шутками если не постоянно, то довольно часто. Раздражало ли это? Или уже не имело значения, поскольку приелось с годами?              Тушенцов ответил, подняв кисть и помахав своим нелепым партаком у них перед лицами:              — Я себя до свадьбы берегу, — и опустил руку, принялся завязывать второй кроссовок. — Это вы тут со своими хламидиями…              Данила вдруг понял, что никогда не задумывался, было ли у этого уродливого креста на кисти Руслана какое-то значение, — татуировка казалась настолько безвкусной, словно её набили на спор или у какого-нибудь шестнадцатилетнего «мастера», который только-только научился бить хэндпоук и решил перейти с раскрашивания апельсиновой корки на реальную кожу. Но, судя по всему, что-то этот крест да значил, раз Руслан привёл его в качестве аргумента.              — Да ладно те заливать, — рассмеялся Кулич, — ты по училкам просто. Всех милф себе забрал, нам никого не оставил. Хоть бы англичанку не клеил…              Тушенцов искренне посмеялся — глаза сузились в «щёлочки», широкая улыбка оголила верхние зубы. И весь его вид в мгновение стал будто ещё самоувереннее. Он пожал плечами, покачал головой, как бы соглашаясь с Ильёй. И сказал:              — Люблю постарше.              Руслан закончил возиться с кроссовками, на его губах всё ещё была лёгкая ухмылка. Одноклассники шутку оценили; разговор плавно перетёк в обсуждение самых страстных поклонниц старосты, в том числе и их классной руководительницы. Тушенцов, казалось, уже перестал вслушиваться и рассеянно обвёл раздевалку взглядом — почти бездумно, будто наблюдал за полётом невидимой бабочки. И вдруг остановил свой взгляд на Даниле. Тот смотрел в ответ. Лицо Руслана вмиг потеряло всякую весёлость: оно словно замерло. Словно Тушенцов забылся, слишком увлёкся разговором с друзьями и сказал вслух то, что Даня не должен был услышать. Словно эти слова не были простой попыткой отшутиться.              Если подумать… человек, который слил Даниле фотографии, даже в переписке звучал совсем не как их ровесник. Скорее… старше?              В помещении раздался резкий глухой стук, настолько громкий, что Даня вздрогнул. И Руслан — тоже. Они оба обернулись на шум: на улице, прямо перед окном раздевалки стоял Гена. Узнать его было сложно хотя бы потому, что тот еле-еле доставал до того промежутка, где стекло не было заклеено душевой непрозрачной плёнкой. Сверху торчала только его макушка и вечно равнодушные глаза, которые, впрочем, сейчас полнились весельем, — он наверняка видел, как одноклассники, испугавшись, повскакивали с мест.              Данила ещё при входе в помещение заметил, что здесь — по какой-то абсолютно непонятной ему причине — было окно. Но только сейчас с ужасом осознал, что плёнка, которая, по логике, должна была защищать подростков от посторонних взглядов с улицы, не закрывала стекло до конца, и даже Гена с его не слишком высоким ростом мог дотянуться до места, где она заканчивалась.              — Ге-ен! На цыпочки встань! — подойдя поближе к подоконнику, кричал Кадников. Хоть окно и не открывалось — отверстие для ручки было, но вот саму ручку вырвали с корнем, — но Фарафонов его услышал и стал чуть-чуть выше. Прижался носом к стеклу и, довольный вызванным в раздевалке смехом, опустился на ступни, тут же «уменьшившись». Спустя ещё пару восторженных предложений из разряда «ломай стекло!», «вытащи нас отсюда», Гена скрылся из виду.              И, словно по какому-то таймеру, через пару минут послышался настойчивый стук в дверь. Странно. Данила вроде бы не заметил никакого замка, когда заходил.              — Кто? — требовательно и громко спросил Кулич.              — Да мы, мы, — ответили ему. Женским голосом.              — Даша, можешь сразу идти отсюда! Тебя не пущу, — погрозился Илья, но, судя по тому, как с хлопком и настежь открылась входная дверь, его не восприняли всерьёз.              — Да ладно тебе…              В помещение с очевидным любопытством прошло несколько девочек из их класса: Настя и Лера, — подруги Руслана, как уже успел понять Данила, — Лиза, которую Кашин запомнил только потому что она недавно вышла с кратковременного больничного, и её имя постоянно называли в числе отсутствующих. Цепочку замыкала… видимо, та самая Даша, которую Кулич так не хотел пускать.              — Ну, раз пришла уже… проходи, че, — Илья отвесил ей саркастичный поклон. Он выглядел раздражённым. Но не таким раздражённым, как Тушенцов.              — Вы че тут делаете? — спросил он, поднимаясь на ноги. И уткнулся в телефон, словно не хотел смотреть на только что вошедших.              — Ой, Руслан, да чего мы там не видели… Тоже мне, — отозвалась Лиза, по-хозяйски проходя внутрь и падая на лавку рядом с Никитой.              — Блин, а я только футболку надел, — пошутил Стэфан, цыкая с досады.              — Так снимай, — ответили ему, хихикая.              Ничего такого в бывшей гимназии Данилы не происходило. Ни в младших классах, ни, тем более, в старших. Он даже примерно не представлял, как вести себя в подобной ситуации; а вот окружающие его люди, похоже, не видели в этом ничего необычного. Будто они постоянно ходили туда-сюда между раздевалками. «В гости».              — Нет, реально, что вы тут делаете? — снова спросил Руслан, делая акцент на «что». Удивительно, но Данила был с ним солидарен.              — Да звонок был уже, а физрук дверь в зал не открыл ещё, — отозвалась Лера.              Она села рядом с Данилой: пацаны из параллельного уже ушли и стояли в коридоре, так что Мидлер без зазрения совести пододвинула их одежду, устраиваясь поудобнее на лавке. Кашин не мог не удивиться — может, она его просто не заметила? Как рассказывал Руслан, Лера была в числе тех, кто пошёл рассказывать об «инциденте» на улице завучу. И она точно видела, как Даня толкнул старосту. Вряд ли Мидлер была о Дане высокого мнения, но почему-то не побрезговала сесть рядом.              Кашин понял, что поторопился с выводами почти сразу же: стоило Лере опереться ладонями о скамью и рассеянно оглядеться, как она, не меняя выражения лица, отодвинулась от него. Не показательно, без внешнего негатива. Но Даня заметил. И этот маленький жест ударил по его самооценке даже больше, чем он рассчитывал.              — О, вы опять тут, — послышался невыразительный голос Гены откуда-то из коридора. — Стэфан, лови!              В руки Кукушкину прилетел рюкзак. Видимо, на физкультуру Фарафонов собирался идти в своей повседневной одежде.              — Гена, ты чего, даже не зайдёшь? — спросила Даша без тени шутки в голосе. Она уместилась прямо рядом с Русланом и Ильёй, те почти синхронно закатили глаза. Кажется, Кашин начал понимать, почему именно Даша вызывала у них раздражение, в отличие от всех остальных сидящих здесь девочек.              — А нафиг сюда заходить? Эти — скучные, — Лиза указала ладонью в сторону компашки Руслана. — Плюс воняет. Вы хоть двери открывайте, я не знаю…              — Да, пахнет стрёмно, — согласилась с ней Лера. Данила всё ещё не мог привыкнуть к тому, что её голос звучал очень близко к нему.              — В смысле? Не, а у вас там розы или че? — возмутился Кулич. — Всё тож самое, я вот прям уверен.              — Ну нет, — вступила в разговор Настя, — у нас получше будет.              — А я вот щас пойду и проверю! Вы че думаете…              Илья уже развернулся к выходу, но девочки наперебой стали его останавливать:              — Не надо!              — Тебя всё равно не пустят.              — Они же переодеваются!              — А мы — нет? — резонно заметил Кулич. Но, тем не менее, никуда не пошёл.              — А вы уже одетые… — отметила Лера.              Она всё обводила небольшое помещение малозаинтересованным взглядом, с таким ленивым любопытством, словно Мидлер сюда притащили силой. Но, конечно, невидимая дуга, которую вырисовывали её глаза, никак не пересекала пространство, занятое Кашиным. Даже периферийно.              Привычные для одноклассников перешучивания лились почти безостановочно: кто-то продолжал не слишком серьёзно возмущаться прибытию девочек, кто-то спешно одевался и покидал раздевалку — в основном, это касалось парней из параллельного, — а кто-то находил в ситуации особый азарт.              Были и те, кто держался более обособленно: Никита положил свой рюкзак на колени Леры и вытянул оттуда сложенную бежевую толстовку. Сначала обнюхал её сам, а потом протянул невозмутимой Мидлер — словно такое происходило регулярно — и без стеснения спросил:       — Не пахнет, ниче?       Данила, ожидавший хотя бы налёт отвращения в ответ на такой вопрос, удивился:       — Да нет, нормально.       Казалось, что этот маленький диалог имел большее значение, чем можно было бы предположить, и для ушей Кашина не предназначался. Поэтому он смущённо отвёл взгляд и вновь переключил своё внимание на баталию Кулича и Даши.              — Че сразу сюда переодеваться не идёте тогда? — уже без особого запала поинтересовался Илья, усевшийся подальше от Зарыковской.              Она смешливо цыкнула и переглянулась с Лерой.              — Кто о чём, а Илья… как обычно.              — Ой, сама-то сюда ходишь, только чтоб пялиться…              — Было бы на что, Илья, — Даша вскинула брови, закидывая ногу на ногу. На колено она уложила руку, в которой сжимала изящный смартфон в неоновом чехле, и с интересом оглянулась на Тушенцова. По лицу Зарыковской было видно, что она ищет повода заговорить с ним, но не может придумать ничего путного.              — Руслан не в счёт, — выдала она, наконец, смешливо.              Даня неотрывно наблюдал за тем, как приспустились веки Руслана в выражении крайнего неудовольствия. Даже девчонки многозначительно переглянулись.              — А он себя бережёт, Дашуль, те ловить нечего, — почти самодовольно парировал Илья, вызвав несколько одобрительных смешков.              — И правильно делает! — нашлась Зарыковская, хотя Даня и уловил тень смущения в её интонации.              А вот смущения Тушенцова он не заметил. Тот выглядел разве что в крайней степени раздражённым. Кашин сам не до конца понимал, почему немного нервничал каждый раз, когда речь заходила о личной жизни Руслана. То ли на нём сказывалось бремя тайны, которые они вынужденно делили со старостой на двоих, то ли невозмутимость Тушенцова вызывала непреодолимый диссонанс. Ведь по измышлениям Данилы, Руслан в такие моменты должен напрягаться и пресекать неудобную тему для разговора.              Тушенцов поднялся со скамьи, кажется, уже не выносящий такого близкого присутствия Даши, уложил телефон на подоконник, осмотрел себя в последний раз и уже собирался уходить, когда его остановило Настино касание. Та, заметив, что ворот футболки Руслана загнулся вовнутрь, не преминула поправить его и пригладить тонкими пальцами. Причём действие это не вызывало никакой особой реакции ни у кого, включая обычно нетактильного Тушенцова.              Руслан только оглянулся на Настю через плечо и тихо поблагодарил её, собственной рукой также удостоверяясь, что воротник лежит, как надо.              — Ну, всё, Лера, Даша… давайте на выход все, — сказал, наконец, староста, для наглядности подгоняя девчонок руками.              Настя и Лиза направились к выходу почти сразу. Лиза успела ещё раз возмутиться «ужасной вони», стоящей в помещении, а Настя театрально прищемила нос пальцами.              — Да мы только пришли, — жалостливо возмутилась Даша, но всё-таки послушно направилась к выходу вместе с остальными.              Поднявшись со своего места, Лера вынуждена была остановиться недалеко от коленок Кашина, чтобы пропустить одноклассников. Те, не прекращая переговариваться каждый о своём, неровной колонной вываливались в коридор, откуда доносилась ещё более пугающая какофония голосов. Даня придвинулся ближе к стене, чтобы не смущать и без того напряжённую его присутствием одноклассницу.              Когда и та встроилась в удаляющийся из раздевалки поток, Кашин смог, наконец, полноценно выдохнуть: даже приспустился чуть ниже, удобнее устраиваясь на жёсткой лавке. Он остался в раздевалке один.              Толпиться вместе со всеми в слишком узком для такого количества учащихся коридоре Дане не хотелось совсем. Топот и гомон, доносящиеся из-за закрытой, иногда вздрагивающей от толчков двери и без того создавали иллюзию присутствия.              Данила смог спокойно подняться с места и попытался пригладить футболку руками, как если бы это действительно могло сработать. Огорчённо рассмотрел уличные кеды — некогда белые шнурки теперь были жёлтыми от въевшейся грязи. Заправил их внутрь, отряхнул ладонью тканевый подносок. Зачем-то выглянул в окно через неоклеенную полоску стекла, замечая несколько школьников, выходящих из здания. В этот же момент дверь позади него открылась, ненадолго впуская внутрь на полной громкости крики и смех мнущихся в коридоре одиннадцатиклассников.              Даня резко обернулся, словно занимался чем-то неподобающим, и почти с облегчением обнаружил зашедшего в раздевалку Тушенцова. Тот ненадолго замер, как-то испуганно разглядывая Данилу, а потом двинулся дальше.              Телефон лежал на месте: там же, где Руслан его и оставил. Экраном вниз. На подоконнике. У которого почему-то крутился Кашин в тот же момент, когда Тушенцов вспомнил, что так и не отключил всплывающие на экране блокировки вместе с текстом уведомления. Хотя собирался сделать это сразу, как начудил в настройках мессенджера.              Вероятно, паранойя достигла своего пика, раз он не преминул вернуться в раздевалку почти в ту же секунду, как подумал об этом. В уведомлениях точно не могло оказаться ничего предосудительного для остальных: беседа их класса, «пацанский» чат… Настя никогда не заводила разговор на неудобные темы, пока Руслан не начнёт его сам. А призрак прошлого — в блоке уже много месяцев.              Но что там точно могло всплыть, так это имя Данилы, которого упоминали не то чтобы часто, но почти всегда в негативном, насмешливом ключе.              Всё-таки не паранойя. В нынешних обстоятельствах этот риск был недопустимым.              Данила внимательно наблюдал за Русланом. Отступил на один широкий шаг при его приближении и сложил руки за спиной. Тушенцов взял телефон, пролистал уведомления — несколько сообщений с рассылкой от магазинов — и понял, что хочет скрыть от Данилы свои истинные намерения.              — Телефон забыл, — едва махнув зажатым в ладони корпусом в сторону Кашина, произнёс он.       После всех разговоров, свидетелем которых не должен был становиться Данила, недосказанность становилась почти невыносимой. Сначала Руслан с облегчением убедил себя, что Кашину есть до него дело, только когда нужно выдать очередное идиотское распоряжение. Но понял, что ошибся. Теперь Тушенцов чувствовал себя разложенной на доске для препарирования лягушкой — настолько внимательно Данила следил за каждым его словом и действием. Словно не хотел упустить ни одной, даже самой микроскопической реакции. Не хотел упустить конкретный момент, в который маскировка Руслана слетит с него шелухой, оставляя его таким же уязвимым перед всеми, каким сейчас он был перед Кашиным.              Последний растерянно кивнул, как бы принимая это непрошенное оправдание и отошёл к лавке, усаживаясь одним плавным, размашистым движением. И всё смотрел.              «Да что тебе нужно от меня?», — хотелось бы прокричать Руслану. Но он только пропихнул телефон в слишком маленький для этого карман спортивных шорт и направился к выходу, мимо заваленных одеждой одноклассников скамеек. Мимо Данилы.              Спасительный гомон так и остался приглушённым плотно закрытой дверью. Плотнее, чем можно закрыть эту дверь без посторонней помощи. Тушенцов ещё раз пихнул неподдающуюся древесину, и та даже отлепилась от косяка с натужным скрипом, чтобы тут же захлопнуться с силой, принадлежащей явно больше, чем одному человеку. Руслан машинально отскочил подальше на несколько несуразных шагов и беспомощно оглянулся на Кашина, как если бы тот мог подстроить такое.              Данила наклонился вперёд, отвечая на взволнованный взгляд Тушенцова, и тут же оборачиваясь к двери, которую точно не мог видеть из-за стены.              — Что там? — спросил он, подходя ближе к Руслану.              Тот не стал отвечать. Тушенцов вновь бросился к двери и несильно стукнул по ней кулаком.              — Эй! Дверь откройте! — бескомпромиссно потребовал он, чувствуя, как теряет остатки самоконтроля. Ближе всего слышны глупые смешки вперемешку с заговорщическими шиканьями. — Блять, Илья? Открой дверь, я серьёзно, — и снова начал барабанить по хлипкой двери кулаком, даже не пытаясь действительно пересилить одноклассников, придавливающих её, по-видимому, своими телами.              Ярость подбиралась куда-то к подбородку бурлением, прямо по саднящей от спёртого дыхания трахее. Прямо оттуда, куда Руслан утрамбовал её слипшейся в монолитное нечто кучей мусора. Он отошёл от порога, утирая едва выступивший пот над верхней губой и стараясь следить за неумолимо сбивающимся дыханием. Резко развернулся на пятках и тут же, как ошпаренный, отскочил назад, впечатываясь в дверь спиной. Она даже немного приоткрылась, но тут же захлопнулась обратно под аккомпанемент сдавленного смеха.              Кашин всё это время стоял у Руслана за спиной, видимо, наблюдая за тем, что он сделает теперь. Снова этот силуэт, очерченный льющимся из окна светом. Снова это рассеянно-угрожающее лицо с какой-то насмешливой скукой в невыразительных чертах.              Между молотом и наковальней. Этот заинтересованный прищур — «я всё знаю», — эти беззлобные глухие смешки за спиной, — «мы ничего о тебе не знаем».              — Руслан, ты че не выходишь? Скоро запускать будут, — смешливо уточнил Кадников.              Такая весёлая издёвка. Такая «дру-жес-кая». От гнева мысли текли почти против его воли. Словно любой всполох в пространстве — звук, движение — достигал его нервной системы электрическим зарядом, распаляя ещё больше. Они не знали, это точно. Ведь если бы знали, та же издёвка стала бы совсем иной. Те же дружеские, осторожные тычки, при этом уважительная, почти естественная дистанция, за которую Руслан на самом деле так искренне был благодарен им, — преобразятся во что-то иное. Уродливое отражение того, на чём строилось их общение последние одиннадцать лет.              — Илья? — не оборачиваясь к двери, прикрикнул Руслан, по-странному пялясь на Данилу. Тот зачем-то смотрел за его плечо, на дверной замок, будто всё ещё пытался определить корень проблемы. — Илья-я?              Именно от Кулича он ждал наибольшей искренности. Он бы точно не притворялся, что всё по-прежнему, если бы узнал. Он бы даже руки ему больше не подал. Винил бы он себя за то, что столько лет так тянулся к Тушенцову?              — А Кашин не с ним разве? — еле слышно поинтересовался женский голос, резанув по натянутым нервам Руслана ещё сильнее. Кашин словно не заметил этого, только нахмурился чуть сильнее, продолжая поочерёдно смотреть то на Тушенцова, то на дверь.              — И че… — невпечатлённо ответил Кулич. — Руслан, реально, заебал, выходи.              Староста надавил на дверь спиной — просто чтобы убедиться, — но та не поддалась.              — Они закрыли тебя? — уточнил Кашин.              — Да, — едва не рявкнув, отозвался Руслан.              Тупой вопрос раскалил ещё больше, хотя в груди и так невыносим пекло. Он дал бы себе руку на отсечение, лишь бы иметь возможность выбросить её кулаком вперёд, в обескураженное лицо. Вцепиться пальцами в белую шею, прямо над мятым воротом. Вдавить посильнее еле проступающий кадык и не отпускать цепкий взгляд умоляющих глаз.              Он опустил веки, снова проследив за своим медленным вдохом. Рисковать настроением Кашина из-за глупой шутки было бы просто жалко. Руслан собирался обойти Данилу чуть ли не боком, но тот сам уступил ему дорогу.              Несколько компульсивных шагов туда и обратно по маленькому доступному ему пространству: от коридорчика перед дверью до окна, от окна до скамейки. Остановился спиной к Даниле, потёр напряжёнными пальцами коротко стриженную макушку. Легче не становилось. Спину покалывало от присутствия молчаливого Кашина. Дверь прилипла к этому косяку намертво. С Русланом продолжали переговариваться, но большая часть реплик проходила мимо ушей.              Тушенцов чуть не задел Данилу, когда ринулся обратно к двери. Яростно толкнул её плечом.              — Сука, дверь открывайте. Прям щас, блять! — крикнул он до того громко, что проступил несвойственный ему хрип.              И снова больно впечатался в дверь плечом. Та распахнулась, открывая перед столпившимися у зала учащимися эту тревожную картину: Руслан, держась за ушибленное плечо, глубоко дышал и чуть не сжирал присутствующих глазами. За его спиной, сунув руки в карманы, мялся Кашин, про которого те поначалу, похоже, забыли вовсе.              — Какого хуя? — уже значительно тише спросил Тушенцов, и прозвучал при этом больше обиженно, чем агрессивно.              Данила всё не решался выйти в коридор — путь перегородил напряжённый силуэт Руслана. Тот на пару секунд опрокинул голову, глубоко выдохнул и вскинул её вновь, как бы пытаясь совладать с собой. Даня при этом вынужден был глядеть на подвижную макушку старосты, игнорируя с десяток растерянных лиц, оглядывающихся друг на друга.       — Какого хуя, Илья! Кадников, блять… Чем вы занимаетесь нахуй?              Данила и до этого слышал, как ругается Тушенцов. Брань всегда лилась из его уст так быстро и естественно, что не успевала вызвать никакого диссонанса. Неловко было признать, что Руслану так ругаться — к лицу. Но сейчас концентрация желчи в сбивчивой, озлобленной речи Тушенцова близилась к той, которую он до этого регулярно выливал на самого Кашина. В какой-то далёкой, прошлой жизни. Отголоски её, похоже, сформировали рефлекс — Данила напрягался так, словно Руслан обращался лично к нему.       — Ничем, — пока что не теряя игривой улыбки, ответил Никита. — На урок тебя звали… — Кадников оглянулся на Стэфана, одними глазами спрашивая, что происходит.       — Пиздец смешно, а? — Руслан гортанно рассмеялся, абсолютно неискренне. Даже пугающе, если спросить Данилу. Шагнул вперёд, нависнув над невысоким Кадниковым, пока остальные послушно расступились, хотя и не теряли общей игривости вперемешку с удивлением. — Ты в восьмой класс еле перешёл, не забыл? Я тебе половину долгов прорешал за полторы булки, блять. А потом ещё свою мать просил, чтоб вписалась за тебя… Я дохуя прошу взамен?              — Че? — нервно рассмеявшись, перебил Кадников. — Это тут причем ваще…       — Я прошу только не лезть ко мне со своими приколами отсталыми. У вас детство в жопе заиграло или че, — обернувшись уже на Илью, продолжил Тушенцов, пока Стэфан аккуратно пробирался через девчонок поближе к Никите.              — Ты че так завёлся, мэн, — как всегда без намёка на агрессию поинтересовался мулат. — Поймай чилл, всё хорошо же…              — Ты-то всегда на чилле, — резко прервал его Тушенцов. — Чилл будешь с Кадниковым ловить, а мне ещё за вас говно разгребать.              — Руслан, ты че, внатуре? — вступился, наконец, до этого притихший Илья. — Прикололись просто… Мы ж постоянно…              Правое плечо Руслана дёрнуло куда-то вверх, но он тут же прижал его левой рукой, заново принимаясь растирать, как если бы изначально так и планировал.              — Илья, хуйни не неси. Я не раз говорил вам не лезть ко мне со своими отсталыми шутками. Меня калит просто… Нахуя это было?              Данила понимал — головой — что речь не о нём. Руслан повёрнут к нему спиной. Руслан теперь придавливает к полу не одного новенького, а с десяток причастных одноклассников. Руслан наверняка даже не думает про него сейчас… Почему же тогда Данила напрягался всем телом, словно должен был защищаться? Терпкая, бескомпромиссная ярость направлена не на Кашина, но всё равно попадала в него: задом-наперед, дугой, видом подрагивающей от извергнутых слов спины, напряжёнными предплечьями, довлеюще кивающей на провинившихся макушкой…              — Да бля, кто-то умер, что ли? — непонимающе спросил Илья, по виду, наиболее раздосадованный происшествием.              — А надо, чтоб умер? Тогда перестанешь хуйню творить? — слегка надрывающийся от гнева голос отзывался необъяснимой внутренней дрожью. Таким Данила слышал Руслана лишь единожды. Но к тому гневу примешивалось слишком много переменных.              — У тебя че, ПМС… — кажется, подрастеряв романтический интерес к старосте, поинтересовалась Даша. Она стояла у дальней стены, скрестив руки на груди, и усиленно делала вид, что единственная способна внести зерно рациональности в происходящее.              — Бля, завали! Тебя вообще никто не спрашивал, — нахмурив брови в небрежной манере и махнув на Зарыковскую рукой, рявкнул Тушенцов.              Зарыковская как-то жалко вздрогнула, не находя должной поддержки среди одноклассников. А Руслан продолжал ругаться с Ильёй. Данила не без печали заметил, как Даша, ещё несколько секунд успешно державшая лицо, в итоге в одночасье скривилась и отлипла от стены, направляясь в женскую раздевалку.              Несколько человек без особого интереса посмотрели ей вслед, а девчонки, словно торгуясь с собой, в итоге последовали за ней.              Стэфан с Никитой, похоже, решили больше не вмешиваться. Илья с Тушенцовым переговаривались, чуть ли не упираясь друг в друга лбами, пока остальные то вкидывали осторожные комментарии, то мялись, не понимая, как реагировать. В особенности безучастными оставались ребята из параллельного, решившие оставить обезумевшего старосту «А» класса на его друзей. Хотя парень, до этого неожиданно вступивший в обсуждение стереотипов о чёрных, наблюдал за разъярённым Русланом с едва ли меньшим интересом, чем до этого — за Кукушкиным.              Данила не без удовольствия отметил, что даже крупный, агрессивный Кулич вдумчиво выбирал слова, разговаривая с Тушенцовым. А значит, дело было не в слабом характере Кашина, позволявшего так с собой обращаться.              — Бля, ладно, всё, Руслан! — встряхивая руками, отрезал, наконец, Кулич. — Извини, реально хуйню прогнали.              — Ну хоть щас дошло? — не понижая голоса, удостоверился Руслан, прежде чем отвернуться и устало потереть лоб.              — Всё, успокаивайся, были не правы.              Илья неловко вскинул руку, как бы собираясь тронуть друга за плечо, но не сделал этого. Обернулся на остальных, безмолвно подначивая согласиться. Выражение стыдливости на обескураженных лицах позабавило Даню настолько же, насколько и напрягло: с какой силой может отрикошетить в него давление, которому он подвергал Руслана, если что-то пойдёт не так?       Вероятно, «лишние усилия», которые прилагал Руслан, чтобы играть по новым, заданным Данилой, правилам, были им недооценены. Если такую реакцию вызывала у Тушенцова глупая и в сути своей безобидная дружеская шутка, то какой величины эмоции он вынужден был держать в себе в присутствии Кашина?              Думать об этом дольше не хотелось — тревога и так слишком часто беспокоила Данилу в последнее время.              Руслан вздохнул, закинув голову наверх, и двинулся к закрытым дверям спортивного зала. Даня не преминул воспользоваться тропкой, образовавшейся за счёт расступившихся перед старостой школьников. И в момент, когда тот в очередной раз с силой постучал по закрытой двери, оказался у него за спиной — единственный среди одноклассников, кто оставался с виду невозмутимым во время гневной тирады Тушенцова. Даня со смущением осознал, что это тешило его самолюбие. И вот так стоять непозволительно близко к Руслану, пока тот решал вопрос с запуском в спортивный зал, — ему нравилось.              — Не забыли про нас? — добродушно уточнил Тушенцов у выглянувшего из-за открытой двери учителя физкультуры. Добродушно настолько, что тяжело было поверить, что этот же человек только что чуть не трескался от ярости.              Даня представлял, какие взгляды налипли на его спину, но оборачиваться не стал. А вот Руслан компульсивно обернулся, прежде чем первым пройти в спортзал. Он только сейчас в полной мере осознал, перед кем позволил себе такой всплеск. И снова уже привычный липкий холод унижения наполнил его высоко вздымающуюся грудь.

***

      Звонок с последнего урока прозвенел так тихо, что учительница ещё какое-то время продолжала допытывать бедную Настю; Шпагина отвечала с места, но вид у неё был настолько растерянный, словно она стояла перед доской и зачитывала по памяти как минимум отрывок из «Бородино», а не рассказывала, в чём заключается главное различие между «мыслью народной» и «мыслью семейной» в «Войне и мире». Руслан мог бы попытаться встрять и прервать эти порядком затянувшиеся мучения, но преподавательница, видимо, решила идти «до победного» и вместо того, чтобы переключиться и спросить кого-нибудь другого, продолжала пытать Настю. Даже подсказывать не давала — пресекала все шепотки одноклассников.              Тушенцову было искренне жаль подругу, но мысли его, всё же, блуждали далеко за пределами классной комнаты. Он пристально следил за минутной стрелкой настенных часов, ожидая, когда же это всё — Руслан не знал, что именно, — закончится. Его план на оставшуюся часть дня был примерно продуман ещё утром, во время сборов: написать сочинение для Никиты, сделать домашку на завтра, ещё раз пересмотреть темы для олимпиады по географии и начать пролистывать соответствующие разделы в учебнике…              Примерно после последнего пункта, должно быть, сквозь шторы в его комнате уже начнут пробиваться первые солнечные лучи.              Он и раньше не мог похвастаться переизбытком свободного времени, а теперь и вовсе начал испытывать острую потребность хотя бы в нескольких минутах полного спокойствия. Только вот это «спокойствие», да ещё и «полное» казалось чем-то недостижимым, тем, за что он хотел бы цепляться изо всех сил, но понимал, что смысла в этой погоне было не больше, чем в резании воды ножницами.              — Звонок уже был, — сказал со своей первой парты Плавник, подняв руку. Удивительно, но он был не из тех, кто напоминал про домашнее задание, а, наоборот, любил чёткое следование правилам. И про звонок напомнить не поленился.              По кабинету прокатились облегчённые вздохи и даже пара тихих, крайне искренних «спасибо».              Домашнее задание, казалось, записали только самые ответственные; большинство одноклассников повскакивали со своих мест так, будто всё это время только этого и ждали. Руслан не особенно торопился — в конце концов, вопросы из разряда «а че по литре задали?» в итоге будут адресованы именно ему. Его сосед по парте, на удивление, тоже списывал с доски название параграфа и два вопроса, к которым нужно будет подготовиться.              Пока Тушенцов бегло оценивал масштаб домашней работы, вглядываясь в следующий день на странице дневника, к парте подошли Стэфан, Илья, Никита и — довольно неожиданно — Гена. Тот обычно предпочитал не задерживаться, а сегодня вдруг остался. Руслан почти мгновенно насторожился.              — Руслан, ты домой щас? — спросил Кадников. В тоне его голоса Тушенцов не услышал привычных ноток беззаботной несерьёзности. Неудивительно, учитывая, что Руслан успел наговорить ему на физкультуре. Да и не только Никите — всем своим друзьям. Но вот они, снова столпились вокруг его парты.              — Домой, — стараясь не прозвучать так, словно он намеренно собирался отвязаться от вопроса, ответил Руслан.              — Мы потусить ещё хотели. Ну, до вечера там или часов до четырёх. Погнали? — в разговор вступил Илья, и даже он, несмотря на свой неотходчивый характер, прозвучал так, будто этим предложением хотел ещё раз извиниться.              Хотя, если кто и должен был вести себя подобным образом, то это Руслан. Непрошенная и такая несвоевременная вспышка ярости спала с него после того, как он отшагал несколько кругов на физкультуре, но она никуда не исчезла, а затаилась где-то внутри, не слишком далеко, там, откуда могла вырваться в любой, такой же неподходящий, момент. Вместо неё проявилась вина — это чувство посещало Тушенцова настолько редко, что тот почти забыл, на что оно похоже.              — А куда? — спросил Руслан, не переставая отслеживать выражения лиц собравшихся. Удивительно, как ему в самом деле удалось заставить друзей поверить, будто его неоправданная истерика — их вина. На самом деле, он этого не хотел, но и поступить иначе не мог; слишком личные оскорбления вылетали из его рта практически без предварительной «фильтрации». Тушенцов не любил, когда подобное происходило. Казалось, что, раз уж он от рождения не имел полного контроля над своим телом, — тики, приступы, компульсии, и этот список с годами только множился, — то уж слова способен был подбирать. Не всегда, но ведь способен же?              — Да к Стэфану, — лениво уточнил Гена. — У него ж хата с весны свободна.              У Кукушкина действительно были ключи от бабушкиной квартиры. Она доверительно оставляла их внуку, когда перебиралась жить на дачу ближе к лету, наказывала поливать цветы и кормить кошку Маруську, а за оказанную несложную помощь разрешала приводить друзей; Руслан даже бывал там в гостях пару раз, но не более. Единственным условием продолжения этой своеобразной сделки было «не устраивать бедлам», и Стэфан послушно его исполнял. Не закатывал вписки, не водил туда никого, кроме их привычной, не слишком большой компании пацанов. И иногда — Стёпа не говорил об этом прямо, но пару раз намекал, — девушек.              — Погнали, Руслан, — настаивал Кулич. — Да ес че, уйдёшь пораньше просто.              — А! — воскликнул вдруг Никита. — Ты ж не видел… Стэфан туда приставку перетащил.              — Ну, телек там, конечно, такое себе, — посмеялся Кукушкин, — но всё норм работает. Кулич меня в прошлый раз в «Фифу» размотал всухую.              — И в этот разъебу, че ты думаешь…              Пока пацаны продолжали его уговаривать, Руслан понял ровно три вещи. Первое: пойти с ними ненадолго было хорошей идеей хотя бы потому, что он сможет нормально извиниться — не в школе, где Тушенцов последнее время всегда чувствовал себя на взводе, а в более располагающей к искренним разговорам обстановке. Второе: Кулич всё это время стоял слишком близко к парте со стороны Кашина. Третье: Данила слушал их трёп и, казалось, ещё даже не начал собираться домой. А Илья настолько показательно и подчёркнуто игнорировал его присутствие, что Руслану стало не по себе.              Из всех трёх умозаключений рождался довольно неутешительный вывод: если в этом, казалось бы, абсолютно обыденном разговоре хоть кто-то из участников вздумает обратить своё внимание на Данилу — неважно, будь то слово или неаккуратный жест, — то Тушенцову нужно будет вновь лечь плашмя и искусно, но не слишком нарочито, исполнить роль стрелки, переводящей «пути» этого разговора на другой маршрут.              — Ну, я хз… Домашка же, — вопреки собственному желанию мгновенно согласиться ответил Руслан.              — Так завтра концик, — мгновенно отмёл его отмазку Никита. — И день сокращённый.              — Да не ломайся ты, — сказал Кулич. — Мы ща по дороге возьмём ещё че-нить, — он по-заговорщически понизил тон голоса, и пацаны понимающе ухмыльнулись. Руслан моментально понял, что речь шла об алкоголе. Только вот общего энтузиазма не разделял, но не потому, что не пил.              — Я точно не буду, — вставил свои пять копеек Гена, — у меня планы ещё сегодня.              — Планы у него… Пиздец деловой, — притворно возмутился Илья.              — У меня ещё карты в рюкзаке, если что. Ты ж там реванш хотел? По трезвяку-то меня обыграть не можешь, а с этим делом… — Фарафонов стукнул пальцами по шее для наглядности.              — Ой, блять, заебёшь с этими картами, — Кулич сморщился, явно желая перевести тему. — Ну так че, Руслан?              — Да я…              Тушенцов усиленно раздумывал над окончательным решением. Пацаны ему в этом нисколько не помогали: они, каждый с закинутым на одно плечо рюкзаком, выжидающе стояли, как бы «окольцовывая» их с Кашиным парту. Илья из всех собравшихся выглядел наиболее нетерпеливым — он переступал с ноги на ногу, перенося вес. И, пока Руслан экстренно пытался выудить хотя бы одну достойную и не обидную причину для отказа или же, наоборот, перестроить свой и без того забитый график так, чтобы «выиграть» в этой воображаемой игре в «музыкальные стулья», Кулич, в очередной раз переставив ногу, случайно прижал носком кроссовка лямку рюкзака. Рюкзака Данилы, лежащего на полу.              Руслан заметил это мгновенно, даже быстрее самого Кашина. И носок этого кроссовка как будто не придавил какую-то там лямку, а наступил Тушенцову на фалангу пальца, — сигнал о боли ещё не дошёл до мозга, но вот-вот дойдёт. Когда Данила скажет хоть слово.              — Илья.              Слышать, как это имя произносил Кашин, было непривычно. Будто бы Данила никогда не должен был сблизиться с друзьями Тушенцова настолько, что заполучил бы право обращаться к ним, как к старым знакомым. И от того, что он, наверное, впервые за всё время пребывания в новой школе называл кого-то, помимо Руслана, по имени ощущение неминуемо приближающегося конфликта только крепло. Не помогало ещё и то, что Кашин сказал это слишком тихо, и Кулич его попросту не расслышал.              — Илья, — повторил Данила, на этот раз увереннее и чётче. — Ты на мой рюкзак наступил.              На его голос обернулась вся компания. Кроме Руслана.              — А, да?              Кулич на долю секунды прозвучал действительно удивлённо, но только лишь на долю. Руслан прямо-таки видел эту мгновенную перемену в его поведении: как он намеренно не поднял кроссовок с рюкзака, как перенёс ещё больше веса в ногу, как посмотрел на пол так, будто ожидал увидеть там как минимум пять тысяч рублей под носком своей обувки.              — Ну, сорян, — сказал он подозрительно добродушно. — Не заметил.              Белые «Найки» не сдвинулись ни на сантиметр. Тушенцов уже был готов отдирать этот кроссовок с пола самостоятельно, лишь бы Илья перестал… а что он, собственно, делал? Провоцировал на конфликт прямо в классе? Нет, это глупо даже для него. Развлекался? Тоже не то, Кулич не считал «социальные игры» чем-то интересным — скорее, для него это было слишком сложно. Тогда что?              Руслан сразу заметил, что, когда он решил посвятить свою компанию в предысторию перевода Кашина в их школу, больше всего этой историей проникся именно Илья. И во время ситуации с деньгами Кулич был взволнован примерно так же, как и сам Тушенцов, — будто они с ним вместе догоняли новенького, стаскивали с него рюкзак и их обоих толкнули на лёд.              Но мотивация для такой откровенной провокации не прослеживалась, как бы Руслан ни пытался. Словно было что-то настолько очевидное в том, как стал вести себя Илья с совсем недавних пор — не с того дня, как Кашин перешёл к ним в класс, а позже. Буквально за несколько дней в поведении Ильи появилось что-то, прежде Руслану незнакомое, но достаточно приметное. Тушенцов чувствовал себя уязвлённо, глупо, потому что не мог понять, что же это такое, одновременно и кричащее, и почти еле уловимое, было.              Данила никак не отреагировал на довольно-таки неискренние извинения; потянулся за своим рюкзаком. Только вот проворная рука Ильи дотянулась до него раньше:              — Да давай я, че. Мне ж нетрудно.              Кулич выцепил сумку Данилы, слегка дёрнув её за лямку, и повесил на крючок парты. Руслан с ужасом пронаблюдал за этой сценой, не уверенный, что именно ему нужно было сказать. Реакция сильно подвела его — потому что он не мог даже примерно представить, что Илья выкинет дальше. Наверное, впервые за всю их многолетнюю дружбу, Тушенцов вдруг посмотрел на Кулича, как на незнакомца; как на человека, чей мыслительный процесс был ему настолько непонятен, что это вызывало некий диссонанс. «Кулич — мой одноклассник и, наверное, давний друг» и «Илья — человек, который может косвенно разрушить мою жизнь, даже не подозревая об этом».              И, словно в подтверждение его мыслей, Кулич, едва-едва склонив голову к плечу, с насмешкой произнёс:              — А че такого? Я думал, ты так друзей типа заводишь.              Руслан даже не успел хорошенько обдумать свои последующие слова, как с языка сорвалось:              — Илья, — сдерживаясь, чтобы не прикрикнуть, позвал его Тушенцов. — Завязывай.              — Да лан-лан, я ж угараю просто, ты че, — отмахнулся тот. И все собравшиеся чувствовали, что никакого «угара» тут не было и в помине.              Единственный, кто умел безошибочно читать общее настроение — Стэфан, поспешил встрять в разговор. И Руслан, уже успевший понадеяться, что вот сейчас-то Кукушкин поможет ему избежать очередного унижения, услышав, что тот предложил, мгновенно сник:              — Погнали с нами? — спросил он, обращаясь к Кашину. — Можно будет тогда покер на пятерых раскидать.              Данила молчал всё это время. Никаких красочных реакций, никакой открытой агрессии. Ни-че-го. И Тушенцов подсознательно чувствовал, что тот просто медленно доходил до точки кипения; настолько окаменелым казался воздух вокруг него, что становилось очевидно — Кашин держал себя в руках, терпел, как когда-то терпел его, Руслана, пренебрежительное отношение. Но готов ли был Данила проходить через эти показательные унижения теперь, когда человек, сидящий рядом с ним, был буквально обязан вытаскивать его из подобных ситуаций? Конечно, нет. И, казалось, что Кашин даже готов был согласиться сопровождать Руслана на посиделки с друзьями — просто потому что знал, насколько сильно подобный исход событий выбьет Тушенцова из колеи.              Данила всерьёз раздумывал над предложением. Но не только Руслан был против его компании: Кулич помотал головой. Провёл ребром ладони около своего кадыка. И неслышно, одними губами произнёс «нет». Может, он пытался сделать это незаметно, а, может, наоборот, всеми силами демонстрировал своё несогласие. Так или иначе, на него обратили внимание все, в том числе и Кашин.              Стэфан, по доброте душевной решивший пригласить Данилу, смутился и метнул в сторону Ильи укоризненный взгляд; Никита кривовато улыбнулся, видимо, не сумев быстро сориентироваться и решить, какая реакция будет уместной. А Руслан… никогда ещё он не чувствовал такого острого желания залезть кому-то в голову только для того, чтобы понять, что же там творится.       Тушенцов посмотрел на Илью исподлобья. Тот успешно проигнорировал его взгляд, делая вид, будто ничего из ряда вон и вовсе не произошло. Будто ни Руслану, ни Стэфану не нужно было сейчас изо всех сил стараться сгладить неловкость.       Если бы Тушенцов только мог спросить, прямо и без свидетелей: «нахуя ты это делаешь?». Если бы…       — Сори, я всё равно не смогу, — вдруг сказал Данила, сняв рюкзак с крючка и начав потихоньку складывать вещи. — Руслану уже обещал.       «Обещал?» — эхом повторилось в мыслях Тушенцова. Он ничего ему не обещал: у него олимпиада, сочинение для Кадникова, домашняя работа…       — Да? — разговор тёк дальше, не давая Руслану времени на осмысление Данилиных слов. — А че, куда вы?       «Куда вы?» — и снова, с запозданием, слова осели в сознании.       Тушенцов обернулся — Кашин смотрел на него с очевидной весёлостью в глазах. Будто был рад их выдуманным планам, словно ждал, когда же они уже пойдут… куда?       — Да мы, это… — Руслан перебирал варианты, не уверенный, что в принципе мог представить себе сценарий, в котором они с Данилой идут куда-то вместе. — Точно, я ваще забыл, сорян…       «Да блять, куда?!» — ни одна локация не казалась Тушенцову подходящей. Его блуждающий взгляд зацепился за книгу, которую Данила чуть по ошибке не положил в свой рюкзак несмотря на то, что она ему не принадлежала. Точно. Вот оно.       — В книжный, — сказал он, наконец, чувствуя, как история выстраивается практически сама собой. — Пробники обещал помочь выбрать. К ЕГЭ.       — Так го все вместе. Я бы тоже че-нибудь взял, — простодушно предложил Стэфан, видимо, не желающий упускать возможность завести нового друга. Обычно легкий на подъём Кукушкин вызывал у Руслана уважение — Тушенцова даже удивляло, насколько просто тот находил подход к любому собеседнику, — но на данный момент эта его черта только раздражала.       Данила заинтересованно молчал. Уже закончив собирать свои пожитки, он выжидающе и нарочито скучающе крутил телефон в руке, делая вид, будто куда-то торопится. В подобном амплуа он даже слишком сильно походил на Гену: тот тоже в некотором нетерпении поглядывал на свои электронные часы, но у него на уме, в отличие от Кашина, были, скорее всего, приставка и возможность снова обыграть Кулича.       — Вы ж в ТЦшку? По пути как раз, — оптимистично добавил Кадников.       Руслан подавил рвущийся из груди глубокий вздох. Им по пути, но идти всем вместе явно плохая идея — особенно учитывая то, как не слишком заметно поморщилось Данилино лицо.       — Так, может, я попозже подойду просто? Вы идите, — выдвинул встречное предложение Руслан, — а я отпишу потом. Че вы, стоять ждать будете?       Компания засомневалась, но не слишком надолго. Стэфан благосклонно пожал плечами:       — Ну лан, договор, — сказал он. — Номер квартиры я писал, вроде, в истории полистай.       Гена подкрутил ремешок часов на запястье, явно обрадовавшись, что разговор подошёл к концу:       — Как хочешь.       Никита закинул свой рюкзак на плечи поудобнее и развернулся на пятках кроссовок к выходу, кинув через плечо:       — В беседу отпиши или пацанам в личку, а то у меня зарядка почти сдохла, я не увижу.       И Илья, задержавшийся около парты дольше всех, не преминул окинуть их серьёзным взглядом напоследок.       — Давай тока быстрее, — сказал он Руслану, смотря, почему-то, в очередной раз на Кашина.       Друзья Тушенцова покинули кабинет, впрочем, как и большая часть одноклассников: остались только самые нерасторопные, и они с Данилой — в том числе. Руслан не спешил, укладывал вещи со слишком уж явной педантичностью, надеясь, что к тому моменту, как он ступит за классный порог, пацаны уже успеют выйти из школы.       И, что самое странное, Кашин, по всей видимости, ждал его.       Не просто ждал, а продолжал идти рядом, даже когда они спустились к раздевалке.       Руслан не мог даже представить, как продолжат разворачиваться события из данной точки. Вот они вдвоём идут за куртками. Вот выходят из школы. И вот идут… этот вопрос уже порядком поднадоел ему, но, тем не менее, только он и подходил, — «куда?».       Казалось, можно было позволить себе хотя бы одно аккуратное уточнение. Потому что перспектива оказаться с Данилой на улице вызывала приступ тошнотворной «ностальгии» — этой вероятности он хотел бы избежать, но не смог бы.       — Мы пойдём куда-то? — спросил Руслан на подходе к раздевалке, смотря в пол. Тем не менее, он заметил, как мимо них быстрым шагом пронеслась очевидно спешившая Зарыковская. И отвлёкся на секунду, поэтому почти пропустил:       — Типа того, — неопределённо ответил ему Кашин.       Тушенцов проследил за тем, как Даша резко открыла свой пакет со сменкой, дёрнув за шнурки, и высыпала на пол пару чистеньких кроссовок. И вспомнил, что у него был ещё один пункт в списке планов на сегодня, про который он почти забыл, завертевшись в веренице всё новых и новых неожиданностей.       — Куртку свою бери, — безапелляционно пробормотал Кашин, встав напротив раздевалки.       Даша уже успела усесться на скамейке рядом с выходом из школы, — там обычно ждали родители или переобувались первоклашки. Руслан не отводил от неё взгляда, отчаянно раздумывая, стоило ли ему рисковать. Ещё раз.       С другой стороны, если недавняя выходка Кулича раскалила терпение Кашина настолько, что тот всё же решил учинить физическую расправу над Русланом, который даже пальцем не пошевелил, чтобы это предотвратить, то терять ему было уже нечего. Сейчас они выйдут из школы, зайдут в какое-нибудь — естественно, известное Даниле — место, где не бывает случайных прохожих и свидетелей, и…              Такое допущение казалось Руслану логичным. Даже единственным. Иначе, зачем весь этот фарс с «планами»?              Вряд ли Кашин будет оставлять синяки на видных местах: завтра концерт, публичное мероприятие. Придут родители, будут все учителя, параллельный класс. Скорее всего, Руслана просто «проучат» в назидание. Чтоб справлялся со своими новыми обязанностями лучше, без подобных непредвиденных осечек. И чтоб следил за своими друзьями даже пристальнее, чем за собой, но так, чтобы они ни о чём не догадывались.              Просто «проучат». Просто.              В горле скрутился горький комок и тут же ушёл, когда Руслан натужно сглотнул. Данила вопросительно уставился на него, заметив его нерешительность. А можно ли было в принципе быть решительным, когда знаешь, что ждало тебя буквально в следующие пятнадцать-двадцать минут?              А помимо этого, Тушенцов должен был…              Ненадолго встретиться с пацанами у Стэфана. Сочинение Кадникову. Олимпиада для Кашина. Домашняя работа. Поговорить с Зарыковской сегодня, иначе завтра времени не будет — сокращённый день, концерт, он вряд ли ещё раз застанет её одну, не в компании подруг.              — Можно я с Дашей поговорю сначала? — Данила удивлённо вскинул брови. — Я очень быстро. Это срочно.              Кашин непонимающе нахмурился. Бросил беглый взгляд в сторону выхода, заметив Зарыковскую, возившуюся со шнурками кроссовок. И, недолго подумав, безмолвно кивнул. «Можно».              Руслан крепче стиснул обе лямки своего рюкзака и поспешил к лавочкам, как-то отстранённо размышляя, чем был обоснован такой «бескорыстный» жест. Скорее всего, ответ был очень прост — Данила же знал, что отыграется буквально через какие-то считанные минуты, вот и позволял «надышаться». Проявлял своеобразное милосердие.              Когда Тушенцов подходил к Даше и собирался её окликнуть, почувствовал, насколько же сильно всё это время сжимал зубы. Виски побаливали, пока он игнорировал дискомфорт и формулировал свой последующий монолог:              — Даш.              Заслышав своё имя, она вскинула голову. И тут же помрачнела, увидев Руслана. Ничего другого он и не ожидал.              — Слушай, я… извиниться хотел. За физру.              Зарыковская молчала, но внимательно слушала, сложив ладони на коленях. По ней всегда сложно было понять, насколько сильно её задевало пренебрежение одноклассников, — то ли она мастерски скрывала свою обиду, то ли действительно не считалась с мнением окружающих. Тем не менее, то, что позволил себе Руслан сегодня, было чересчур. Хоть он и не питал к ней слишком тёплых чувств, хоть и считал её внимание навязчивым и беспардонным, всё же, Даша не заслужила того, чтобы Тушенцов срывался на неё, как на кого-то, кто просто попался под руку.              — Мне стрёмно. Очень. Ты ничего не сделала такого, чтоб я вот так… В общем, извини меня. Некрасиво получилось.              Сколько раз Руслану ещё придётся извиняться за свои некрасивые поступки — вопрос, близкий к риторическому. Но придётся, и Даша — просто одна из первых, кто получал эти извинения.              А вот действительно «первый» стоял не так уж далеко от них. И даже не притворялся занятым чем-то важным в телефоне, а слушал, едва наклонив голову к плечу. И, заметив это, произносить последующие слова Руслану стало в разы тяжелее:              — Ты простишь меня?              Тушенцову казалось, что ядовитую усмешку, исказившую губы Кашина, видели все. Даже Зарыковская. Но, на самом деле, Даша опустила голову, рассматривая свои ногти, и медлила с ответом. Ей, видимо, нравилось, что Руслан подошёл к ней извиниться лично, в более или менее приватной обстановке. И, возможно, Зарыковской хотелось растянуть момент, прочувствовать, как именно Тушенцову жаль и как сильно он сожалеет. Было трудно признать, но в этом у неё с Русланом было что-то общее.              — Ладно, — смилостивилась она, наконец, подняв взгляд. — Но с тебя шоколадка из столовки.              — Окей, — произнёс Тушенцов на выдохе, отметив, что в голосе Даши снова проскользнули заискивающие нотки. — Я пойду тогда, меня ждут там… — он неопределённо махнул рукой в сторону.              — Да, давай. До завтра, — резко подобревшая Зарыковская помахала ему ладонью, уже намного спокойнее вернувшись к завязыванию бантиков на своих кроссовках.              Её любопытный взгляд сопровождал спину Тушенцова вплоть до раздевалки. Не заметить Данилу, ошивающегося рядом, она, конечно же, не могла. Но это — проблемы завтрашнего Руслана; сейчас его ждало что-то намного важнее, чем Зарыковская, сующая свой нос в каждую подворачивающуюся ей сплетню.              Кашин встал в проходе. Людей в раздевалке, да и в коридорах в целом, почти не было: первая смена ушла домой, а вторая — на уроки. Пока Руслан расторопно переобувал «вансы — для сменки» на «вансы — для улицы», Данила подхватил свою скрипящую укороченную куртку и, сжав её подмышкой, переместился вглубь помещения, всё так же непонятно разглядывая старосту.              Тушенцов боялся узнать, о чём тот думал. Но предположения у него имелись: может, о том, куда будет сподручнее бить? Точно не в лицо, но, будь Руслан на его месте, ударил бы именно туда. В нос. Чтобы тот закровоточил. Или в скулу — синяки в этом месте получаются самыми яркими, почти цветущими. А главное, болят. И очень долго не сходят.              Кашин вряд ли поступил бы так безрассудно — в конце концов, как Руслан уже понял, у того были зачатки благоразумия, и выбирать совсем очевидные места Данила бы не стал. Хоть Тушенцов и обязан был отрицать причастность новенького к любым своим травмам — неважно, физическим или психическим.              А вот Руслан нашёл отдушину в подобных мыслях. Переобувшись, он выпрямился, снял свою верхнюю одежду с крючка и посмотрел на Данилу из-под слегка опущенных век. Сейчас они выйдут из школы. Вот, буквально через минуту.              Пока Кашин будет вымещать на нём свою злость, бить его, пинать или таскать за шкирку, Руслан найдёт успокоение в мысленных сценариях, где всё то же самое делает он, а не Данила.              И вот, казалось бы, пора было выходить на улицу. Но никто из них не сдвинулся с места. Руслан ждал, пока ему в очередной раз укажут, что делать, а вот чего ждал Кашин — непонятно.       Тот вообще вёл себе подозрительно тихо. Расположившись в уголке раздевалки, на одном из небольших табуретов, на которых, Руслан знал не понаслышке, отдыхали и пили чай технички, Данила задумчиво пинал одной ногой воздух. Будто неспеша обдумывал что-то.       Тушенцова позабавила мысль о том, что он хотел бы, чтобы его отпиздили побыстрее. Лишь бы не ждать. Здесь. В этой опустевшей раздевалке, не совсем закрывающей их от глаз охранника, но создающей какую-то слишком «близкую» обстановку.       — Мы пойдём?..       Данила не отвечал.       — Скажи хотя бы, куда.       Кашин вдруг прочистил горло. Поднялся с табурета, чуть пошатнув его, и подошёл ближе.       — Ну, — некрасноречиво начал он, — я домой. И ты — тоже.       Дар речи отбило мгновенно. Всё, что Руслан успел себе напредставлять, смело парочкой вкрадчивых предложений. Что это вообще…       — В смысле? — спросил он, даже не пытаясь скрыть нервную полуулыбку.       — В прямом, — сказал Данила. Но, не увидев признаков понимания на лице Руслана, пояснил: — Я сейчас иду домой. И ты тоже. Просто домой. Никуда по пути не заходишь.       Полуулыбка чуть не переросла в полноценный смех — настолько услышанное не укладывалось в голове. Но Руслан справился с наплывом эмоций и смог сформулировать какое-то задушенное:              — Я думал…              — Что ты думал?              «Что ты меня отпиздишь за то, что сделал Илья» — было бы правдивым ответом. Но что-то подсказывало, что в данном случае стоило поступиться запретом на враньё и умолчать, о чём Тушенцов на самом деле думал всё это время. Вместо этого Руслан попробовал переключить фокус внимания Данилы и задал встречный вопрос:              — Они же меня ждут. Что мне им сказать?              — А с каких пор это моя проблема? Твои же друзья.              Данила повёл плечом, словно одно только упоминание Руслановой компании нервировало его. И было в этом всём — и в его словах, и в интонации, и в неосторожном движении — очевидное чувство, который тот пытался безуспешно замаскировать. Настолько безуспешно, что даже Тушенцов смог разглядеть, как оно проскользнуло, тут же скрываясь за привычным нахмуренным выражением лица.              Зависть? Серьёзно?              Сложно было даже предположить, что Кашин мог завидовать отношениям Руслана с его друзьями; учитывая то, что, как Тушенцов знал, у Данилы уже была довольно сплочённая компания. И он в ней был как рыба в воде: смутно вспоминались и «братанские» стуканья кулаков о плечи, и по-своему тёплый тон, в котором с Кашиным разговаривал дредастый тип. Этого ему, значит, было недостаточно?              «Ни тебе, ни мне» — так в двух словах можно было перевести это требование. Руслан даже нашёл удивительным, что человек, подобный Даниле, всерьёз думал, что мог найти себе место в обществе, где ни один человек не излагал свою точку зрения на языке кулаков. Что он и вправду полагал, будто бы смог бы прижиться здесь, даже если бы Тушенцов не встрял в процесс его социализации в коллективе.              — Ты понял? — спросил Кашин.              Руслан мог бы согласно кивнуть. И, покинув стены школы, сделать вид, что пошёл в сторону дома. А потом, немного погуляв по району, свернуть к квартире бабушки Стэфана. Проверить, куда именно отправится Тушенцов, Данила не мог — раз уж идти и провожать его прямиком до подъезда тот, судя по всему, не собирался. Кашин был прямо-таки уверен, что Руслану и в голову не придёт ослушаться.              А ему пришло. Но также быстро ушло — друзья могли ненароком проболтаться. Просить о том, чтобы они ни в коем случае даже мимолётом не обмолвились бы в классе, что Тушенцов всё же завис с ними на квартире, казалось не просто глупостью, а откровенным безумием.              Значит, обмануть не получится. Список дел ширился. К нему прибавились несколько коротких, но, тем не менее, сложных пунктов.              «Извиниться перед пацанами за кидалово». «Придумать, почему пошёл домой». «Извинения за то, что было на физре, перенести на потом».              Лучше бы Данила его отпиздил. Так, парадоксально, проблем было бы меньше.              — Понял, — ответил Руслан.              Спустившись с крыльца, они разошлись в разные стороны. Тушенцов воткнул беспроводные наушники, медленно и бездумно пролистывая беседу с друзьями. Он старался слушать музыку, выкрученную на недопустимую для сохранения хорошего слуха громкость. Но вместо неё слышался только тонкий, ехидный голосок, заливающийся надрывным смехом, почти что плачем — его собственный.              «сорян, седня не смогу»              И, спустя минуту:              «по учебе завал. сочинение еще писать»              Ответы прилетели мгновенно. Руслан убрал телефон в карман, не готовый прочитать ни одно из сообщений. Не сейчас.

***

      Каждый раз, переступая порог собственной квартиры, Руслан хотел спрятаться. Скинуть с себя верхнюю одежду, бегло сполоснуть руки в их не так давно отремонтированной ванной и закрыться в комнате до самого вечера.              Но выученные с детства правила не давали такой возможности. Помимо идеальной учёбы, от него требовалось выполнение совсем несложных, рутинных действий — каждодневных, «элементарных», как их не раз называла мама. Вымыть посуду, вынести мусор, иногда пропылесосить, полить цветы, если это вторник, а по возвращении матери с работы — разогреть ей ужин. Справедливости ради, стоило отметить, что готовила она всегда сама, считая, что тем самым освобождает сына от львиной доли забот по дому.              Свободное время, остающееся в перерыве между выполнением несложных бытовых задач, можно было смело посвятить домашнему заданию или подготовке к экзаменам. Если он пытался занять себя чем-то иным в пределах квартиры в будний день, его неизменно настигало чувство стыда, въевшееся в него с детства. Годами ранее он не раз получал омерзительный выговор, если мама заставала его за бездельем, вернувшись с работы. И это если не доходило до вразумляющих подзатыльников.              Время прошло. Он стал старше, выторговал себе тот уровень независимости, на которой когда-то и не рассчитывал, но тщательная дрессировка — воспитание — всё равно дала свои плоды.              А может, всё было куда тривиальнее: право хранить от матери ужасную, постыдную тайну он без сожалений обменял на право восставать против чрезмерного контроля. Подростковый бунт обошёл его стороной. Вместо этого на критичные для жизни подростка четырнадцать лет пришлось понимание того, как будет складываться его дальнейшая жизнь. Неловкие шутки и пустые обещания на вопрос о внуках. Подозрительные «друзья» — регулярные посетители его одинокой квартиры. На семейных праздниках — вечный холостяк. Печально стареющая мать, наблюдающая за тем, как её единственный сын близится к середине жизни, так и не обзаведясь семьёй.              Был, конечно, и другой вариант. Ещё хуже. Если ему всё-таки хватит совести подумать не только о себе. Найдёт непритязательную женщину, готовую мириться с его холодом и сомнительными похождениями. Унизительная дрочка в пробирку — чтобы подарить внуков. Внимательные детские сердца, несомненно, чувствующие, что с их папой что-то не так.              В любом случае, сейчас рисковать своим хрупким спокойствием — а точнее его истончившимся с приходом Кашина шлейфом — ради возможности высказать мелочные претензии матери не имело смысла. Хотя он и считал, что отчасти маме повезло, и этот «дефект» Руслана уберёг её от любых попыток сына сопротивляться навязанным порядкам.              К моменту, когда он доставал из микроволновки горячую тарелку с борщём, а мама переодевалась в домашние вещи, он успел поесть, прибраться, сделать задание по двум предметам и начать писать сочинение для Никиты. Дело не пошло дальше вступления и первого тезиса, но у него ведь ещё полно времени до утра…              — Ой, спасибо, я сегодня чуть без обеда не осталась… — усаживаясь за стол, начала мама.              Она всегда делилась с ним новостями с работы, как если бы он действительно понимал все перипетии их сложно устроенной офисной иерархии. Работа юристом в сетевой транспортной компании казалась ей куда увлекательней, чем можно было бы ожидать. Но Руслан не подавал вида — послушно кивал, задавал наводящие вопросы, вовремя выдавал сочувствующие междометия.              Куда тяжелее становилось, когда вопросы задавались ему.              — Как в школе? — закусывая борщ чесночным хлебом, поинтересовалась мама. Руслан при этом мялся у холодильника, прислонившись к нему спиной и скрестив руки на груди.              — Нормально. К концерту готовимся, репетиции… ВПР скоро по биологии. Буду тоже готовиться…              Возможность уйти, наконец, в комнату и действительно заниматься учебой — пусть даже не своей — казалась до того привлекательной, что Руслан начал пристукивать ногой от нетерпения.              — Как там этот ваш… уголовник?              Руслан напряженно мотнул головой.              — Тоже нормально. Извинился. Учится.              «Мечтает испортить тебе жизнь новостями о сыне», — мелькнуло при этом в мыслях.              Умалчивать о том, что Тушенцов вызвался помогать ему по учёбе не было смысла, но он всё равно не стал говорить это вслух. Выражение, которое приняло мамино лицо после его слов, Руслан мог прочитать безошибочно: «я спросила из вежливости, а теперь скажу, что узнала сама». Но ожидания не оправдались.              — Антонина Петровна сказала ты сегодня без домашнего задания… Я и средний балл посмотрела — там всё печально. Не хочешь сказать, в чём дело?              А Руслан очень хотел бы сказать хоть кому-то, в чём в действительности было дело. Иметь хоть какую-то возможность получить защиту. Вместо этого он выдал наиболее логичное:              — К экзаменам много готовлюсь. Силы не рассчитал, поправлю. Не волнуйся, мам, — он устало потёр уголок глаза, стараясь вложить в это действие максимум небрежности.              — А Антонина Петровна другое сказала, — вытаскивая изо рта говяжью прожилку, нанесла следующий удар мама. — Что тебе плохо было.              Столько лет искусной лжи — и так глупо попасться, решил сперва Руслан. Но мама удивляла его сегодня, не переставая.              — Ты опять мне не сказал? Ты кого стесняешься, Руслан? Я мама твоя. Или ты хочешь осложнений? — окончательно откладывая покрытую красноватой плёнкой ложку, продолжила она.              — Там несерьёзно… Как обычно, в общем, — придумывал Тушенцов.              — Руслан, я тебе уже устала объяснять элементарные вещи. Это, — она неопределённо помахала рукой, — не шутки. Завтра отпрашивайся, пойдёшь в больницу, — отрезала мама, поднимаясь со стула.              — Такое один раз было, че к чему… — встрепенулся Руслан, отлипая от дверцы холодильника.               — Один раз? Значит, хорошо себя чувствуешь? А почему тогда средний балл такой низкий, а, Руслан?              Это въевшееся в подкорку «Руслан» вызывало гадкий рефлекс — подобраться, внимательно слушать и вдумчиво кивать. Истерзанная нервная система опасно потрескивала, не выдерживая давления. А он только десятый раз за день пытался выровнять дыхание. Каждый вопрос вонзался в уши не иначе как спицей.              — Я же сказал, исправлю. Четверть ещё не закончилась. Что за паника? — Руслан представлял, как таращится на мать широко раскрытыми глазами — он выглядел так всегда, когда с трудом перешагивал через, казалось бы, непреодолимые эмоции.       — А ты планируешь к концу спохватиться? — почему-то тот факт, что она почти никогда не повышала голоса во время их односторонних перепалок, напрягал его ещё больше.              Эта бескомпромиссная сталь в интонации особенно подчёркивала деловитость, с которой она организовывала жизнь своего ребёнка. А сейчас будто вела досудебные переговоры с должником по оплате.              Вопрос за вопросом — почти каждый риторический. Потереть затылок, взглянуть исподлобья, промычать что-то машинальное в ответ. Ещё один аспект их семейной рутины. Только теперь Руслан сдерживался из последних, чудом оставшихся у него сил.              — Тогда почему, Руслан? Можешь вразумительный какой-то ответ мне дать, — утомляющая тирада окончилась маминой коронной фразой. Всё в рамках сценария.              Почти.              Руслан вскинул голову, чтобы взглянуть на маму вымученными глазами. Веки тяжёлые. Он знал, насколько увеличились и без того въевшиеся в кожу тёмные круги под глазами. Но ей этого, кажется, было недостаточно. Ведь всегда можно записаться на приём к психологу или отправиться в больницу к знающим наизусть его медицинскую карту докторам, которые отправляли результаты исследований его матери напрямую, прямо в мессенджер.              Как всё-таки свезло Кашину — он имел возможность помыкать и без того самым послушным рабом. Исполнительным, науськанным терпеть и давиться своей желчью, не проливая не капли.              — Я же не робот, — едва разжав челюсти, проговорил Тушенцов.              Если маму и удивил его ответ, виду она не подала. Только нахмурилась в насмешливой манере, как бы умиляясь наивной подростковой отговорке.              — Я знаю, что не робот. Я же тебя рожала, — невесело усмехаясь собственной шутке, резюмировала мама. — Я перед тобой невыполнимых задач вроде не ставлю. Ты меньше с друзьями своими шарься после уроков. По помойкам каким-то… Я тебя в отдыхе не ограничиваю, но мы как договаривались? Делай, что хочешь, пока это не влияет на учёбу. А в итоге, Руслан? Мне теперь за всем надо следить, раз сам не можешь?              Слипшийся в голове Тушенцова в болезненный ультразвук монолог показался ему бесконечным. А прервался жалким, неуместным и ошарашившим мать вскриком:              — Я и так стараюсь! Сколько можно?              Та замерла, приоткрыв в немом возмущении тонкие губы. Тут же прикрыла рот, отводя взгляд, кажется, обдумывая слова сына. И Руслану на секунду показалось, что он вырвался из порочного круга — принял, наконец, верное решение, и матери, на самом деле, этого и не хватало — искренности в выученных поддакиваниях сына. Но секундное облегчение развеялось тут же, стоило ей ответить:              — Значит недостаточно стараешься, Руслан! — она не кричала, но значительно повысила голос, и те самые стальные нотки зазвенели громче, ещё больше сковывая Тушенцова.              Плечи его тут же опустились. Стало стыдно и горько. Он понял, что абсолютно высушен событиями сегодняшнего и предыдущих дней, а главное — ожиданием всех последующих. Хотелось скрутиться прямо здесь, на полу, в позе эмбриона и отключиться на ближайшие несколько лет. Но вместо этого — набатом: олимпиада для Кашина, сочинение для Никиты, обязательно сегодня. И хоть бейся головой обо все четыре стены, пространство для манёвра, будь это даже непредвиденная кома, у него не появится.              — Куда ты? — на высокой ноте кинула мать в удаляющуюся спину, находя ниже своего достоинства ринуться за сыном.              — Заниматься, — сухо уведомил он её, окончательно сбегая от этого разговора.

***

      Утро. Глаза распахнулись без труда — в конце концов, за ночь они так и не смогли полноценно закрыться. Тело не ощущалось отдохнувшим. Оно, скорее, напоминало о своём существовании тупой, ноющей болью. До мозга эти сигналы доходили исправно, Руслан чувствовал всё. Но совсем этого не хотел.              Принять вертикальное положение оказалось трудно. И, в какой-то степени, глупо. Почти бессмысленно. Но босые ноги всё равно коснулись пола, передвигались исправно, прямо до узкой прихожей. Там его взгляд зацепился за отражение в полноразмерном зеркале — тёмное, едва различимое. В неясном ему самому порыве, Тушенцов подошёл вплотную. Таращился на себя в полусне — и не видел ничего, что бы ему понравилось. Парень напротив, с ассиметрично прикрытыми веками — правое опущено чуть больше, чем левое — и с пересохшими от тревожного сна губами, выглядел отторгающее. Как то, чем он был совсем недавно и то, чем перестал быть совсем ненадолго. Но вот, они снова встретились, и встреча эта — пытка для обоих.              Оторвавшись от своего отражения, Руслан доковылял в ванную. Щелчок — комнату озарила слабая подсветка. Но он забыл, что здесь его ждала ещё одна зеркальная поверхность. Смотреть на себя вновь Тушенцов не решился, хотя и понимал, что придётся. Тянул время, откладывал это напоследок, чистил зубы, вперившись взглядом в тускло поблескивающий затвор заглушки.              Из коридора послышался шум. Руслан обернулся на закрытую дверь, как если бы мог видеть сквозь неё. В это время мама обычно кричала рутинное «я ушла» и покидала квартиру. Сейчас же копошение окончилось только хлопком тяжёлой входной двери.              Усталый выдох — Руслан сплюнул вязкую пену и так и замер, вцепившись в бортики раковины, пока остатки зубной пасты стекали с приоткрытых губ. Мышцы живота под растянутой домашней футболкой скрутило в необъяснимом спазме, волной прокатившемся до самого горла — он понял, что едва не всхлипнул.              Понял, что начал терять всякий контроль над своей жизнью, даже призрачный. Тело его больше не слушалось, стресс оставлял на нём свой неизгладимый отпечаток: руки всё чаще заходились в треморе, его беспокоила нескончаемая мигрень, мышечные спазмы, подташнивало после каждого приёма пищи, и он бесповоротно слабел.              Руслан торопливо хлопнул по рукоятке крана снизу вверх и несколько раз остервенело прополоскал рот. Что угодно — лишь бы злость заполнила все пустоты в напряжённом черепе, застелила глаза, зацементировала мышцы лица. И выпрямила его разнузданный скелет, чтобы тот успешно отходил ещё день.              Телефон завибрировал в заднем кармане, когда Руслан стоял в коридоре, наклонившись над зашнурованными кедами с лопаткой в руке. Он поначалу привычно проигнорировал уведомление и дал себе спокойно обуться, выйти на улицу, под еле сбросившее сумеречный окрас небо, и только тогда достал телефон, не сбавляя шага.              А когда увидел на экране едва знакомую, непривычную иконку в неоновых цветах, почувствовал, как несколько раз тошнотворно ухнуло сердце — «Данила Кашин» написал ему сообщение, пока что неизвестного содержания.              Его сковали одновременно два порыва — узнать поскорее, что ждало его в новом, почти пустом диалоговом окне, избавиться от тревожащей неопределённости, с одной стороны, и трусливо смахнуть уведомление, притворившись, что не заметил его вовсе, с другой.              Разум, конечно, победил. «Купи мне что-нибудь поесть по дороге». Руслан остановился посреди тротуара так, что бредущим за ним маме с ребёнком пришлось его огибать, спускаясь на дворовой проезд.              А Данила печатал что-то ещё. «голодный пиздец», — пришло следом в контраст с предыдущим сообщением.              Руслан сверился с часами. Сегодня он вышел позже обычного, а в это время работала разве что булочная, куда они по обыкновению захаживали с друзьями после уроков. Тушенцову придётся проделать дурацкий крюк, потратить деньги и, если не сумеет управиться быстро, опоздать на урок. В очередной раз. И это не говоря о том, с каким трудом ему давались нынче любые лишние телодвижения — он и так перебирал ногами почти механически, на топливе из натужного гнева.              А всё потому что для Кашина позавтракать дома — не то же самое, что вынудить безвольного Руслана побегать ради очередной прихоти.              «Ок», — напечатал Тушенцов лишь потому, что побоялся этого не сделать.              Руслан свернул с тротуара прямо на междомовую территорию, с пожухлой, припорошённой подтаявшим снегом травой. Кеды не успевали тонуть в слякоти — до того быстро он пересекал её широкими шагами.              Забежать в булочную, ткнуть пальцем в витрину, торопливо выуживать из глубоких карманов завалявшуюся там мелочь, смахнуть копеечную сдачу и, на ходу запихивая купленное в рюкзак, ринуться к школе — уже бегом, в призрачной надежде успеть на урок, — всё это Руслан умудрился сделать за считанные минуты. Но всё равно, запыхавшийся, стягивал куртку под трель звонка.              Укоризненный взгляд математика. «Извините, замок заклинило, выйти не мог». Рассеянно кивнул друзьям. Замедлил шаг, заметив спящего на парте Кашина и осторожно присел рядом, стараясь создавать как можно меньше шума.              — Так, о чём я… забыл, — признался Игорь Петрович. — Руслан, разбуди-ка соседа своего.              Тушенцов непроизвольно вздрогнул от резкого обращения. Обернулся на Кашина, ещё несколько секунд усиленно размышляя, стоит ли. На крупном плече покоилась рыжая голова, макушкой к Руслану. Обтянутая полиэстеровой тканью спина размеренно вздымалась.              Руслан ещё несколько мгновений думал, как подступиться к спящему Даниле: тронуть ли его за плечо, ткнуть в спину. Или сжать спутавшиеся локоны в кулаке и силой привести Кашина в сидячее положение.              Тушенцов не знал, можно ли ему касаться Кашина. И ощущалось это скорее как необходимость сунуть руку в кипяток. Он всё же вынудил себя осторожно ткнуть ребром ладони куда-то в лопатку. Руслан думал, что этого будет недостаточно, но Данила его удивил — вздрогнул и почти моментально открыл глаза, в удивлении оборачиваясь на соседа.              — Кашин! Данила, — привлёк к себе внимание математик.              Тот тут же выпрямился на стуле, в смущении приглаживая волосы.              — Вас почему на прошлом уроке не было? Двойку не будете исправлять? — высматривая что-то в журнале, поинтересовался Игорь Петрович. Закончив говорить, он поправил очки, сложил руки на столе и уставился на нерадивого учащегося в ожидании ответа.              — Буду, — охрипшим ото сна голосом уведомил Кашин, тут же прочищая горло. — Я по уважительной причине.              — Причина? Ну, причина… — подбирая слова, прокряхтел учитель. — Старосту почему тогда не предупредил? Я у него спрашивал, он не знал. Где вы ходите…              День Руслана становился прогрессивно хуже. А точнее — неделя. А ещё точнее — жизнь. События будто по разумному наитию выстраивались таким образом, чтобы у Тушенцова не было и минуты продыха. Неизбежные подсечки ставились одна за другой, а он всё ковылял дальше, на одной только импровизации.              Данила, конечно же, смотрел на него в упор, и не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понимать, как.              — Игорь Петрович, извините. Это я забыл, он предупреждал.              Руслан даже не старался: голос его был тихим, монотонным. Незаинтересованным. Самое начало первого урока, новый день, а он уже считал минуты до последнего на сегодня звонка.              — Верится, конечно, слабо, Руслан. Но за попытку отстоять одноклассника хвалю! Данила, ваш вариант сегодня сам проверю… — непрозрачно намекая на благородные мотивы старосты, предупредил Игорь Петрович.              И почему-то продолжил. Но не сразу, а порционно: следил, чтобы Данила не уронил голову на парту, задавал ему вопросы касательно материала, ответы на которые тот не мог дать, и по-доброму журил Руслана, как если бы он попытался подсказать.              — Сосед-то ваш знает ответ, а вы, Данила? Берите пример лучше. И спать нужно дома, — назидательно говорил математик, как бы между делом.              Кашин мялся, злился, загнанно оглядывался на Руслана, не поворачивая головы: но в перепалку не вступал. Тушенцов с неудовольствием отметил, что отношение Игоря Петровича к Даниле заметно поменялось с последней их встречи на прошлой неделе. Видимо, тому не сразу рассказали обо всех подробностях перевода новенького в их школу и дальнейших, связанных с ним, событий.              Руслан досидел до конца урока, почти не меняя положения, — до того каменело его тело от нервов. Но звонок облегчения не принёс. Следующий урок проходил в том же кабинете и без нужды собираться, Руслан думал отсидеть недвижимо и всю перемену.              — Ты купил? — еле скрывая агрессию, поинтересовался Кашин, вымотанный нежелательным вниманием учителя и снова запоровший пробник.              Руслан молча передал ему купленную не так давно слойку неизвестного содержания. Данила не сразу принялся с подозрением рассматривать её: сначала нетерпеливо выудил из целлофана и почти поднёс ко рту. А потом осмотрел ещё раз.              — Она с повидлом, что ли? — недовольно поинтересовался он, показывая Тушенцову.              — Не знаю… — признался Руслан, тоже осматривая выпечку. Слойка была не только с повидлом, но и явно вчерашняя — тесто заветренное, на вид твёрдое. Теперь стало понятно, почему он отсчитал намного меньшую сумму за неё, чем собирался. — Схожу за другой, — попытавшись забрать слойку из рук Кашина, предложил Тушенцов.              — Не надо уже, — раздражённо отказался Данила. — Спасибо, блять…              Руслан с тяжелой, осевшей в грудине тревогой, осмотрел соседа: Данила выглядел растрёпанным, дёрганным. Явно не выспался. Явно очень зол. Явно собирался изводить Тушенцова с особой настойчивостью.              — Извини… — прошептал Руслан себе под нос, да так тихо, что Кашин — возможно, к лучшему, — его не услышал.              Ещё через невыносимо долгий, бесполезный для вымотанного Тушенцова урок, он поймал себя на мысли, что почти не замечает зажатый в руке рюкзак Данилы. Подняться со стула, обойти парту — обязательно с лицевой стороны — поднять чужую ношу, добрести до следующего кабинета, оставить рюкзак на той стороне парты и как ни в чем ни бывало сесть рядом. Его рутина обрастала новыми, принятыми на веру ритуалами. Но он не учёл, что для других это новшество не может стать привычным так быстро.              — Ты до сих пор, что ли, с его рюкзаком? — как бы между делом поинтересовался Гена, проходящий мимо него к «камчатке», где снова раскладывал отнятые у Фарафонова карты Кулич.              — М? — Руслан сам не понял, зачем притворился, что не услышал Гену. Видимо, чтобы дать себе время или в надежде на то, что тот, по обыкновению, быстро забудет собственный вопрос. Он ведь всё равно поинтересовался мимоходом.              — Я говорю, ты до сих пор с рюкзаком. Кашина, — плюхаясь на стул рядом с Куличем, проговорил он в спину Руслана.              Тушенцов понял, что совершенно не знает, что ему ответить. Да и Данила мог вернуться с перекура в любой момент, чтобы с удовольствием впитать в себя очередную натужную попытку Руслана оправдаться.              — Те какая разница, Гена… — устало выдохнув, поинтересовался Тушенцов, расплываясь на столешнице.              Сухое фырканье позади и Фарафонов, нисколько не потерявшись, выдал:              — Да мне насрать, в принципе…              Руслан устало прикрыл глаза, мысленно считая до десяти, — пожалуйста, пусть никто не продолжит эту тему с рюкзаком. Унизительность всей ситуации и без того едва ли уменьшилась после выдуманной им притянутой за уши причины. «Это мой способ извиниться, не берите в голову». «За что? За то, что… он деньги не украл. Ну, именно в тот раз — точно не украл». «Долго ли ещё? Сам не знаю. Пока ему не наскучит…».              Тяжёлое перекатывание в голове выдуманных, пока не случившихся реплик, прервалось тягучим, сжимающим сердце, вопросом: «Как долго?».              Как долго это будет продолжаться? Когда же Кашину наскучит? И что случится, если ему наскучит?              — Руслан, там тебя Валентина Павловна искала. Зайди к ней после урока, — остановившись у его парты, с зажатой в руках сумкой, предупредила Лера.              — Зачем?              — Соскучилась по тебе! — игриво выкрикнул со своей парты Кадников.              — Не знаю, она не сказала, — проигнорировав шутку Никиты, не преминувшего в очередной раз напомнить о себе в присутствии Леры, отозвалась та.              А день всё не заканчивался.              — Мне надо к классной зайти, — неловко замявшись после звонка у их с Кашиным парты, уведомил Руслан. Без всякой вопросительной интонации, но ведь и так понятно: он спрашивал разрешения.              — И? Я тут при чём? — не оборачиваясь, поинтересовался Кашин.              «Рюкзак. Рюкзак», — проговаривал про себя Руслан, пристально наблюдая за руками Данилы. Вверх, вниз — они летали над партой с несвойственной Кашину скоростью. «Возьми свой рюкзак».              — Иди, куда хочешь, — закидывая сумку на плечо, проговорил тот, чуть ли не обиженно.               Настроение Кашина — обычно едва уловимое — теперь беспокоило Руслана куда больше, чем собственное. Тушенцов наступит себе на глотку, лишь бы сдержаться. А у Данилы не было причин сдерживаться. Стоит таящейся в глубине его сознания прихоти щекотнуть нервы — и весь этот цирк закончится последним, главным выступлением. Руслана обдало холодом, а от самой мысли повеяло извращённой пугающей мечтательностью.              Он не ждал хороших новостей и от Валентины Павловны. Та возилась с бумагами в пустом кабинете химии, где не так давно проходила их напряжённая репетиция. В кабинет, почти насмешливо светлый, пестрящий свеженькими плакатами, с распахнутыми для проветривания окнами, Руслан вошёл неохотно.              — Здравствуйте. Звали?              — Звала, Руслан, подойди, пожалуйста.              Учительница черканула наполовину сточенным карандашом что-то ещё и потянулась за мышкой. Пара медлительных щелчков, и она повернула монитор к нему, едва не выдирая из того провода.              — Мы с твоей мамой тут немного забеспокоились, — доверчиво сообщила она, без намёка на укор. — 4,55, 4,39, 4,12… — принялась перечислять она средние баллы, подсвеченные успокаивающим зелёным. — Ну, сам видишь же, да? Физика особенно…              — Я сам знаю. К экзаменам много готовлюсь…              — Экзамены — это важно, Руслан, всё правильно. Но так можно и золотой медали лишиться. Расскажи, как чувствуешь себя? Высыпаешься? У тебя вон какие глаза уставшие.              Тушенцов чуть не усмехнулся: он прекрасно знал и как выглядит, и как чувствует себя. И как высыпается. Но не для их сердобольных взглядов серело его лицо. Не для их бестактных вопросов сводило тремором пальцы. Всё валилось из рук, а он продолжал сгребать куски своей жизни, пытаясь выстроить из них хотя бы подобие хрустального замка.              — Всё нормально, просто подустал. Я поправлю баллы.              — Руслан… — сцепив пальцы в замок и задумчиво посмотрев в столешницу, начала вдруг классная. — Вы с Данилой же стали общаться, правильно я понимаю?              Плечи Тушенцова слегка выгнулись, напрягаясь. Ему не нравилось, к чему идёт этот разговор.              — Я уже не стала маме твоей говорить, она и так… — подбирая слова, сказала Валентина Павловна. — Рвёт и мечет, чтобы его выгнали из школы. Я сама не против — ты для него хорошее влияние. Но…       — Мы только в школе и общаемся. Я его подтягиваю перед экзами, но вы сами должны понимать, что дружить я с ним не смогу. В любом случае, выгонять его не за что. Это я накосячил, обвинил его…              — Нет-нет-нет, я понимаю, конечно. Просто… хотя ладно, я тебя услышала. Но за здоровьем своим следи. И смотри, чтоб эта помощь отстающим тебе не в ущерб была, договорились? Ты у нас один такой, — по-доброму посмеявшись, сдалась Валентина Павловна.              Руслан ответил натянутой улыбкой, чувствуя, как деревенеют от этого мышцы щёк.              — Спасибо. Я пойду тогда…              Попытка попрощаться не увенчалась успехом: по лицу учительницы было видно, что она готовится сказать что-то ещё. И тема до того щепетильная, что она несколько секунд обдумывала следующую фразу в голове:              — Я давно хотела тебя попросить, но ты, в итоге, сам взялся… помогать Кашину.              Замутнённая формулировка давала слишком много пространства для интерпретаций. Неужели классная руководительница хотела, чтобы он помогал Даниле? В это верилось с трудом, да и слово «помогать», подобранное ею, прозвучало так, словно его не следовало воспринимать буквально.              В любом случае, эти заговорщические интонации не сулили ничего хорошего.              — О чём попросить?              — Руслан, я вот и с Мариной Валерьевной, и с Игорь Петровичем пообщалась… Нам всем не по себе. Марина Валерьевна вообще против была, чтобы его принимали, но там… Бюрократия, в общем. И нам кажется, что будет лучше, если за ним будет кто-то присматривать. Вы же между собой всё равно по-другому общаетесь. И если заметишь, что Кашин… позволяет себе лишнего, ты сообщи мне. А мы уже дальше решим вопрос.              Тушенцов молчал. От возмущения на ум не приходили никакие цензурные слова, но и злиться ещё больше он не мог — дальше некуда. Что это, если не извращённая насмешка судьбы? Позволяет ли Кашин себе лишнего — тема на «подумать». Кашин позволяет себе всё, по крайней мере, в отношении Руслана. Но даже если весь измученный вид Тушенцова будет кричать о том, что пора вмешаться, он изойдёт на пену, чтобы доказать обратное.              — Ты же понял, Руслан? Если он будет обижать наших ребят, нужно, чтобы об этом сразу узнали. Я, конечно, надеюсь на лучшее, но и рисковать не хочется, — такой позор для школы, да и побьёт кого — не дай бог…              — Я понял, — с излишней резкостью прервал её Руслан.              В нескольких метрах от её кабинета, в узком коридоре без окон Кашин уже «обидел» его. Втоптал в грязь. Неприятные воспоминания — вес чужого предплечья, холодящие сердце угрозы — в очередной раз вызвали фантомную боль в груди.              — Спасибо, Руслан. От чистого сердца, — абсолютно искренне поблагодарила его Валентина Павловна. — Я тогда Марине Валерьевне передам, она хоть подуспокоиться, — с довольной улыбкой пообещала она сникшему Руслану.              — Угу, — кивнул Тушенцов. — До свидания.              Руслан покинул кабинет на ватных ногах. Нырнул в ставший уже «тем самым» коридор и позволил себе несколько раз крепко зажмурить глаза и встряхнуть отяжелевшей головой. Сейчас он понимал, насколько виртуозно Валентина Павловна завуалировала простейшую вещь: они, всем своим напыщенным педсоставом, боялись Кашина. Пусть небуквально — хотя и это не исключено, — но точно опасались, что вся эта история с неожиданным переводом проблемного ученика может окончиться в отделении по делам несовершеннолетних. Если Даниле к тому моменту не исполниться восемнадцать — когда у него день рождения Руслан как-то не нашёл повода поинтересоваться.              Поразительно, насколько бесполезные шаги предпринимались администрацией школы, чтобы держать «недо-уголовника» в узде. И поразительно, насколько неподходящую кандидатуру выбрали для этих целей. Но они, конечно, не могли знать…              Руслан как-то исступлённо посмотрел себе под ноги, думая, что ему делать, если Кашин всё-таки вздумает угрожать кому-то ещё. Ведь сам он может разве что слагать безупречному, взявшемуся за ум Даниле дифирамбы, прямо в кабинете ошарашенного завуча.              Проблемы должны решаться по мере их поступления, решил Руслан, оптимистично проигнорировав тот факт, что до сих пор не решил ни одну из уже имеющихся.              Круглый сдвоенный колокол под самым потолком затрясся в оглушительной трели звонка. Тушенцов вздрогнул от громкого звука и вспомнил, что время не умолит свой ход, чтобы дать ему передышку. Люди ждали его, не желающие вовремя отвернуться. Прикованные к нему взгляды одноклассников, цепкая наблюдательность учителей — Руслан всегда был центром стремительной воронки социальных взаимодействий. Почти всё, что происходило вокруг, так или иначе касалось его. И теперь он в полной мере осознал, что, хотя и оградился чётким сводом правил относительно общения с собой, от нежелательного внимания и замыкающихся на нём происшествий спастись уже не мог.              После следующего урока, где Кашину в очередной раз досталось за скверный устный ответ — а Руслан, как и полагается, нервничал, как если бы отчитывали его самого, — Данила снова ушёл курить, позволяя Тушенцову тащить его сумку до следующего класса. Торчать с чужим рюкзаком у закрытого кабинета географии, провоцируя одноклассников на очередные поддёвки, Руслан не хотел, и потому бездумно шатался по коридорам, то забредая в туалет, то плюхаясь на диванчики в соседнем крыле. А когда до урока оставалось меньше минуты, побрёл к остальным, только чтобы обнаружить, что столпившихся в коридоре старшеклассников ещё не запустили.              Руслан нехотя приближался, стараясь заводить рюкзак за бедро, чтобы он не так бросался в глаза. Данилу он заметил не сразу — тот стоял почти в самом углу, у дальней двери, спиной ко всем и разговаривал по телефону. На диванчиках у окна, закинув друг на друга ноги, сидели девчонки. Кулич и Гена прилипли к стене и показывали друг другу что-то в телефонах. Остальные центрировались у самой двери, переговариваясь и в ожидании смотря в глубину коридора, откуда должен был послышаться цокот каблуков Маргариты Петровны.              Стоять вот так в проходе с рюкзаком Кашина было бы куда страннее, чем стоять с рюкзаком Кашина рядом с самим Кашиным, решил Руслан, с неудовольствием приближаясь к Даниле.              — Я сейчас позвоню… — не слишком разборчиво бормотал тот, зачем-то прикрывая сотовый и свой рот рукой. — Нет, минут тридцать, не больше.              Данила нервно перешагивал с ноги на ногу, и плечи его при этом кренились то в одну, то в другую сторону. Руслан в очередной раз раздражённо отметил, что выглядел невыигрышно на фоне широкой спины Кашина.              — Вы её… не трогайте, пожалуйста, — с какой-то глухой, стыдливой мольбой проговорил он в трубку и потёрся ухом об экран, как бы стряхивая с себя исступление.              Руслан, уже протянувший руку с зажатой в ней ручкой рюкзака, застыл, не решившись обозначить своё присутствие. Тело замерло, взгляд остекленел в предчувствии опасной территории, на которую вступал Тушенцов, позволяя себе слушать чужой разговор.              Но он всё стоял, словно в трансе, вперившись взглядом в прикрытую отросшими волосами шею. В конце концов, Руслан не скрывался намеренно. Лишь подошёл — не подкрался, — чтобы вернуть Даниле его вещь.              — Не надо в вытрезвитель, — ещё тише попросил Кашин в трубку, но его, вероятно, не услышали, и он повторил чуть громче, в отчаянье сжимая телефон: — Не надо в вытрезвитель, я позвоню сейчас тёте. Она рядом работает.              Позади них оживлённо гудели одноклассники — этот гул мог заглушить приближение Тушенцова. Или же разговор до того увлёк Кашина, что тот не заметил бы Руслана, даже если бы он встал прямо перед ним.              — Вы её не трогайте, пожалуйста. Пусть лежит просто… Перешагните.              Брови старосты взмыли вверх в каком-то скептично-презрительном выражении. Он точно знал, что не должен был слышать этого. И не мог не думать о том, что может поплатиться за то, что всё же услышал, — и робкие, умоляющие нотки в осипшем голосе, и обрывки пока что ничего не значащих фраз. Тушенцов медленно опустил руку, которой протягивал рюкзак.              Данила вдруг отнял ненадолго телефон от уха, как если бы кто-то слишком громко кричал в трубку, и Руслан даже услышал неразборчивую брань, сжёванную помехами сотовой связи.              — Простите, пожалуйста, я сейчас позвоню. Не делайте ничего только. Минут тридцать, правда, — уже с нескрываемым отчаяньем проблеял Кашин.              И вместе с недюжинным страхом у Руслана в груди неконтролируемо разлилось удовлетворение. Дыхание участилось, любопытство брало верх, но инстинкт самосохранения был сильнее. Стоило Кашину убрать сотовый от уха и зажать его двумя руками перед собой, Руслан сделал несколько тихих шагов назад.              — Заходите, заходите, столпились как…              Голос подоспевшей к уроку Маргариты Петровны звонко разнёсся по холлу. На него обернулся и Кашин, тут же встречаясь с испуганным лицом Тушенцова, стоящего позади. Руслан неловко вздёрнул руку, рюкзак при этом подпрыгнул в воздухе, и уставился на Данилу широко раскрытыми глазами.              Тот медленно опустил озлобившийся взгляд на протянутую вещь, а затем веки его резко взметнулись вверх — он снова смотрел прямо на Руслана. Поджатые губы Данилы подрагивали в напряжении, а крылья носа морщились, раздуваясь.              — Руслан? — издалека послышался Настин голос.              Кашин встрепенулся, словно вспоминая, где они находятся, и вырвал рюкзак из чужих рук. Он приоткрыл рот, собираясь что-то сказать, но ожидавшая у кабинета Настя ограничивала его свободу действий. Тушенцов с благодарностью подумал о том, что, не будь её рядом, зайди она в кабинет вместе со всеми, Кашин мог снова… сделать что-то, что пополнит коллекцию фантомных, горящих на его теле следов чужих беспардонных прикосновений. Тех, что будут напоминать о себе месяцами, казаться Руслану предельно видимыми для него и для всех остальных. Тело ослабло, словно тряпичное.              — Что ты делаешь? — умудрившись расслабить кричащее о его состоянии лицо, тихо прорычал Кашин. Не осталось и следа от недавних заискивающих интонаций.              Руслан поднял отяжелевший язык.              — Я только что подошёл. Вернуть сумку, — зарёкшийся не лгать Кашину, слишком хорошо помнящий его угрозы, Тушенцов тут же дал себе внутреннюю оплеуху. — Я не подслушивал… не хотел.              — Руслан, ну ты идёшь? — недовольно напомнила о себе Шпагина.              Данила снова бросил на неё взгляд. Его верхняя губа дёрнулась, но он, кажется, передумал что-то говорить и просто обошёл старосту стороной, направляясь в класс. Руслан облегчённо выдохнул, поворачиваясь к Насте. Та удивлённо кивнула ему, как бы спрашивая «что это с ним?», а он только неопределённо помотал головой, мол, «всё хорошо», и вошёл в кабинет следом за ней.              Шпагина стремительно прошагала к «их» с Русланом месту, а Тушенцов чуть не прошёл мимо рыжей макушки — Кашин сидел на последней парте, там же, где сидел в первый день, пока Настя нашёптывала старосте мерзкие подробности его перевода. Уже усевшись на место чуть поодаль от них, Шпагина крутила своей выкрашенной в ярко-красный головой. Тушенцов посмотрел в её спину почти умоляюще, но, стоило Даниле заметить его приближение, тот в панибратской манере постучал раскрытой ладонью по стулу рядом с собой, даже не оборачиваясь.              Что ж, Руслан был к этому готов. С тех пор, как Данила умудрился накинуть на старосту поводья, натяжение их едва ли ослабевало. Тушенцов вплыл за парту, где уже успел расположиться Кашин, с раздражением отмечая, что Настя продолжала искать его взглядом, видимо, недоумевая, почему он потерялся где-то по пути. Обернуться в сторону Данилы она догадалась, конечно, не сразу. А догадавшись, озадаченно осмотрела каждого и, поджав губы, отвернулась. Шпагину нельзя было назвать обидчивой, но она наверняка расстроилась прерогативой провести в одиночестве самый весёлый урок. Ведь на географии они с Русланом неизменно садились вместе — всегда. А зная её цепкий, внимательный к людям ум, староста не сомневался — семя сомнений уже посеяно, и впереди его ждал не один допрос.              Если бы только, догадавшись обо всём, Настя могла его спасти… Но на деле она бы только подставила себя под удар.              Руслан с крайней медлительностью раскладывал школьные принадлежности на своей стороне парты. По правую руку от него столешница пустовала — Кашин всё не отрывался от телефона, в напряжении гипнотизируя экран с замершими над ним большими пальцами рук. Он как-то остервенело кусал нижнюю губу, и его состояние «наэлектризовывало» воздух вблизи.       За последние дни Тушенцов стал болезненно зависим от эмоций Данилы — словно их тела существовали отдельно, а вот пучки нервов спутались в безобразный, намертво сцепившийся ком. Он читал о таком природном феномене — «крысиный король». Крысиные хвосты — это может быть целая колония — переплетаются в неразрывные узлы, и обречённые грызуны кружат так сутками, отчаянно пытаясь разбрестись в разные стороны, натягивая хрупкие позвонки, ломая их, но в итоге всё равно погибая от голода. Только в данном случае, обречён лишь Руслан. И как бы он ни тянулся к свободе, подальше от Кашина, до боли напрягая каменеющие мышцы, его неизменно дёрнет обратно, к путам чужой воли.              И так день за днем, месяц за месяцем… Самообладание, навязанное самому себе, хрупко оберегаемое весь этот ужасный, длинный, задумавший его добить день, давало трещину.              Неделя могла перетечь в вечность. В годы незримого рабства, нависшего над ним силуэтом Кашина. Взрослеющего, крепнувшего, черпающего из безвольного Руслана ресурсы, пока тот не опустеет окончательно.              Нужно было предпринять хоть что-то — хотя бы слабую попытку. Мольбу, дипломатию, разумные увещевания.              Когда Руслан окончательно вынырнул из безрадостных мыслей, от урока прошла почти половина. Маргарита Петровна кликала что-то в телефоне, пока на большом экране крутилось обучающее видео, явно найденное ею второпях. Кто-то спал, кто-то, подобно учительнице, не отлипал от сотового.              Кашин уже убрал телефон и сидел прямо, расслабив плечи, и бездумно уставившись на полупрозрачные, транслируемые проектором виды Камчатских вулканов.              Первое, открывающее слово всё не шло на ум. В голове маячили несуразные «я», «Данила», «можно»…              Руслан обернулся на Кашина, уставившись в ожидании, чтобы тот сам обратил на него внимание. Но он не замечал его или специально, или взаправду слишком погрузившись в свои мысли.              — Мы можем обсудить… ситуацию, — тихо проговорил Руслан, опуская взгляд. Теперь, когда начало было положено, его словно отпустили невидимые тиски и он впервые задышал — настолько свободно ощущалась возможность поговорить об этом прямо с тех пор, как… всё и началось.              Да, проводимый в разнузданной манере урок географии, мягко говоря, не лучшим образом подходил под этот разговор. Можно было дождаться окончания дня и… проводить Кашина до дома, продлевая его нахождение подле себя? Или уйти за гаражи, где их легко могли заметить?              И всё же причина этой несвойственной Руслану безотлагательности была в другом: там, за территорией скованной формальностями школы, за полем зрения одноклассников, учителей и, в конце концов, камер, Данила точно обрушится на него за все вчерашние, сегодняшние неудачи и, пуще прочего, за подслушанный разговор. А Тушенцову совсем не хотелось давать ему такой возможности. И не хотелось оттягивать этот момент в принципе, позволяя Кашину мариновать в себе эту видимую озлобленность. Здесь, вблизи стольких ушей, они оба вынуждены контролировать и громкость голоса, и уровень агрессии.              — М? — Кашин обернулся на него, и брови его были сведены к переносице.              Данила с раздражением понял, что ничего не услышал: Тушенцов смотрел куда-то под парту, бубнил себе под нос, да и сам Кашин мыслями витал совершенно не здесь. Он в кровь разодрал заусенцы, пока ждал ответа нерасторопной тёти. Даже позвонил ей пару раз, тут же сбрасывая, чтобы она догадалась заглянуть в мессенджер. С одной стороны, любопытный Тушенцов отбил всякое желание вновь обсуждать в школе такие щепетильные темы, а с другой, спас Данилу от разговора, в который он совсем не хотел ввязываться: усталые вздохи, упрёки, нескрываемая обида в голосе тёти точно станут спусковым крючком для его состояния.              Сначала, на перемене, ему несколько раз позвонил незнакомый номер. Даня, по обыкновению, не взял трубку. Затем, когда с этого же номера пришло тревожное сообщение — капсом, с пятью восклицательными знаками, — о том, что его мать вот-вот отправится в вытрезвитель, он перезвонил, дрожащими пальцами клацая по экрану. По всей видимости, мама уснула в тамбуре, перепугала вернувшуюся со школы дочку соседа — «у меня ребёнок домой боялся зайти!» — и отказывалась перемещаться в квартиру. Данила знал, как крепко засыпала пьяная мама. Она могла заснуть в коридоре, разувшись лишь на половину, в ванной, позабыв выключить воду, и даже в проходе из коридора в зал. Но, не доходя до квартиры, — никогда.              После, пока он дописывался до вынужденной впоследствии уйти с работы тёти, ему прилетело новое сообщение с того же номера — фотография, на которой его мама спала, прильнув спиной к стене и закинув одну руку на пыльную тумбу, прямо напротив соседской двери. Данила едва не разбил телефон, до того отвратительной была эта ядовитая насмешка в решении прислать ему ещё и фото-подтверждение произошедшего. И ему не хотелось даже думать, кому ещё они будут показывать этот унизительный снимок, делясь своими «бытовыми» проблемами.              Сам Кашин принял твёрдое решение остаться в школе — почти насильно, скрепя сердце. Он был уверен, что не может больше позволять себе прогулы — этого ведь и мама хотела. Более того, буквально после урока географии вся школа начнёт стягиваться к концерту, который нельзя было пропустить хотя бы потому, что Кашин сам едва избежал участия.       Этих двух причин, казалось, было более, чем достаточно, но на самом деле Даня просто… струсил. Снова выслушивать неотфильтрованный мат соседей, раскланиваясь в извинениях, тащить маму в квартиру, и, конечно, кивать в ответ на назидательные речи взрослых, которым лучше знать, как ему правильнее поступить с родной матерью.              Почему это только его ответственность? Он старшеклассник. Впереди экзамены, поступление… Разве он не имел права обратиться за помощью? Разве не мог позволить себе небольшую передышку хотя бы сегодня? И да, и нет.              Даня чувствовал себя виноватым, сбрасывая эту проблему на родственницу. Чувствовал себя эгоистичным и слабым. Тяжёлая смена, выговор от бригадира, куцый обед — пирожок с капустой, «заботливо» купленный вчера старостой. С утра желудок сводило от голода, а Тушенцов притащил ему булку с повидлом — Данилу чуть не вырвало от сладкого. Урок за уроком его тюкали все, кому не лень, — опоздал, не выучил, «спать будешь дома». Сил на новое, длительное потрясение у него не осталось. Кашин чувствовал свой лимит и понимал, что, вернувшись сейчас домой, рискует наделать глупостей. Любая, даже малейшая неурядица могла сломать его окончательно.              Но Руслан, не так давно бесстыдно влезший в его самое сокровенное — и самое постыдное, — вместо того чтобы замолчать, накренился к нему корпусом, повернул голову и повторил:              — Мы можем обсудить ситуацию?              — Какую? — шепнул Данила в ответ.              Староста заметно смутился от этого уточнения, но не отступил:              — Нашу.              Руслан и сам выглядел довольно взвинченным — большие глаза с чёрными зрачками-пуговицами широко открыты. В них застыло какое-то странное выражение: решительность и смирение одновременно.              — Щас? — чуть не повысив голос, уточнил Кашин, красноречиво оглядывая соседние парты. На них, справедливости ради, все, кто хотел, насмотрелись ещё в начале урока, и теперь не обращали никакого внимания. Но комфортнее обстановка от этого не становилась.              — Пожалуйста… — для проформы проговорил Тушенцов, тут же продолжая под внимательным взглядом Данилы: — Ты уже подумал?              Даня начинал закипать от этих обтекаемых формулировок — зачем начинать разговор, если ты не можешь даже прямо назвать его предмет?              — Ты нормально можешь сказать? Че тебе нужно от меня?              Руслан приподнял подбородок, реагируя на эту фразу, как бы едва кивая.              — Ты подумал, что тебе нужно от меня? — выдал он, наконец, повторяя фразу Данилы, и толика презрения проступила сквозь натужно-покладистый тон.              Даня посмотрел ему за спину, как бы надеясь, что внимание навязчивого Тушенцова отвлечёт кто-то из его не менее навязчивых друзей, но все, как назло, намертво приклеились к своим телефонам.              — Ещё нет, — сухо ответил Кашин, намереваясь на том и закончить разговор.              Данила уже успел пожалеть о своём капризе. О том, что вынудил Тушенцова усесться рядом просто от обиды. И, конечно, чтобы он не чирикал с подружкой о том, что только что услышал. Как если бы в действительности мог это предотвратить. Даня настырно уставился в экран, но всё ещё чувствовал, как пристально смотрит на него Руслан.              — Неделя прошла, — как-то осипло резюмировал тот.              «…всё ещё достоверно неизвестно точное количество…», — вливалось в Данины уши каким-то мутным потоком. Видеоматериал звучал так же, как и выглядел, полупрозрачно.              — Ты обещал, что скажешь…              Данила старался не слушать бормотание Руслана, но не мог ничего с собой поделать. И теперь недоумевал, действительно ли давал такое обещание? И когда?              «…за последние десять тысяч лет и проявляют…»              — Просто, если подумать, это же ребячество… То, что сейчас, — слегка подрагивающим от волнения шёпотом продолжал Тушенцов. — Должно же быть хоть что-то… конкретное.              Высокий голос не позволял Руслану полноценно шептать — всё равно пробивались звучные нотки. И в итоге, дроблённая, подобно вибрато перебивающаяся с едва слышной на отчётливую, речь впивалась в сознание, как бы Данила ни пытался сосредоточиться на поставленных, ораторских интонациях диктора.              «…множество разрушенных вулканов, и в то же время…»              — Данила? Это же не игра… Ты понимаешь? — умоляюще продолжал Тушенцов. Его правая нога зашлась в нервном постукивании.              Завибрировал телефон, предусмотрительно отложенный Кашиным на край парты. Он сглотнул, протягивая к нему руку. Тётя отписала сухое «Я тут». А следом пришло обречённое: «Уберись как придёшь. Её вырвало». Данила перевернул сотовый экраном вниз и вперился краснеющими глазами в камчатские пейзажи с таким остервенением, что потерял фокусировку — картинки расплылись в кашу.              «…в кратере огнедышащей горы — мечта…»              — Я ведь всё делаю, что ты говоришь. Это бесконечно будет продолжаться? Зачем тебе?              В грудь словно залили расплавленную сталь, а жевательные мышцы уже немели от напряжения. Омерзительная вибрация снова прошлась по столешнице. А Данила всё придумывал причины не смотреть в телефон. Но понимал, что так нельзя.              — Что-то одно. Последнее. Всё равно выбора нет…              «В ванную не хочет. Помоешь тоже сам. Это последний раз, Данила».              «…горный цирк, образовавшийся когда-то взрывом…»              — Ты правда настолько наслаждаешься этим?              Плаксивые интонации, неотрывный взгляд, беспрерывно трясущаяся нога, от которой даже столешницу немного потряхивало… Что он сказал?              Данила резко развернулся к Руслану, а тот от неожиданности отпрянул назад, но тень облегчения всё равно пробежала по его лицу. Кашин неотвратимо терял контроль над собой и всё равно молчал, до последнего надеясь, что Тушенцову удастся прочитать гигантский, кричащий «стоп-сигнал» в его глазах.              Наслаждаешься?              «Наслаждаешься?», — набатом стучало в горячих висках. Не то слово. Так же, как наслаждался тем, что почти вылетел со школы. Наслаждался унижениями, которым его подвергал Тушенцов. Наслаждался липкими презрительными взглядами настроенных против него старостой одноклассников. Наслаждался видом упитой до невменяемости мамой и омерзительными упрёками соседа.              — Отъебись уже от меня, — еле разжимая челюсти, выдавил из себя Данила.       Хотелось тут же вскочить из-за парты и уйти подальше, перед этим со всей силы пихнув стул, на котором сидел Тушенцов. «Пусть он замолчит. Пусть он замолчит», — молился про себя Кашин, чувствуя, как от злости начинают зудеть конечности.       Эта отчаянная мантра сработала. Но лишь ненадолго. Благоразумия старосты хватило на несколько мучительных минут, после чего он начал — тихо, покладисто, почти заботливо:       — На каникулах у меня мама уедет в отпуск, двадцать пятого числа. В день её отъезда встретимся.       У Данилы перехватило дыхание. Он очень призрачно, интуитивно понимал, к чему ведёт Тушенцов. Но сознание отвергало мысль о том, что этот бесстыжий рот посмеет извергнуть нечто подобное.       — Сам понимаешь… можешь не сдерживаться.       Остекленевшие глаза начало печь — Данила забывал моргать, а дыхание до того участилось, что закружилась голова.       — Я из дома выходить не буду. Заживёт.       «Заткнись-заткнись-заткнись, блять». Данила проклинал и себя, и Тушенцова за эти рвущиеся наружу эмоции, за эту неконтролируемую, давящую ярость.       — Только нож не бери… — тихо закончил Руслан.       Он до последнего пытался представить, что ему послышалось. Что ему не могли сказать такое всерьёз. Взгляд забегал по столешнице, словно на ней могло найтись доказательство того, что это всё нереально.       Нож. Рома чванливо доставал его из кожаного чехла, демонстрировал всем собравшимся, полюбовно оглаживая лезвие с неясной гравировкой. Он, кажется, достался ему от дяди. Кашин едва ли помнил сам нож, но звук, с которым он входит в человеческое тело, преследовал его в кошмарах месяцами.       Сейчас. Сейчас Данила должен был взорваться. До того невыносимо было слышать этот… ужас. Ведь если не взорвётся сам — у него лопнут сосуды, и он умрёт на месте, быстро и безболезненно. Сейчас…       Сухой смешок. Даня сам не понял, почему в один момент тело расслабилось, а губы растянулись в лёгкой безрадостной улыбке. Он не был силён в импровизации. И запугивать не умел. И, тем более, — блефовать. Но жестокие слова сорвались с языка на удивление легко:        — Значит, смотри… — голос его наполнился льдом. Он упёрся одной ладонью в столешницу, а другую уместил на спинке стула Руслана. — Щас залазишь на стол, — он кивнул в сторону учительского места. — Танцуешь шафл, ну, или что ты там умеешь… и потом кричишь три раза, громко, — уже на этом моменте у Тушенцова зашлось сердце. — «Прости меня, Данила Кашин». Три раза. — Помолчал и добавил: — С выражением.       По ощущениям, все звуки вокруг стихли. Руслан смотрел прямо перед собой. Беспокойная правая нога застыла на месте; время как будто застыло. А Тушенцов всерьёз задумался о таком долгожданном условии. С большой буквы. И облегчение это не принесло ровным счётом никакого.       Руслан едва дёрнул головой, стряхивая наваждение. Конечно. Это была глупая издёвка, не более того. Это был способ Кашина сказать, что так будет вечно. Что это насилие не закончится никогда.       Он перевёл взгляд на учительский стол — сцену, подготовленную для него, — и поёжился от того, насколько ярко фантазия вырисовывала описанное Данилой представление. Вот он встаёт, преодолевает ряд парт, сопровождаемый взглядами одноклассников, ещё уверенных, что с головой у старосты всё в порядке. На него падает свет проектора, разрисовывая его рубашку прекрасными, далёкими пейзажами. Маргарита Петровна в непонимании таращится на своевольного Руслана, а потом испуганно охает, когда он вскакивает на стол. Опрокидывая стопки учебников, топчась по раскрытому журналу, Тушенцов поворачивается лицом к одноклассникам и выискивает одно — требовательное и насмешливое. Единственное, лишённое всякого недоумения.       Какой изощрённый, жестокий способ отказать. Поставить точку раз и навсегда, обозначив и укрепив эту безнадёгу как финальное состояние Руслана. Должен же Кашин понимать, что выдуманная им пытка перечеркнёт репутацию Тушенцова с тем же успехом, что и компромат, покоящийся дома, в его личных файлах. Нет значит нет, Руслан. Значит, будь добр, надломись окончательно и смирись со своей новой бытностью.       Грудь обожгло такой обидой, что захотелось киношно скрутить в этом месте рубашку. Он уткнулся в стол, всё ещё чувствуя, как над ним зловеще нависает фигура Кашина, сцепил руки в замок, судорожно сдавливая сухожилия.       Данила, наконец, отстранился. Руслан заметил, как он, откинувшись на спинку стула, взялся за телефон.       В голове не укладывалось, насколько мелочно было это пожелание. В конце концов, Кашин мог потребовать крупную сумму денег, и это оказалось бы куда полезнее обычного акта унижения. Хотя актом это сложно назвать — череда последствий не заставила бы себя ждать, и среди них не только разрушительные для Руслана, но и, как минимум, неприятные для Кашина. Как он объяснит окружающим, видящим в нём не иначе как угрозу порядку, почему староста, любимчик школы вразрез со всяким здравым смыслом, срывает урок, чтобы извиниться перед ним?       Маргарита Петровна, уже сама порядком уставшая от полнометражной документалки про вулканы, остановила видео и ударилась в долгое творческое пояснение. Это вывело Руслана из оцепенения, и он нашёл в себе силы обернуться на соседа.       Тот копошился в телефоне, причём вальяжно, без тени скуки, как это обычно бывало. Тушенцов, подавляя испуг, перевёл взгляд на потрескавшийся экран. На нём высвечивалась страница какого-то сообщества. Судя по последнему посту — «Подслушано» их школы. Данила пытался попасть в значок «предложить пост», но сенсор его не слушался. Когда ему всё-таки удалось, появилась запись о том, что посты могут предлагать только подписчики. Он цокнул, а потом пробормотал «а, точно» и вернулся в свои переписки. Руслан не успел разглядеть диалоги, потому что Кашин принялся размашисто их листать.       — Что ты делаешь? — выдавил Руслан, стремительно бледнея.       — А? Да я… — как бы отмахиваясь: — Беседу класса ищу.       Руслан оглянулся на одноклассников, чувствуя, как в груди волнами расходится страх.       — Зачем? — с усилием имитируя спокойствие, задал он следующий вопрос. В беседе класса Кашина не было, это точно. Но вот в ту, что посвящена женскому дню, староста добавил его сам.       — А ты как думаешь?       Живот скрутило спазмом. Руслан пытался, но не мог ни на миллиметр сдвинуться с места. Казалось, его морозит, руки свело тремором. Так вот какое оно — настоящее оцепенение.       Быстрые пальцы порхали над экраном, каждый пиксель которого ещё хранил отголосок перечеркнувших жизнь Руслана кадров. От торопливых движений подрагивала крупная кисть, едва шевелилось видное из-под рукава запястье, подпрыгивала собравшаяся складками ткань олимпийки. Эта же рука взметнулась вверх — Данила небрежно почесал подбородок — но тут же вернулась обратно.       Руслан не мог оторвать глаз. По ощущениям, носоглотка набухла, как при отёке Квинке. Он ещё пару минут изо всех сил боролся с физиологией, чтобы открыть рот для сдавленного:       — Не надо.       И только когда сказал, понял, что кисть Кашина больше не двигается. Он сжал её собственной рукой. Вцепился намертво, будто врос в чужую кожу. Чувствовал тонкую кость под слоем мышц.       Данила в таком же оцепенении взглянул сначала на свою руку. Потом — неверяще — на Руслана. Беспокойно оглянулся на одноклассников. И снова — на застывшего Тушенцова. Тот всё ещё в ужасе смотрел куда-то в столешницу. Его лоб неестественно сморщился, нижняя губа едва заметно подрагивала, видимо, от с трудом контролируемого дыхания.       Но рука неумолимо, до боли сдавливала Данилино запястье. Кашин сглотнул. Собрался с духом, в ярости уставился на соседа, чуть наклоняясь, чтобы тот точно заметил безмолвную угрозу в его выражении.       — Пожалуйста, — почти неслышно промычал Руслан, ещё крепче сжимая пальцы, — Данила почувствовал, как щёлкнула лучевая кость, когда он едва пошевелил запястьем.       Происходящее казалось сном. Чем-то глупым, невозможным. На них в любой момент могли леностно обернуться скучающие одноклассники. Он пытался найти хоть какую-то логику в поступке Тушенцова, но её просто не было… Словно Руслан зашёлся в неконтролируемом мышечном спазме и теперь попросту не мог расслабить окаменевшую руку.       Данила дёрнул запястьем, пытаясь высвободиться. И из него чуть не вырвался постыдный стон боли — предплечье соскользнуло со столешницы, а каменная хватка лишь усилилась, заламывая Данину руку, уводя её под парту. Судорожный выдох всё же сорвался с губ. От ярости не осталось и следа. Подушечки пальцев начинало покалывать от отсутствия притока крови к ним.       — Отпусти, — сдавленно попросил он, контролируя интонацию, — словно говорил с умалишённым.       Пальцы теперь безвольно висели в воздухе: Даня постарался расслабить их, чтобы напрягшиеся мышцы не ширили кости, усиливая давление. Ощущение поразительной силы, с которой его удерживали, шлейфом растекалось до самого плеча, и Данила потерял всякую уверенность. Обернулся на Руслана и обнаружил, что тот, наклонившись, смотрел на него в упор.       Именно эти глаза привиделись ему в том беспокойном сне за партой. Чёрные. Магнетические. «Я тебе кто?», — спрашивали они. Кашин почувствовал, как по позвоночнику — от самой шеи до копчика — прошлась волна мурашек. И правда, Данила будто нашёл ответ. Вспомнил, если быть точнее.       Такого Руслана он встретил в первый день школы. Такой Руслан придавливал его к полу одним лишь презрительным наклоном головы. Это едва ли забытое чувство догоняло его вновь — такой Руслан его пугал.       А ведь должно было быть ровно наоборот. Испугаться полагалось как раз Тушенцову. Иначе зачем был этот не слишком отточенный блеф?       Данила стыдливо прикусил щёку. Боль стала до того сильной, что он её уже почти не чувствовал. Бескомпромиссная хватка всё равно вынуждала расслабить мышцы до ощущения умерщвлённых тканей.       Руслан наклонился ещё ближе, к самому уху:       — Пожалуйста, — жалобно, вразрез с происходящим, прошептал он. — Дай мне хотя бы уйти…       Данила снова оглянулся на соседние парты — то ли в глупой надежде на помощь, то ли в страхе, что на них обратят внимание. Немного развёрнутое туловище Руслана удачно блокировало вид их застывших над Даниным коленом рук.              — Отпусти, — вкрадчиво повторил Кашин.       Предплечье Тушенцова уже дрожало от длительного напряжения. Данила собрался с духом и дёрнул снова, со всей силы. На секунду расслабившиеся пальцы Руслана резко соскользнули с измученного запястья и упали вниз. Его при этом неуклюже повело вслед за ними.       Даня непроизвольно глотнул больше воздуха, чем требовалось: схваченная спазмом кисть теперь вдавилась в его бедро, значительно выше колена. Кашин всё смотрел на смуглую ладонь — пястные кости рельефом проступили сквозь кожу.       Ногу будто парализовало. От каждого пальца словно отходили невидимые разряды тока, опутывающие мышечную ткань до онемения. От шока перехватывало дыхание. Данила не знал, куда себя деть, не знал, как теперь выжечь ощущение своевольного, властного касания.       Он весь осунулся, чувствуя, как непрошенный, неуместный сейчас стыд заполняет лёгкие. Воротник олимпийки стал удушливым, а металлический бегунок неприятно царапал шею. Данила знал, что примерно на этом моменте его лицо должно покрыться неровными красными пятнами — он уже чувствовал их беспорядочный жар.              Руслан убрал руку раньше, чем обескураженный Кашин успел что-то предпринять. Упёрся ладонью в край сидения под собой и низко опустил голову, почти касаясь подбородком выступившего плеча.              Тушенцов жмурился, пытаясь совладать с собой. Неопределённость сводила с ума, мысли с неуловимой скоростью ударялись о стенки черепа: вдруг всё уже случилось? Он успел? Он отправил? Или только начал набирать сообщение? Что если, пока Руслан сидит, не в силах открыть глаза и слышит лишь стук собственного сердца, все уже знают? Что если он обернётся, и обнаружит десятки шокированных лиц, обращённых к нему?              От тошноты во рту скопилась желчь, а перед плотно зажмуренными веками летали бесформенные мушки. Воздух вокруг уплотнился до непроходимого — он не мог пошевелиться. Напитанные адреналином мышцы рук ныли от чрезмерного напряжения. Хотелось, чтобы тело сжевало само себя, сворачиваясь вовнутрь. Все сейчас смотрят — на него. Все видят то, что увидел Кашин. Прямо сейчас, прямо здесь. Куда бежать? Как вернуть всё назад? А мама… Что, если?..              — Руслан?.. — обеспокоенный шёпот в самое ухо. — Руслан? — уже чуть громче.              Краски реальности заползли под кожу. Тушенцов вдруг почувствовал непроходимый, щекотливый зуд во всём теле. Словно оно оживало.              — Настя смотрит…              Конечно. Все же смотрят… Или нет? Руслан на пробу приоткрыл глаза. Настя сидела вполоборота, уложив предплечье на спинке стула, и вперила в него взволнованный взгляд. Тушенцов ответил на него. Невидяще. Умоляюще.              — Ты отправил? — перебарывая придавивший его валун унижения, спросил он.              — Че? Нет… — рассеянно ответил Кашин.              Понимание приходило к Руслану тягуче, болезненно. Организм словно отказывался отменять все эти выкрученные до предела сигналы стресса. И потому паника сходила волнами, вместе с холодным потом, прокатывающимся по пояснице.              Тушенцов оглянулся, проверяя, на чём сосредоточено внимание одноклассников: точно не на нём. За исключением Шпагиной, выражающей беспокойство одним лишь движением тонких бровей. Руслан выжал из себя лёгкий кивок. Махнул ослабшей правой рукой — для надёжности. Настя, разумеется, знала его не первый день и не могла прочитать эти жесты никак иначе, кроме как «дёрнуло и сразу прошло, не парься».              Шпагина в последний раз коротко глянула на Руслана и внимательнее — на Данилу, прежде чем медленно отвернуться.              Тушенцов потёр горячей рукой лоб и провёл ею по правой половине лица, оттягивая нижнее веко. Во рту осталось неприятное послевкусие от недавней тошноты, и он натужно сглотнул.              На экране одно за другим высвечивались уведомления от Насти. Руслан смотрел на них почти обречённо. Знал, что нельзя не ответить — будет хуже. Будет тяжелее. Отписал успокаивающее «уже прошло» и на следующие сообщения не отвечал, хотя и вздрагивал от каждой новой вибрации.              Умеренный шум вокруг, спокойный голос диктора и постепенно замедляющийся аритмичный стук сердца ввели его в подобие транса, и к моменту, когда прозвенел звонок, Руслан едва находил в себе силы реагировать на внешний мир.              Лёгкое прикосновение к плечу — Настя, разумеется, первым делом подошла к нему.              — Идёшь? — с ласковой тревогой спросила она.              Тушенцов мотнул головой. Его сковывало поразительной силы нежелание изображать из себя кого-то. Неопределённое «догоню, хочу посидеть…» стоило ему нечеловеческих усилий.              За спиной шуршали одежды, звякали бляшки рюкзака, скрипели подошвы. Класс стремительно пустел, и Руслан терпеливо ждал, пережевывая каждую секунду, отделяющую его от одиночества.              Шпагина тоже послушно ушла. Поэтому они дружат, лениво вспомнил Тушенцов. Сознание ощущалось прозрачным, дымчатым. Словно он только что чудом избежал смерти, и теперь должен был до конца убедиться, что действительно жив.              Тихо. Белая проекторная доска уже свёрнута, учительский стол пустовал, как и все парты. Воздух ощущался замершим, недвижимым. Сейчас Руслану предстоит слепить себя заново. Разогнуть скованные конечности. Подняться из-за парты…              — Всё нормально? — поинтересовались откуда-то из-за спины. Голос Данилы вызывал рефлекторное подташнивание. Идентифицируемый как сигнал угрозы, он заставлял насторожиться почти инстинктивно.              Кажется, Кашин уже задавал ему этот вопрос. Руслану ведь не могло такое присниться… И вот уже во второй раз он не мог поверить, что Данила всерьёз спрашивает его, всё ли нормально.              Звуки шагов — медленных, почти крадущихся. На парту упала тень: Кашин загородил собой солнце, обильно льющееся из окон. Тень пошевелилась, когда он получше натянул лямку рюкзака на плечо. Разве не Руслан должен был его взять…              Он знал, что нужно что-то сказать. Иначе голос Данилы зазвучит снова, и тогда…              — Что это было?              Только спросив это, Тушенцов понял, что на самом деле мешало ему прийти в себя. Такой глупый, неоправданный акт жестокости, пусть ненастоящая, но совсем не «маленькая» смерть… Разве может это быть результатом простого баловства? Что, в действительности, произошло? Зачем Кашин сделал это? Почему теперь начинало знобить?              — Не знаю, ты мне скажи… — резко прозвучало в ответ.              Да, от голоса Данилы Руслан моментально напрягался, готовился к худшему. Но, вероятно, оттого и яснело сознание. Чувства возвращались к нему — знакомые, понятные. А с ними и клокочущая, задавленная и потому забродившая злость.              Тушенцов вскинул голову на Данилу: тот бережно потирал левое запястье, опустив на него обиженный взгляд.              — Ничего не было. Ничего я не сделал, — добавил он раздражённо.              В таком случае, страшно представить, что для Кашина значит «сделать что-то», подумал Руслан. Но ведь вопрос изначально был почти риторический. Дураку понятно, чего добивался Данила.              — Ты меня так напугать хотел?              Беспокойные пальцы всё потирали колени. Руслан смотрел на Кашина снизу вверх, неосознанно отмечая схожесть с их первым «искренним» разговором.              Данила молчал. И Тушенцов не понимал, почему ему так сложно, совершая все эти поступки, хотя бы называть их своими именами. Отчего-то хотелось, чтобы Кашин, наконец, произнёс это вслух: «Я хотел тебя напугать. Хотел сломать тебя. Хотел сделать больно».       — А до этого… мало было? — вскидывая затравленно-озлобленный взгляд на Данилу, спросил Руслан. — Зачем ты это сделал?              Что-то во внешности Кашина отличалось. Веснушчатое, обычно бескровное лицо покрывали небольшие, рассеянные по всей коже покраснения. Руслан сам не понял, зачем отметил это и зачем проследил за уходящими под самый воротник красными пятнами.              — Хотел, чтоб до тебя дошло…              — Что дошло? — почти сразу спросил Тушенцов. Он, видно, всё же не до конца пришёл в себя, раз забывал контролировать интонации, в которых говорил с Кашиным. Близкое к сокрытой истерике состояние нивелировало страх, ещё живой, леденящий тело, но минующий сознание.              Данила неотрывно смотрел на него из-под наполовину опущенных век, жевал нижнюю губу, по всей видимости, обдумывая свой ответ. Или ожидая, что Руслан придёт к нему сам.              — Что лучше булки из столовой таскать, — выдал он, наконец, почти отмахиваясь. Снова обтекаемо. Снова избегая прямой формулировки.              Данила неизбежно становился понятнее, читаемее. И это было даже оскорбительнее привычной неопределённости. Руслан привыкал к его лицу, привычкам, манерам. Учился определять его настроение, замечать притворство в хмурых чертах.              Может, этого Кашин и добивался. Ведь они повязаны, и надолго. Вечное, подобострастное внимание к Даниле станет способом выжить.              От этой мысли снова скрутило живот.              — Так всегда будет? — голос Руслана надломился.              Даже сквозь тягучую пелену отчаянья он не мог не заметить, как хаотично бегали глаза Кашина. Как тот мялся у его парты, то поводя плечом, вроде собираясь идти, то хватался за запястье, решая остаться.              — Как так? — спросил он в странном нетерпении. — Как щас — нет, — опуская взгляд на носки своих кед, сказал Данила.              И ведь он не мог не понимать: Руслан молил дать ему надежду, хотя бы малейшую, на то, что события последних месяцев выпускного класса станут лишь мерзкими, прилипшими к стенкам черепа воспоминаниями.              — Когда это закончится? — Руслан развернулся на стуле, почти сталкиваясь с Данилой коленями. Тому пришлось шатко отступить на шаг.              — Блять… — шикнул он в раздражении. — Закончится. Не возникай — и закончится.              — Я тебе не верю, — бескомпромиссно подхватил Тушенцов. Он даже склонил голову, стараясь поймать на себе взгляд Кашина. — Ты всё равно сольёшь. Рано или поздно. Когда наиграешься.              Прогорклая констатация, на удивление, вернула внимание Данилы. Тот нахмурился и несколько секунд молча пялился на осунувшееся лицо старосты.              — Не будет такого, — с нажимом утвердил он. — Нахуя мне это?              Руслан не находил слов. Они так и застыли, рассматривая лица друг друга, словно надеясь натолкнуться на случайное, неаккуратно скользнувшее понимание.              — От тебя зависит… — отворачиваясь, добавил Данила. Будто сдавшись.              В коридоре становилось шумно: топот десятков ног, смешки и разговоры, едва сломавшиеся мальчишеские голоса. Пауза становилось несуразной, излишней.              Кашин тоже почему-то не спешил уходить. Сжимал лямку закинутого на одно плечо рюкзака, рассеянно смотрел в коридор через распахнутую дверь. Всё стоял, едва притопывая пяткой; редко, почти незаметно подпрыгивало бедро. Руслан медленно опускал взгляд, когда вдруг остановился.              Ткань чёрных спортивок растянулась от частой стирки, образовав нелепый мешочек чуть ниже колена. Теперь, когда близившаяся истерика не случилась, он не мог не думать о том, что его пальцы сжимали это бедро. Бесконтрольное сокращение мышц, не более. Руслан прошёлся по тончайшей грани, и почему-то только сейчас в полной мере это осознал: будто вспомнив, что у Кашина имеются те части тела, которых он касался в, как ему казалось, далёком сне.              Чуть выше — согнутые в локтях руки. Ладонь левой — на том запястье, что в неистовстве сжимал Руслан минутами ранее. Лицо, покрытое красными пятнами… Даже раздражение, с которым Кашин послушно отвечал на каждый его вопрос, когда они остались одни, казалось отличным, какого-то другого рода. Подрагивающие ресницы, беспокойные движения. Как если бы Кашин заходился в малознакомом, попирающем достоинство чувстве… стыда?              Должно быть, Данила не ожидал от него такого. Должно быть, нальётся синяк. Должно быть…              — Болит?       Кто это сказал? Без сомнений голос принадлежал не Кашину. Руслан с усилием оторвал взгляд от дрожащей руки Данилы, чтобы впериться в него ленивыми, почти циничными глазами. И впитал в себя каждое беспокойное движение мимических мышц под упавшей на лицо рыжей чёлкой.              — Прости за это… — Руслан дёрнул подбородком, указывая на травмированное запястье.              В голове было на удивление тихо — ни пискливых визгов инстинкта самосохранения, ни надменных мстительных замечаний. Только бездумный, направленный интерес. Прежнее, почти забытое чувство придавило все прочие переживания. Неуловимо, на считанные секунды… Наливной, мрачный азарт.              — Нормально всё, — отступая ещё на шаг, угрожающе бросил Данила. — Больше чтоб не было такого, — встряхивая рукой, отрезал он, направляясь к выходу.       В самых дверях Кашин на пару секунд остановился, обдумал что-то, опустив голову, и, наконец, нырнул в оживлённый коридор.       На первом этаже, в широком холле уже наверняка толпились родители, подоспевшие к концерту. Среди них — Руслан точно знал — была и его мама. Тушенцов вытянул перед собой руки, ладонями вниз, устроив предплечья на коленях. Чтобы оценить масштаб проблемы. Если общую подавленность она могла и не заметить, то на тремор точно обратила бы внимание. В особенности, после вчерашнего разговора.       Руслан сделал несколько глубоких вдохов, до красноты растёр лицо и пару раз прихлопнул себя по щекам. С удвоенной силой обрушившаяся на него сонливость тяжелила шаг, когда он пробирался на первый этаж. Подошвы чуть ли не соскальзывали с покатых ступеней. Уже заслышав плотный хор голосов, принадлежавших собравшимся у спортивного зала гостям мероприятия, Тушенцов рефлекторно выпрямился. Из-за закрытых дверей слышалась пока что тихая торжественная музыка.       Одиннадцатый «А» толпился неподалёку почти полным составом. Недоставало только…       Нет. Руслан не мог позволить себе полноценно осмыслить произошедшее. Это уже стало входить в привычку: всё — потом. Времени нет. Буквально через пару минут — долгожданный концерт и многострадальная сценка.       Заметив Тушенцова издалека, к нему уже подошли Кулич, Стэфан и Никита, — предлагали прогнать слова ещё раз, пока есть время. Руслан кивнул, открыл файл со сценарием, невидяще всматриваясь в глупые строки.       Его друзья по очереди торопливо проговаривали свои четверостишия. Он также поспешно читал реплики закадрового диктора, — слова не достигали слуха.       «Болит?», — всё ещё звучало в мыслях. Такой неосторожный, абсолютно неуместный вопрос, на который у него не было права. Подобная вольность точно ему аукнется, иначе и быть не могло. Зачем Руслан это спросил?       И, самое главное, что он хотел услышать в ответ?