Крестник

Арсений выезжает со двора, оставив Шастуну ключи около тумбы у кровати, чтобы в случае чего он смог сбежать. Вряд ли неуклюжая шпала, задыхающаяся при ходьбе, унесёт ноги далеко, но шанс быть должен. Попов, говоря откровенно, уже не так уверен в своей силе, потому что на масштабную бойню ресурсов у северян попросту нет. Нет ни плана, ни времени, ни возможности вломиться к Губерниеву с ноги. Или вломить с ноги. Или оторвать ему ноги. Тоже вариант, но если не сегодня, то, возможно, уже никогда. Действовать нужно быстро. Арсений хмурится, заезжая во двор перед Царь-Развалиной. Нужно что-то родить, и родить быстрее, чем Антон окажется в чьём-то багажнике, а он, учитывая его тенденцию ломиться на улицу, может. Руины оживают. Из щелей гаражных дверей поглядывают чёрные глазки, навевая тяжёлое напряжение, интригу, жуть, Арсению ставшую роднее себя самого. В коридорах пусто, и даже псина не встречает. — Андра, — Арсений прокатывает незажжёную сигарету от одного уголка губ к другому, — даже не пытайся. Девушка, стоящая сзади с полной уверенностью, что до инсульта напугает Попова, разочарованно опускает руки. — Почему ты с возрастом не глохнешь? — Потому что я не старый. — Да тебе тридцать с лишним! — возмущается семнадцатилетняя, совершенно не нюхавшая, как считает Арсений, жизни Андромеда, — Не старый он. — Дура, — вздыхает Попов, уходя вглубь здания. Ему нужен кто-то из оставшихся инженеров. — Ты же в курсе, что я с тобой еду, да? Смотреть на величайший твой позор. — Откуда, интересно, я могу быть в кур.. — погрузка, — Нет, — осознание, — Ты со мной не едешь. Я хоть где-то должен отдыхать от вашего детского нудизма. Нудизм – не в плане хождения нагишом, а от слова «нудный», хотя, пожалуй, тут и первый вариант неплохо вписывается. Дома – голый Шастун, в Руинах нудная Андромеда. Круто. Нудизм во всех возможных смыслах Арсения уже окружил. — На пластачке? — девушка возмущённо поднимает брови, уводя в сторону челюсть. — На пластачке, — передразнивает Арс, нарочно уводя звуки в носоглотку, — Никакой в тебе интелигентности. Карапет тут, нет? — Копирайт, старый, не карапет, — Андра толкает его плечом, пробегая мимо. Взрослая девочка, но шило из задницы до сих пор не достала, — На верхнем он. Как обычно. Ушла она, довольно повиливая хвостом. Не тем, что вырост позвоночника, а рыжим, неаккуратно собранным на голове, среди петухов. Арсений, хоть и поспал сегодня чуть больше, чем нисколько – не выспался, а потому вообще нисколько не хотел лишней нервотрёпки. Как спокойно было, когда Андра сидела на карантине. Лежала она себе с ветрянкой в стационаре, и никаких проблем. — Кар, сможешь сделать мне скрытое лезвие в туфли? — Попов вошёл в незакрытую дверь, отодвинув от порога ящик с невероятно важным мусором. Под крышей всегда хранится всё ненужное с других этажей, но невыносимо необходимое барахольщику без имени. — Не Кар, а Коп, Арсений Сергеевич, — поднялся с пыльного дивана паренёк в нелепых очках, поправляя их сгибом большого пальца. Арсений ворчит, что намного легче было бы жить, называя всех именами, а не погонялами, которые существуют больше для понтов, нежели для субординации. — Как вы предлагаете мне это сделать? Я не инженер, а программист. — Постарайся. У чердачного жителя попросту не остается выбора, кроме как кивнуть. Нужно, в конце-то концов, как-то реабилитироваться после того, как он всю великую бойню просидел за тяжёлой чердачной дверью, будто бы его и не было никогда. И ведь никто не додумался, что скрытного пацанёнка, окрестившего себя Копом, не успели зарезать. Ещё и дверь чуть не заварили. Вот тогда бы ему точно пришёл конец. — Постараюсь, — бубнит програмёр, принимая в руки коробку с новыми туфлями, — Типа вместо каблука? — В подошву, — посмотрев на него, как на идиота, совершенно спокойно с серьёзным видом хмыкнул Арсений, — Не люблю шпильки, — и ушёл, так и не изменившись в лице. Может, он действительно не шутил про шпильки? Кто знает, что делает великий и ужасный Попов, когда остаётся один дома. Не исключено, что он крутится в огромных стрипах на пилоне или просто переодевается в какую-то сучку, чтобы пойти и развести кого-то, у кого денег ещё больше, на совсем не бесплатный секс, а потом трахнуть самолично тем же каблуком. Мало ли, мало ли. Не просто же так он скрывается, правильно? Копик пожимает плечами и садится работать. Какая ему разница, какие у шефа развлечения? Может он детей ест.

* * *

— Дед, — в затылок Арсения, что-то собирающего за рабочим столом, прилетает жёваный кусочек бумаги, выпульнутый из пустого корпуса ручки, — когда едем? — Не едешь ты никуда, — Попов сжимает зубы, стряхивая с волос токсичные слюни. Как же периодически трудно себя удерживать от удара по веснушчатой физиономии. Андра прекрасно знает, что дяденька Арсений ничего не сделает ей, именно поэтому и сношает ему регулярно мозг, чередуя секс серого вещества с реальным. Она обвивает его плечи сзади руками, прижимаясь к затылку носом. — Да ладно тебе, не злись. — Андра, — рычит Арсений, закусывая зубочистку, зажатую между зубов, до хруста. Или вовсе ломает. — Я тоже тебя люблю. — Съебись, — Арс скинул с себя горячие кисти. Андромеда усердно ломает его авторитет в глазах северного общества. Она, как и Шастун, некого рода неприкосновенная собственность Попова. Отличия между ними не существенны – она появилась сама и на несколько лет раньше, а Антона сдали в добрые руки, и совершенно недавно. Мальчишка, очевидно, просёк, что его вспомнили, решил позвонить, чтобы отметиться, сказать, что до сих пор жив, как завещала СМСка от Арсения. Арсений переворачивает вибрирующий телефон экраном наверх, нажимая носом на кнопку принятия вызова, ибо руки в чернилах – что-то мутил с любимой перьевой ручкой. Андра успевает выхватить телефон, и Арс тычется носом в стол, но уже коснувшись дисплея. — Никаких Антонов в рабочее время, — лучезарнейше улыбается девушка, пряча телефон под блузку. В лифчик. Арсений многозначительно выгибает бровь, не меняя остального выражения лица. — Больная? Антон слышит только шуршание ткани о грудь и неразборчивые, но протяжные звуки женского голоса, нарочно прерываемые заторможенным дыханием. — Ах, Арс, какой же ты, мм, — Андра трется о стул Арсения бедром, — Почему ты такой злой? Папочка накажет меня сегодня, а? Твой пёсик всё равно не узнает. Ей прекрасно известно, что Шастун слышит практически весь разговор, потому что находится буквально между сисек, не намного ниже шеи, пусть и в телефоне. Попов молчит. Пусть развлекается. Чем меньше он будет реагировать, тем быстрее эта дурь закончится. Андра вскрикивает, бархатно выдыхая в динамик. — Какой ты грубый, Арс! Ну, бери меня, бери, — она даже не смотрит в сторону Арсения. Всё шоу происходит исключительно для Антона. По вибрации звуковых волн Андромеда соображает – мальчик либо промко всхлипывает, либо кричит, оставив телефон рядом. Замечательно, — ещё, Арс, ах! — Прекрати, — Арсений вырастает изнеоткуда, вынимая двумя пальцами телефон из декольте, расчленяя сказанное на слоги. Он успевает отключиться от вызова до того, как Андра снова потянется за ним, чтобы выхватить и продолжить клоунаду, — Мерзотнейшее ты создание. — Да куда-а? Весело же было. Попов понимает, что если Антон слышал, значит Антон сейчас в слезах, значит у Антона снова поднимется температура, значит Антон снова разболеется в полную силу, значит Антона будет жалко, значит Арсений снова не поспит, значит, нужно ехать сейчас и успокаивать его, хотя времени на это, естественно, нет. Остаётся звонить. А поможет ли? В любом случае, это единственный вариант. Арсений снова звонит, придавив дверь кабинета с другой стороны спиной. Антон берет, значит не всё потеряно. Антон ревёт, значит всё на грани. Антон пытается что-то сказать, значит обида не смертная, но лучше что-то сделать, пока он не вылетел из дома. — Шастун, слушай внимательно, — Попов прикрывает глаза, пытаясь быстро сориентироваться в словах. Он ничего не продумал. Нужно всё делать быстро. Как же это, блять, вымораживает, — Это была глупая шутка. Просто шутка, но мы это обсудим вечером. Антон снова собирается заговорить, натружно вдыхает, только Арсений оказывается быстрей. — Когда я приду, выскажешь мне всё своё недовольство, а сейчас бери подушку. — Ч..ч?.. — заикается Шастун, пытаясь выдавить понятное негодование. — Не задавай лишних вопросов. Просто бери мою подушку, — служба Арсения, спасите-ка Шастуна от желания убежать из дома. Арс более чем уверен, что мальчишка сидит в его комнате, поэтому именно свою подушку велит достать, — Взял? — Антон утвердительно мычит, — теперь ложись. Прижми её к себе. — Прижал, — шмыгает Шастун, обнимая пух в наволочке, зарывается в серые складки носом, вдыхая запах чистого человека. Арсений неизбежно пахнет именно так, потому что спать ложится исключительно после душа. — До вечера это твой Арсозаменитель, — фу. Противный ребяческий абсурд. Совсем не в духе Арсения, — К нему претензии. Я физически не могу приехать домой. — Ладно, — ошарашенный Антон остаётся один на один с подушкой у груди и огромной тушей Что-то за спиной. — Люблю тебя, — врет Попов, не задумываясь, и быстро кладёт телефон в карман. — Арс, погоди, что? — Шастун уже не ошарашен, — Арс! — это состояние принято называть «ахуй». Если он и есть, то вот это он. Самый настоящий. Может, послышалось? Даже если послышалось, Антон вдруг перестал рыдать и радостно стиснул подушку. Его любят! Он-то, глупый, не знает, что для Арсения слова ничего не значат, кроме слов. Пустой звук. Наверное. Антон забывает обо всём, что неизвестная ему девушка сказала несколько минут назад. Теперь в голове только Арсений. Арсений, сказавший, что любит его. — Хоть рот с мылом теперь, — отплевывается Попов, символично вытирая тыльной стороной ладони губы, — вымыть.

* * *

Арсений, признаться, не горит желанием выезжать, но всё равно садится в машину, раскручивая в пальцах ручку, которую, в конце концов, собрал. Туфли уже на нём, лезвие выскакивает при зажатии определённой кнопки, расположенной на вытянутом носке вполне удачно, но периодически пружину замыкает и приходится вытаскивать его силой. Предполагается, что оно вынимается, как нож, ибо обыскивать при входе будут однозначно и пронести его за пазухой не выйдет. В конце концов, он идёт к Губерниеву, которому не хватило смелости высказать требования в лоб. Крыса. Хорошими их отношения никогда нельзя было назвать, но сейчас, когда влияние Арсения стало заметно слабее, а южане растрепали, не без чистейшего пиздежа, что перемочили почти всех, Димон решил, что он тут гроза всем и вся. Как и ожидалось, обыск был. Арсения всего общупали, заглянули во все карманы и дотащили до кабинета Губерниева. Он предусмотрительно не ерепенился, чтобы создать иллюзию подчинения. Всё-таки он пришёл подписывать документы о передаче. Официального значения, конечно, они не имеют, но среди заключивших договор они – высший закон. Никто, правда, не предполагает, что Арсению не писана даже эта преступная конституция, образованная между убийцами, наркоторговцами и каждым, имеющим хоть какую-то причастность к Домам Северным, Южным или Западным. Он – единственный закон. Ручка подозрений не вызвала. Естественно. Это же просто ручка. Просто ручка, которой Арсений планирует перерезать Губерниеву горло, потому что отлично заточил пишущую часть до состояния бритвенной остроты. — Арсений, дорогой, привет, — улыбается тучный мужчина, поглаживая безголовое чучело кота. Не прошло даже и трех дней, а шкуру уже выделали и натянули на деревянную тушку. Мерзко. Ровно так же мерзко, как улыбка Дмитрия, — Как там твой мальчик поживает? Жив ещё? — Твоими молитвами, — скалится Попов, — со страху чуть кони не двинул. Грузное тело сотрясается от смеха. — Мило, — переводя дыхание после приступа лошадиного ржания ухмыляется Губерниев, — Раз ты здесь, значит, хочешь передать мне свою развалюху и кусок лужи? — Да не сказать, что горю желанием, но выбор у меня небольшой, так? — Арсений вынимает пишущий агрегат из нагрудного кармана, — Ты ведь наверняка приготовил документы. Доставай, я подпишу. — он показательно отвинчивает колпачок. План не продуман. Арсений уже на входе понял, что ни супер-башмаки, ни ручка-заточка не спасут ни его, ни Антона. Тут без вариантов. Мальчишка должен жить, — Но ты подпишешь мои бумаги. — Ставишь условия? В конце концов, я соглашаюсь обменять какие-то руины на жизнь. — Да, огромную территорию и путь в залив на жизнёшку какого-то мальчишки. Нецелесообразный обмен. Мне нужна как минимум гарантия неприкосновенности для Антона и моего дома. — Ха-ха, теперь он тоже твоё имущество? — В точку. — Арсений вынимает из того же кармана сложенный вчетверо лист с подплывшими буквами. Ну не просохли чернила, что теперь? — с тебя – подпись тут, с меня – Север. Решайся, останешься в плюсе. Голос садится. И он садится, и Арсений, только голос застревает в горле, а Арс места на стуле не находит. Он волнуется. Неимоверно сложно признавать вынужденное поражение из-за мальчишки. — Раскис ты, Попов, — ухмыляется Губерниев, черкая наскоро на листке корявую подпись, — мягче стал. Лет пяток назад ты бы глотки рвал за свои руины. Арсений сверкает то ли глазами, то ли клинком, в который превратил ручку, вонзая её в ладонь Дмитрия, тут же завопившего. Естественно, проткнутая лезвием кисть, им же пригвождённая к столу – малоприятный нюанс не состоявшейся толком беседы. — Раскис, говоришь? — Попов нажимает кнопку на туфле, прижимая носок к столу, но лезвие не выпрыгивает. Блять. — Ах ты сучий скунс! — рычит, брызгая слюной, Губерниев, вцепляется в волосы Арсения, аккуратно зализанные назад и тянет вниз так, чтобы лбом он ударился о столешницу. Попов не успевает увернуться. Синяк на лбу ему обеспечен, но чтобы не потерять сознание от ещё одного удара, он откидывается со стулом назад, падает и оттекает, неистово затыкивая кнопку на туфле. Ну же. Ну же! Ну!! Никак. Губерниев выдирает из ладони ручку, забрызшивая Арсения, до этого избежавшего капель на новой рубашке, кровью, идёт к нему. — Я поверил тебе, сучёныш! В который раз, Попов, дал тебе шанс, а ты снова плюёшь мне в душу, — Дмитрий сжимает в кулаке металлическое тельце, замахиваясь. Арсений вспоминает: ему ещё немного и двадцать, он – скорее уличная шпана, которой бы в пору в переулке у мамок с колясками сумки отбирать, но он лезет на рожон, чтобы уже устоявшемуся гопарю, самому кипишному на районе, показать, кто он есть, хватает со стола свежеподписанные документы – Губерниев давал шанс на вступление в ряды его швали, и бежит. Бежит так быстро, что в глазах мошки загоряются и, тлея, сверкают. Тогда он успел убежать. А есть ли у него вообще душа? Арсений не верит в существование чего-то кроме органов, мяса и крови в теле, значит, нет. Для него точно нет. У такого, как Губерниев – точно нет. У такого как Арсений – точно нет. — Блять, блять, блять, — да, Попов не боится смерти, он с ней знаком лично, но, мать его за ногу, Антон-то боится! Арсений сдирает со стопы туфель, спешно швыряя в лоб Дмитрия, тут же замирающего на месте, а потом и вовсе стекающего бесформенной лужей на пол. Фу. Отвратительно. Ещё и эстетическую составляющую и без того не самой красивой рожи испортил дыркой во лбу. Зато сам жив. Быть заколотым своей же ручкой – малоприятно. Наверное, действо и без того комичное со стороны выглядело потрясающе. Слава богу, в которого Арсений не верит, никто ничего не видел. Или видел, но ничего не сделал. Арсений тычет в камеру в углу бумагой с подписью, последней поставленной Дмитрием, запыхано усмехаясь. — Ха, — сглатывает, стирая из-под разбитого носа тонкую дорожку крови, — ха-ха, — дёргается глаз, — ха-ха-ха! Попов разражается практически истеричным смехом, сминая в руках документ, подтверждающий вовсе не то, что заявленно изначально. Теперь западная часть Питера тоже будет в его распоряжении, потому что кто бы не сел на место Губа, он останется неизменным правителем Петербурга. Немного бы своих людей, но это дело следующее. Ему нахер не нужен ни Запад, ни Юг, потому что у него есть Север, где каждая псина его знает, ему нужно только влияние. Наконец уняв самого себя, он зажимает в руке клинок-ручку, отрезает голову от обрюзгшего тела, перерезая осторожно и артерии, и вены, и сосуды, и трахеи, и межпозвоночные хрящи, чтобы всё было чинно-благородно, и не пришлось возиться с дохлятиной, перед тем, как вручать Шастуну. Осталось вызнать ещё, кто был исполнителем. Явно не туша Губерниева залезла в окно, чтобы кошаку голову отпилить. Этим он и займётся до конца дня. Ему нужна ещё одна голова, но чётко ясно одно – Шастун вне опасности. На сегодняшний вечер – точно. Чуть не сдох. Чуть не сдох, но жив. Арсений выталкивает из лёгких весь воздух, в котором остался запах тёплой, почти шипящей крови. Не понятно одно – почему Губерниевские человечки не прибежали его спасать. Видимо, начальник из него такой себе. Надо бы позвонить мальчишке, но, уже вынимая из кармана телефон, Попов вспоминает, что сболтнул что-то совершенно бессмысленное, но для Антона великой важности, значит он обязательно его этим заебёт. Арсений не готов выслушивать и разрушать детские мечты. Арсений хочет отдых. Недельный. Месячный. Или вообще лучше ещё одну жизнь, чтобы сбавить обороты этой. Арсений приедет домой поздно, значит, он не стремится вернуться.