Крестник

Арсений совершенно уже без энтузиазма поворачивает ключ в замочной скважине. Третий час ночи. Домой не хочется совершенно. Тут и Антон, который задаст миллиард вопросов по поводу неосторожно сказанной глупости, и собака, которую надо накормить, и отсутствие покоя, с которым он так давно не пересекался. Арсений понимает: либо он задаёт вопрос, ставит в тупик, и теряется Шастун, либо говорит Шастун, и приходится оправдываться. Дверь скрипит, Арс оказывается в коридоре, куда тут же вылетает Антон верхом на Что-то. Антон верхом на Что-то. Чего нахуй? А, это из-за общего состояния дома «хоть глаз выколи» примерещилось. Антон вышел своим ходом, а собака завертелась вокруг ног, невыносимо сильно обрадованная приходу Попова, тут же протягивающего пакет с сырым мясом. Шастун открывает рот, чтобы что-то сказать, но Арсений, только вручив псу его ужин, загоняет мальчишку в угол. Буквально. Все пути отступления закрыты. — Ответь на мой единственный вопрос, Шастун: почему у тебя приступа не было, когда ты нашёл кошака? — Попов щурится, колючим взглядом впиваясь в Антона, — это было не достаточно мерзко? — Чего? — Антон, ошарашенный внезапностью и появления Арсения, и вопроса в лоб, совершенно точно не оговорённого на повестке дня. — Приступа, ёбаный ты эпилептик. — А.. — Шастун сглатывает густую слюну, вжимаясь в межстенное пространство. Спина изгибается неестественно. Почему-то ему невероятно страшно. Арсений – хищник, который должен вот-вот вгрызться ему в горло, пусть он и в упор не понимает – за что. Он ничего не сделал, никак не провинился с тех пор, как побывал на кладбище, сидит дома и кукует, держась подальше от окон, чтобы попросту пулю меж рёбер не поймать, — Арс, я.. Антон чувствует вину, взятую из воздуха, собранную по частицам. Он ни в чем не виноват. Он – мышь, которую Арсений не выпускает из мышеловки, чтобы никто кроме него самого не мог ему сломать шею. — Я же ничего не сделал, — голос ломается, пищит. Шастун старается унять в теле крупную дрожь, обхватывая плечи руками, сжимается в комочек без чёткой формы, старается не выдать слёз, которые буквально приходится глотать, — я не могу это контролировать. — Не можешь, значит? — Арсений наклоняется над скукоженным телом, посекундно сползающим по стене ниже и ниже, надеясь, что рано или поздно выйдет из его поля зрения. Глаза опасно поблёскивают отбликом включённого ночника-дельфина, купленного недели полторы назад, когда было совсем хуёво во взаимодействии, — Не можешь?! Шастун взвизгивает, закрывая голову руками. Ощущение, будто он действительно сделал что-то ужасное, за что хочется его убить. Даже не хочется, его нужно убить. Он позорит весь человеческий род своим существованием. Антон начинает задыхаться, зажимает ладонью рот, чтобы не выдать этого. Ещё немного и приступ его накроет. Он не может контролировать это, как бы сильно не хотел. Арсений касается тощего плеча, тут же отдёргиваемого. Шастун всхлипывает, кусая до боли губы. Арсений понимает, что перестарался. Тело мальчишки перенапрягается, и Попов кое-как успевает вставить в его рот кожаную перчатку, выхваченную из кармана. Расчёт был на другой исход. Так быть не должно. Антон не виноват совершенно ни в чем на самом деле, и Попов более чем хорошо знает об этом. Арсений просто не хочет, чтобы Антон любил его. Пусть лучше боится. Но не настолько, блять! Не до приступа от прикосновения к плечу. Он перестарался. Бедный мальчишка. Арс раскладывает его на полу, осторожно вкладывая свою ладонь в его растопыренные пальцы. — Сука, — Арсений плотно сжимает зубы, считая удары шастуновского сердца. Замедляется, — даже не говори мне, что придётся тебя откачивать. — Попов прижимается к его лбу губами, — Антош, — слова теряются в голове. Что он скажет? — прости. Блять. Блять! Шастун просыпается в своей кровати, умытый и переодетый, в обнимку с чем-то тёплым и большим. Собака, очевидно. В голове вообще ничерта нет, кроме белого шума и тупой боли. Антон пододвигает к себе крупное тело, но, осознав отсутствие в руках хоть какой-то силы, прижимается к нему сам. А шерсть где? Подняв голову Шастун осознает: с ним не Что-то. С ним Арсений, повернувшийся к нему обнажённой спиной. Почему он с ним? Он же не выносит совместные валёжничества. Почему Антон не помнит ничего после того, как вышел в коридор? Он точно пошёл встречать Попова. Почему так жутко болит голова и глаза? Всё же было нормально, что за херня произошла за то время, пока он валялся в отключке? Перегруженная нервная система очень вежливо попросила мозг удалить нахуй всю истерику, чтобы не травмироваться сильнее. Арсений чувствует: Антон наконец зашевелился, стал дышать глубже, прижался к нему. — Привет, Антош, — он накрывает его пальцы своими, поддевая ладошку,  целует у мякоти большого пальца, где остались следы ногтей после судороги. Антон вспоминает. Вспоминает всё абсолютно. Да неужели теперь это тихое «Антош» будет ассоциироваться с эпилепсией всю жизнь? Картинками сквозь свет всплывает и пронзающий взгляд, и низкий голос, впивающийся в мозг, и холодная рука, касающаяся плеча. Антон молчит, тиская одеяло. — Как ты? Голова болит? — конечно Арсений ласковый. Конечно, он же поступил как мразь, он же напугал мальчишку до полусмерти. Конечно, как только Шастун очухается, от его наигранной нежности и следа не останется. Антон мотает головой, прикрывая глаза. Пресноводный пиздёж. Болит, и болит сильно, но говорить об этом он не хочет. Поболит и перестанет, а если не перестанет, то на гроб денег Арсений как-нибудь наскоблит. — Мне повернуться к тебе? Снова нет. Антон вытягивает из под плеча Арсения руку, отворачивается на другой бок, оставляя между их спинами почти полметра пустого пространства. Тишина гудит и оглушает, звенит в ушах. Её трудно переносить, но ни Арсений, ни Антон не имеют ни малейшего представления, что можно сказать. — Арс, — тихо окликает Антон, стирая скупую слезинку со щёки. — М? — Почему ты меня не любишь? — Потому что не люблю, — Арсений лопатками ощущает холод от горячей спины мальчишки. Ему нечего ответить. Он просто не любит его, вот и всё. Он не позволяет себе слабость чувств, или, по крайней мере, не позволяет себе это признать. — Соври хоть, придумай хоть один аргумент, — Антону больно дышать. Горло не отошло от спазма, как и диафрагма. Каждый вдох даётся тяжелее обычных. Тяжелее даже тех, что тянут при бронхите. — Зачем тебе это? — перевернулся Попов, накрывая вылезшее из растянутого ворота тощее плечо подбородком, — Ничего не изменится, ты знаешь. — Знаю. Понимаешь, такое дело, — Антон всё-таки докусывает щёку до мяса, — меня больше некому любить, — глотает кровь со слюной, — кроме тебя. — Выйдешь на учёбу, найдёшь себе сверстницу, — тут же становится проще. Арсений сообразил, как избавиться от навязчивого чувства, — и все будет хорошо. Найдёшь, чем занять голову. — Так говоришь, будто я — выделяет, — хочу что-то испытывать к тебе, — булькает Шастун. Арсений явно не тот, кого стоит любить, это да, но только теперь выяснилось, что понимает это даже Антон. — Ты даже не представляешь насколько паршиво, когда ты с душой навыворот, а к тебе со стволом в лоб, — вспоминается первая неделя совместного проживания. Не туда смотришь – расстрел, не так дышишь – расстрел, не то спизданул — расстрел. Антон прекрасно это помнит, — Почему ты согласился забрать меня к себе, если одно моё существование в твоей квартире – проблема? Сдай меня в детский дом, продай, в море брось, в конце-то концов. Это ведь ничего не стоит тебе. Мама всё равно никогда не узнает, что со мной. Удивительно, но Шастун излагает мысли без намёка на истерику. Он слишком вымотан, чтобы снова удариться в слезы. Сил хватает только на то, чтобы еле-еле ворочать языком. Арсений даже не представляет, что может ему ответить. Да, Антон – проблема, но в том и фишка, что Антон – его проблема, он взял за него ответственность, он пообещал, а раз пообещал, то должен выполнить, какой бы хуйни не пришлось хлебнуть ради этого, даже если сегодня у него разбит о стол нос, завтра будет прострелено плечо, а послезавтра его голова поплывёт по волнам залива. Арсений понимает, что теперь Майя ничего никогда не узнает ни о смерти, ни о жизни сына. А только ли ради неё он с ним мучается? Так ли на самом деле ему осточертел худощавый мальчишка с нестриженной чёлкой по глазам? Он до сих пор не может дать ответ на этот вопрос хотя бы самому себе. — Получается, ты соврал, да? — Антон поджимает губы, — и в машине, и сегодня. Арсений не отвечает. Как-то неприятно покалывает в груди что-то малознакомое. Ощущение вины. Шастун усмехается горько, обнимает себя за плечи, тискает сильно, насколько позволяют ослабшие пальцы. — Лучше бы я выпил тогда димексида, а не на шею прилепил, — он тихо смеётся, дрожащими вдохами смеряя секунды, — Ты бы тогда не думал, что я кусок говн..- Арсений крепко прижимает к себе тощее тело, вдавливая в свою грудь торчащие лопатки, целует кучерявый затылок – всё, чтобы Антон заткнулся. — Зач.. — Арсений накрывает его губы ладонью, стискивая второй рукой тушку едва ли не до хруста в рёбрах. — Молчи, — рычит, — просто молчи. Ему-то почему больно? У него-то почему в лёгких что-то взрывается? Он-то почему так внезапно сильно хочет облюбить Шастуна, только что напрягавшего одним своим присутствием, какой-то неестественной, нечеловеческой любовью? Антон молчит, сжимая пальцы Арсения на своей груди. Оба хрустят, как крошащиеся снежинки. Оба стараются быть холодными. Арсений не может. Ему то ли жаль Антона, то ли жаль себя самого. Ну не должен он любить его. И не будет. — Я не полюблю тебя, — выдыхает Арсений, всё ещё уповая на собственную честность, — но ты в приоритете. Всегда будешь. Антон глотает сопливый ком, стоявший поперёк горла, вцепляется в жилистое запястье Арсения до ломоты в собственных суставах, впивается погрызаными ногтями в кожу, закусив угол наволочки со спанчбобом. Да, Арсений купил ему постельное с жёлтой глазастой губкой, которая не только выглядит по-уебански и ломает весь принцип дизайна комнаты, но и смысловой нагрузки не несёт. Антон точно в приоритете, тут даже не поспоришь никак. Посильная, конечно, плата за нервный срыв – рука, но в ближайшее время Попову она нужна. Особенно если учесть, что она правая. Совсем не важно, что Арсений амбидекстер. Неискоренимая мысль, которую он тащит с интерната: писать только правой! Есть только правой! О левой забыть вообще. Правая важнее. Важнее, но он её не отнимает, только плотнее прижимая влажную, костлявую спину к себе. Утро наступает быстро, но светлее не становится – зима. О том, что ночь уже не ночь, орёт из телефона будильник, заведённый на шесть пятнадцать утра. Что Антон, что Арсений спят крепко. Шастун так и заснул вгрызаясь в пальцы Арса. Есть дела, нужно встать. Нужно найти исполнителя кошачьей смерти. Нахуй надо? Надо, потому что пообещал. Потому, что страдания Антона автоматически становятся и его страданиями. «Всё моё – твоё, всё твоё – моё» – работало с Майей, теперь работает с Шастуном. Надо бы вынуть руку из цепкой хватки, оставшись хотя бы со своей кожей. — Антон, отцепись. Арсений принял решение, что не будет нежничать. Вообще. Будет вести себя так, как делал это в самом начале – отстранённо, вне зависимости от того, что происходит с Антоном. По крайней мере не чаще, чем это необходимо. Так будет правильно. Нужно меньше париться. Антон – просто Антон, просто сын Майи, просто самую малость важный персонаж, задержавшийся в жизни Попова на неопределённый промежуток времени. Задача Арсения – сохранить его жизнь в этом промежутке. Не будь он с ним рядом – шансов было бы значительно больше. — Останься, — сквозь сон бубнит Антон, зевает, — ещё несколько минут поспим. — Нет, — Арсений вытягивает руку, вытирает о пододеяльник с наигранным отвращением. Остались вмятины от тонких пальцев, царапины, — кофе завари. Поедем за справкой. Антон, не уловивший резкой смены плюса на минус, встаёт, щурясь на включённый свет, закрывается от лампочки решёткой пальцев и ползёт, шоркая ногами, на кухню. — Э, стой. Справка? — Шастун выныривает уже с порога кухни, заставая в дверном проёме ванной комнаты голозадого, голоспиного и голочленного Арсения, собравшегося смывать с себя его пот, слюни и сопли, намазанные ночью, — Куда? Из психушки? — В школу, припадошный, — Попов шагает на голый кафель, закрывает дверь. Чем меньше Антон будет дома, тем меньше Арсению нужно будет о нём думать. Наверное. — Я сегодня буду занят, тебя Андра заберёт. — Чё за Андра? — потягивается Шастун, закидывая капсулу в кофемашину. — Ебанашка одна, наглухо головой отбитая, — Арс кидает на стул полотенце, вытаскивая из-под кофеварки чашку, — вы споётесь, — отпивает, — если не убьете друг друга. — Аа, — напряжённо кивает Шаст, — может я как-то пешком, не? — Никаких пешком. Я знаю, что ты у меня дебил. Сядешь в машину к кому-нибудь и аа-бууъ, — Арсений ухмыляется, высунув язык через уголок губ, — умотаешь куда-то, в лифте засядешь и сдохнешь. Да, Шастун? — Да я-то чем виноват? Это та шмара кучерявая, — Антон, кажется, уже напрочь забыл, что ночью страдал от неразделённой любви. Как будто так и надо, — Приехали, скрутили, увезли. — Да потому что нехуй убегать было хер пойми куда, — Попов щёлкает Антона по лбу, сразу после затирая основанием ладони, — одевайся иди, голозадый. — С чего я голозадый-то? — возмущается мальчишка, и Арсений многозначительньно опускает взгляд на его бёдра, поднимая обе брови, — Блять! Шастун краснеет, стыдливо натягивая футболку почти до колен, и бочком, повернувшись задницей к стене, уползает в комнату. Попов чуть ли не давится кофе, сжимая губы в плотную полоску, в попытке сдержать улыбку. Шастун – мультик, его интересно смотреть, потому что он пришибленный. Надо было уточнить у Майи, как часто она роняла его в детстве. Такой Антон Арсению нравится. Ни к чему не обязывает. Уже одетый Шастун засел на пуфе в коридоре, включив в телефоне несуразную игру с какими-то желто-розовыми зайцами, хватающими друг друга если не за яйца, то за задницы. Попов подходит к зеркалу, висящему тут же, поправляет воротник, застёгивает запонки на рукавах. Застёгивает, блять, запонки, говорю, а не роняет последнюю, у которой осталась пара! Естественно она укатывается ни бог весть куда, а Арсений принципиально решил, что именно сегодня ему жизненно необходимо пойти с ними – они хорошо сочетаются с пуговицами на пальто. Он приседает на согнутых ногах, надевает на нос очки, взятые с подзеркальной полки, шарит по полу руками, но ничего не находит, и в итоге оказывается напротив колен Шастуна, которые разводит, чтобы заглянуть под пуф – мало ли туда закатилась. Антон сводит бёдра, зажимает руки Арсения между ними. — Арс, ты чего? — подавив дрожь в голосе пищит он, прижавшись к стене спиной, — с-сейчас что-ли? У нас же запись, — он невольно заикается, снова краснея неистовым образом, — Арс! — Захлопнись, я запонку ищу, — Арсений уже в который раз закрывает ему рот. Буквально. Обломал так обломал, классически, профессионально. Ну конечно, ему-то что, он-то не легковозбудимый подросток, у которого от каждого лишнего телодвижения стояк образуется лютый. Антон хнычет в подставленную ладонь. И что ему делать теперь?