Крестник

— Иди в комнату, — поднимается Арсений, защёлкивая, наконец, запонку. Отправляет он его, чтобы Антон побыстрее отстрелялся, и они смогли смотаться до поликлиники без лишней суеты. — А как же дрочка ближнему? — поскуливает Антон, сжимая колени. Видимо, надеется на божеское расположение Попова. Может быть и сейчас прокатит. В прошлый раз же получилось. Тогда он сам предложил, конечно, но не насрать ли, кто инициатор, когда итог один? — Никакой дрочки ближнему, Шастун! — получается, не насрать, потому что Арсений поднимает его за жёлтый капюшон и толкает к комнате, — И салфетки возьми. Мне некогда заниматься отстирыванием несостоявшихся чилипиздриков от твоих джинс. — Ну А-арс, — Антон цепляется за косяк двери, не позволяя пропихнуть себя внутрь, повисает на вытянутой руке Арсения, — Вообще-то, в этом виноват ты. — Меня ебёт? — поднимается правая бровь, — Нет. — Попов разжимает пальцы, и мальчишка падает на пол, еле успевая перенести центр тяжести, чтобы не долбануться головой и, желательно, паркет не проломить. Грубо. Вчера Арсений был мягче. Особенно, когда обнимал. Хотя нет, всё было так же резко и ломано, но по крайней мере, он не швырял Антона на пол. Наверное потому, что он неплохо сползал сам. Заебали эти эмоциональные качельки, спасу нет. А ведь Арсений и нежным бывает. Ну, бывал. Пару раз, когда Шастун был на грани жизни и её отсутствия. Значит, вынужденно, но, всё-таки, бывал. Шастун стоит за закрытой дверью, рука скользит по возбуждённому члену вверх и вниз. Скольжением это назвать сложно, конечно: сухая ладонь чуть ли не со скрипом стягивается вниз. Ничего приятного. Антон рассчитывал на другое. Антон хотел, чтобы к нему прикасался Арсений, но вчера хотелось совершенно обратного – он хотел, чтобы руки Попова больше никогда не приближались к нему. Антон не понимает, чего хочет. Антон теряется в собственных желаниях. Арсений смотрит на часы, затянутые поверх запястья. Долго. Слишком долго. Непозволительно долго. — Сколько ты копошиться будешь? — Попов прислоняется плечом к стене коридора, около ДВП-шной двери. Как вообще получилось, что она не из какого-нибудь ебейшего красного дерева, а просто обычная дверёшка? Арсений предусмотрительно сделал так, чтобы через неё проходил звук. В конце концов, ему нужно было следить за всем, что происходит в этой комнате. Во всём доме только его дверь осталась крепкой, с минимумом прохождения через неё звуковых волн. — Да не получается у меня, — нервно огрызается Антон, прижавшись спиной к стене. Сколько бы движений он не совершал, дрочка больше похоже на пытку, чем на самоудовлетворение. Ну не так, не так. Не так! — Что, блять, тут может не получиться? —Арсений толкает дверь плечом, входит в спальню, наблюдает комичную, как он считает, картину: стоит со страдальческим лицом мальчишка в куртке, никак не может додрочиться до разрядки, напротив постер с Серёгой Лазаревым, а они, между тем, ещё и в поликлинику опаздывают. Он давит желание улыбнуться, подходит к Шастуну, присаживается на кровать, закидывает ногу на ногу и подпирает голову рукой, упёртой локтём в колено. Антон запахивает полы куртки и неистово краснеет. Ну и что, что Арсений регулярно наблюдает его голым? Не в такой же момент! — Ты чё, кукухой поехал? Выйди, Попов! — Ты так никогда и не закончишь, — не изменившись в лице заключает Арсений, и, дотянувшись до руки Шастуна, тянет за шуршащий рукав к себе. Он, естественно, упирается, — Будешь выёбываться – отдам тебя цыганам, понял? Желание отпираться рукой сняло. А если не шутит? Антон мелкими шажочками дошлёпал до Арсения, с трудом отдирая от пола ватные ноги. Попов укладывает ладони на его предплечья и вынуждает отцепиться от куртки, разводя руки в стороны. Вспоминается анекдот про пьяную доярку. Антон на грани. Ещё немного, и он предложит Арсению просто держаться, а он уже сам будет прыгать, двигаться, ёрзать и мучаться, потому что Попов, сука, только ёрничает, и совсем не помогает. Он только по воздуху двигает рукой в нужном направлении, и у Антона всё внутри сжимается. — Ты.. блять, — Шастун изнутри клокочет, от волнения сжимая плотно бёдра, — пожалуйста.. — Что «пожалуйста»? — Арсений практически искренне не понимает, о чем Антон говорит. Сраный актёришка. Да как так можно-то! Да элементарно. Его-то вся эта ситуация нисколько не трогает и не возбуждает. Он в своём познании настолько преисполнился, что может сам выбирать момент, когда у него должна включаться эрекция, как при нажатии на какую-то кнопку. Ёбаный киборг. — Ну ты же понимаешь, — хнычет Шастун, упираясь в плечи Арсения, и подаёт таз вперёд, надеясь хотя-бы тыкнуться в руку, которую он тут же отодвигает, — Арс! — Не понимаю. Мы опаздываем, так что договаривайся со своим членом как-нибудь, пока я одного из вас не прирезал. Попов вышел. Вот так, просто зашёл, просто посидел и просто вышел. Противный, вредный, наглый, мерзкий и жестокий, но, сволочь, единственный вариант из всех возможных сейчас. Мог бы и помочь, раз припёрся. Антон понял, чего хочет. Он хочет нормальный замок на дверь. Желательно амбарный. И желательно, чтобы ключ был только у Антона, что, естественно, не реально. Арсений найдёт способ сделать себе дубликат, а если и нет, то голыми руками разломает, потому что он – Арсений Попов, самый страшный в жизни Антона человек. Он его не похищал, не насиловал, не пытал, но если бы вдруг захотел, то от Шастуна и лужицы бы не осталось, потому что даже сейчас от одного его взгляда в горле пересыхает. У Арсения только три состояния: «милый дяденька», «мне поебать, хоть убейся» и «я-убью-тебя-и-сожру-твое-сердце». Под каждое есть отдельный взгляд, и Антон их более чем хорошо изучил, запомнил, но никак не научится включать голову вовремя, чтобы из первого не доводить до крайнего за полторы минуты. — Какая же я тряпка, — вздыхает мальчишка, стекая на пол, — только туалеты мыть. — Самокритично, — из-за стенки комментирует Арс, поправляя перчаточные швы между пальцев, — а главное – честно, Шастун. Горжусь твоей способностью к самоанализу. Давай, через три минуты жду тебя в машине. Не спустишься –.. — Пизды получу. Знаю я, — морщится Шастун, снимая штаны. Легче член отрезать, чем в такой обстановке подрочить, но есть усреднённый вариант – холодный душ. Пока, Стояк! Привет, Цистит!

* * *

Антон снова сидит в кабинете у педиатра, задрав нижний край футболки, чтобы послушали его великолепным образом хрипящие лёгкие и сказали «да норм, пора в школу», потому что этого хочет Арсений. Медсестра убежала за очередным направлением на анализы, и Шастун припал головой к плечу Попова. — Арс, ну скучно, когда домой? — После школы, — Арсений отпихивает его, отвечая на одну из пришедших СМС-ок, — не нуди. — Да какая школа? Я ещё больной. — Среднеобразовательная. Три урока отсидишь, не сдохнешь. Присутствие врача, очевидно, их не парит от слова «никогда», как и их милая беседа, собственно, уже видавшего виды педиатра, тоже мало волнует. — Всё равно скучно, — ноет мальчишка, замучанно вздыхая. — А что не скучно тогда? — Арсений обречённо смотрит на ссутулившегося Шастуна, — В кабинет маммолога залетать во время осмотра? Шастун тушуется, втягивая шею в плечи сильнее. Неловко было тогда, сейчас есть, и будет до тех пор, пока память не отшибёт. — Ну я не специально же. В конце концов медсестра вернулась, и Антона отправили сдавать всё, что сдаётся, а потом бежать, по велению Арсения, в школу. Выбора нет, приходится терять сознание на заборе крови показательно, пока снова не ощущается на лице явно не душу греющий взгляд Попова. Шастун моментально приходит в себя, и сидит, пытаясь удачно «работать кулачком», чтобы ткнули в вену, а не в какой-нибудь торчащий клубок нервов, или, не дай боже, в сухожилие.

* * *

Антон в школе, причём уже целых пятнадцать минут, но до сих пор не пересёкся с кем-то хотя бы из разряда знакомых, ибо припёрся к середине урока, но идти не собирается, потому что это совсем не милая сердцу география. Все географы отбитые на голову, Шастун в этом более чем уверен. Никого хоть сколько-то интересного он не обнаружил и к началу математики, и даже к концу русского. Так он проебал весь учебный день и с замаянным видом вытек за ворота, дожидаясь, когда же его бедного, несчастного, уставшего и замёрзшего заберут. Буквально через несколько минут подъехала чёрная, по классике, бэха. Бентли. Пафосно. И номера блатные. Либо кому-то просто очень повезло, потому что «со005и» не каждому достаётся. Антон жмёт плечами, прижимаясь спиной к газовой раздатке, зевает. Приглашения, видимо, ждёт. Пока он полусонно прикрыл глаза, кто-то потянул его за волосы, видимо, привлекая внимание. — Эй, вообще-то мне больно, — Антон выгибает бровь, складывая руки на груди. — Ты Шастун? — рыжая, вышедшая из бэхи, симметрично с ним изгибает правую бровь. Оба подражают папочке-Арсению. Ошибки быть не может, — Ну и вкус у Попова, конечно. Андра презрительно скривила губы. — Я — Антон, — выпрямляется Шаст, но тут же ссутуливается снова – Андромеда всё ещё держит его за кучерявую чёлку, — Ты, видимо, Андра, да? Арс предупреждал, что ты еба.. Взгляд синих глаз напротив какой-то слишком знакомый, опасный. Шастун решает, что лучше прикрыть рот, пока никто не помог, а самого его не разобрали на запчасти живьём. — Договаривай, — Андра сильнее тискает завитки волос, нагибая Антона до уровня своих глаз – почти в полтора раза. — Ебать какая... ры-ыжая, — неумело выкручивается Антон, скукоживаясь под прищуром знакомого цвета глаз. Она, очевидно, знает его давно, раз настолько чётко копирует мимику и эмоции. — Дебил, — Андра пихает его к машине, — как его вообще угораздило тебя к себе забрать? Своей хуйни мало? — Да там долгая история, — Шастун почёсывает щёку, — у него выбора особо не было. — Неинтересно, — отсекает рыжая, блокируя переднюю дверь. — А я? — Антон вспоминает не такие уж давние события: Арсений тоже не пускал его на переднее. — Собаки сзади ездят, — хмыкает она, и, как только задница Антона касается сидения, выжимает газ в пол. У неё вообще права-то есть? Но, опять же, зачем права, когда есть Крышений-Сергеевич? Шастун вжимается в кресло, кое-как успев прикрыть дверь. — Арс сказал тебя домой закинуть, — Андра зевает, — а потом мы поедем в ресторан, — игриво покачивает плечами. — Я тебе этого не говорила. Вешалка малолетняя. Ну, во всяком случае у Антона ни одного законного основания ревновать. Арсений может работать, кататься по ресторанам, трахаться с кем угодно, но как-то от этого вообще не весело. Андромеде неописуемо нравится наблюдать за тут же посмурневшим Антоном, который и сделать-то ей ничего не может. Если она действительно отбитая на всю голову, но при этом находится в постоянном кругу общения Попова, а это, судя по всему, так, то, вероятно, более чем способна Антошку пустить на рагу. Жить, вроде как, ещё хочется, поэтому он хмурится и молчит. Арсений ошибся. Они не споются. Конечно, Андра соврала, что они должны куда-то ехать. Арс слишком занят обработкой подарка на семнадцатилетие Шастуна, а Андромеда тратит слишком много энергии на бессмысленное мозгосношение. Консервированием голов Арсений не занимался давненько. Лет пять, наверное, назад, приходилось, чтобы припугнуть владельцев домов «сторон света», активно покушавшихся на Финский, но получилось плохо, и головёшка скоро загнила. Сейчас такой оплошности допустить нельзя, даже не смотря на то, что долго она у Шастуна не простоит. Арсений понимает, что все громкие слова, сказанные Антошкой в момент истерики – только слова, которые не несут никакой смысловой нагрузки уже сейчас. Антон опять лежит дома, всё стабильно и скучно, кроме того, он снова страдает от осознания своей ненужности миру: ему не звонят друзья, у него нет матери, нет отца, и Арсению, объективно говоря, класть на всё, что его касается, если это напрямую с его способностью жить не связано. Почему не звонит Дима? Они так долго знакомы, они всегда вместе были, а сейчас эти девять лет никому и раком не встали, как и, собственно, Арсению эта ебически сильная Шастуновская детская и глупая влюблённость, ничем не подкреплённая. Тебе шестнадцать, Антош, пора бы осознаннее относиться к жизни. Пора бы, только Антон не умеет. А кто говорил, что птенец, выпнутый из-под крыла матери быстро полетит? Полетит ли вообще? Собака поскуливает в ногах, уложив на бёдра крупную морду. Единственное, что Шастун понимает – ему Арсений нужен, а он Арсению – нет. Нужно ему любить кого-то, нужно быть любимым кем-то, а Арсению это всё до лампочки на фонарном столбе. Он самодостаточен. Андра ещё, сука рыжая, напоминает о том, что в их внезапно образовашейся ячейке общества только Антон зависит от Попова, но никак не наоборот. — Шастун, ты дома? — дверь уже по привычке закрывается Арсением на тридцать три замка, и Антон с измождённым лицом вытекает его встречать, потому что нужно отметиться, и потому, что банально привык, как привыкают щенята. Арс, получается, был прав абсолютно всегда, когда называл его псом. Отвратительный момент для осознания, но приходится принимать имеющееся, — Чё рожа кислая? — Да не важно, — отмахивается Антон, снова скрываясь в комнате, — я тебе пиццы оставил. На кухне стоит. Поешь. — Важно, — Арсений придерживает его рукав, подцепив манжет указательным пальцем, — говори. Шастун молчит, утомлённо высматривая в глазах Попова хоть какой-то интерес к происходящему. Пусть поддельный, пусть наиграный, пусть утрированый, но интерес. Его Антон не обнаруживает. — Психичка твоя рыжая нервы мотала, — Антон вытягивает из цепких пальцев худак, закрывает дверь, зевая показательно, — я посплю. Устал. Что-то определённо мешает двери сойтись с косяком. Например, нога Арсения, поставленная в проёме. — Каким образом? — Тебе, может, протокол составить? Недовольный взгляд пробегает по лицу. — Да в пизду тебя, — отмахивается Арс, и шагает в душ. Шастун не хочет разговаривать, а Арсений устал выяснять. Не горит пока, раз выёбывается. Все шмотки кровью пропитаны. Тут уже даже не стирать, только сжигать. Попов стоит под струями холодной воды, чтобы кровь, ещё не полностью схватившаяся, не сворачивалась, а стекала. Блаженная тишина... Развалины ожили. Это замечательно, конечно, но шумно так, что аж в голове гудит. Арсений отмывается от крови, мяса, запаха спирта и формалина, которым заливал головы, и дыма, которым пропитался, пока искал исполнителя кошачьей смерти. Антон даже из комнаты не высовывается. Опять. Будто бы Арс в чем-то виноват. Обиженка. Отлично. Может быть, Арсений выспится. Круто было бы, конечно, но не сложилось: Шастун оттаял часа через три, и опять залез на Попова, с неистребляемым желанием поговорить. — Иди спать, Антон, — Арс буквально скидывает его с себя, переворачиваясь на бок со спины. Антон естественно, падает. Он уже почти спит, но желание разговаривать сильнее намного, и если его не удовлетворить, то начнётся анархический пиздец. Арсению, естественно, насрать. Он хочет спать, а не задушевные беседы вести с подростком, который очевидно слишком много на себя взял, раз имеет наглость грубить после всего, что Попову пришлось пережить из-за него. — Арс, ну подожди, не спи, — Антон снова взбирается на него, но теперь уже на бедро, придерживаясь руками, чтобы не упасть, — Давай поговорим. Это важно. Арсений вздыхает и, не открывая глаз, рычит: «говори». — А, ну.. Я просто подумал, — мальчишка растерялся. Он уже ожидал, что Арсений швыранёт его в стену, лишь бы заткнулся, — Давай завтра съездим куда-нибудь? Ну, романтика там, все дела. Важно? Это, блять, важно? — Ты опять головой ударился? — пересушенная ладонь падает на макушку сверху, ищет шишку или царапину, — Нет. Тогда какого хрена ты втираешь мне какую-то дичь, объясни? — Да почему сразу дичь? — Потому что хуйню сморозил и сидишь с серьёзным видом. — Ага, забираю твою работу, да? — Шастун, — Арсений сжимает помятые кудри в пальцах, — завали лицо и уйди спать, пока я не снял с тебя скальп. — Ну Арс! Попов сверкает резко раскрывшимися глазами, и Антон падает назад. Страшно. Он вжимается в матрас спиной и быстро-быстро хлопает ресницами, раскрыв ладони. — Если ты изображаешь котёнка, ещё не значит, что я тебя не долбану, — Арс скидывает Антона с кровати изящным движением ноги и раскидывается по всей площади звездой, чтобы показать мальчишке – он его тут не ждёт. Антон уходит к себе, потирая ушибленную задницу. Ну, потрясно. Арсений лучше с рыжей прошмандовкой будет по ресторанам ездить, чем его раз в жизни куда-то выведет. Обидно.

* * *

— Шастун, почему ты за три урока умудряешься создать проблемы? — Арсений уже с утра недоволен всем, поэтому будит Антона не аккуратно, как обычно, а щипком за бедро, выкручивая голую кожу подушечками пальцев до боли. — Ай! — визжит Шастун, пытаясь во сне лягнуть Попова, — куда я кому что создал? Я отучился и ушёл домой. Чё за наезды? — кутается в одеяло, пряча бледные ноги. — Тогда какого хуя меня вызывают в школу? — Арсений выдергивает из под него пододеяльник, скидывая сонное тело на пол, — Собираться пиздуй. Живо. Антон ворчит, собирая себя в кучу с горем пополам, ползёт в душ, щурясь на все включённые в доме лампочки. Арсений допивает кофе, поглядывает на наручные часы. — Минута, Шастун, — он катает в руке сигарету, которую ему никак нельзя поджечь. — Да как минута-то? — Антон забегает в комнату, запинаясь за висящий край полотенца, надевает случайно попавшиеся в комоде шмотки, и выходит, едва удерживая дыхание в рамках собственных лёгких, — Готов я. Удивительно, что он не напялил на голову штаны, а на ноги что-то околокружевное, хотя, учитывая его манеру жизни, может случиться и такое, и не случается только благодаря отсутствию рюшечек в гардеробе, все ещё состоящее из пары джинс, брюк, толстовки и трёх футболок. — В машину бегом, — Арсений вручает ему ключ, сам удостоверяется, что закрыл дверь на все замки, и совершенно не расторопными шагами смеряет лестницу вниз. Возникает вполне христианский вопросик – зачем он торопил Антона, если времени ещё вагон, тележка и коробка из под обуви? Очень просто – чтобы не расслаблялся.

* * *

— Шаст! — Позов сжимает плечи Антона объятиями, — живой. Ты чё трубку не берёшь? Я тебе узвонился, уписался, а ты чисто Путин из Кремля – поди добудь. — Звонил? — Шастун в недоумении сводит брови, проверяет телефон, ещё не отцепившись от братана. Ни одного пропущенного, — Нет от тебя звонков. И вообще нет никаких никуда. Странно. Глючит телефон? Даже не удивительно. Ему уже лет семь, а он, казалось бы, ни слухом ни духом, что пора смыкать ласты. Значит нужно как-то добывать новый. Позов показывает список вызовов. Несколько раз на дню в течении трёх недель... А Антон думал, что на него болт сложили. — Тебе и Оксанка звонила, кстати о бабочках, — Дима, закидывает руку на слёжанные кучеряшки на макушке Шастуна, — и Нина даже, — многозначительно играет бровями, но бурного восторга в ответ не наблюдает, — Ты чё? Не нравится уже? — Да я с этим.. — Арсением? — бронхитом замаялся, какие мне Нины? Вообще не до неё. Выкрутился. Красиво выкрутился, и для пущей убедительности кашлянул в кулак. Сперва показательно, а потом закашлялся, складываясь пополам. — Э, братуха, — Позов хлопает по лопаткам раскрытой ладонью, — не мри так сразу. Антон чихает, феерично завершая приступ, вытирает слюни с ладони о рубашку. — Да живой, живой. Ладно, пошёл я, — бубнит , — Арсений пизды вечером раздаст, мама не горюй. — За что хоть? — Я вчера уроки проебывал в туалете, а Еленка засекла, уже когда домой уходил. — И чё, вызвала его? — Естественно, — Шастун выдыхает, опуская голову, — лишь бы не убил. — Да ладно тебе, не мафия же он. Антон давится слюной. Не мафия, ага. Хуже. — Ага, — сглатывает он. Лишь бы живым остаться.

* * *

Уроки заканчиваются. Не скоро, конечно, но всё подходит к логическому завершению, и Антон шагает по коридору к фойе, предвкушая, как Арсений будет отчитывать его за очередную глупость. Ну, убить – не убьет, но пиздюлей отвесит хорошенько. Шею откусит. Но это будет только дома, после получасовой поездки в абсолютной тишине, пока дрожат колени, и язык, прилипший к нёбу от волнения, немеет. Арсений стоит около выхода, уже держа при себе жёлтую куртку, в которой Шастуна и привёз с утра. — Одевайся, поехали, — опять безразличие, и опять у Антона в зубах крови нет. Ох, блядство.. Ничего хорошего этот холод не предвещает. Снова залил себе жидкого азота в глаза и ходит с протокольной рожей. Антон будет сопротивляться, если он захочет его отпиздить буквально, а не только словесно, но сейчас он быстро вставляет руки в рукава парки, зашнуровывает высокие ботинки, прикупленные тем же Арсением, чтобы не простужался еженедельно. Некогда ему рассиживать рядом, пока Шастун с температурой дохнет, а она, тварь распоследняя, не сбивается вообще ничем. — Я готов, — Антон под пристальным взглядом натягивает шапку, — Сразу скажи, бить больно будешь? — Пошли, — бросает Арсений и выходит, едва не придавливая Антона дверью. Значит больно будет. Едут в тишине. Шастун грызёт ногти, опасливо поглядывая на Арса, никаких признаков ни агрессии, ни враждебности не подающего. Остановились у мясного магазина. Попов его продаст на шашлык? Круто. Можно тогда, чтобы армяне мариновали? Так вкуснее. — Девушка, добрый день, — Арсений поправляет на носу прозрачную оправу очков, — где отдел с говяжьим мозгом? Продавец милейше улыбается, виновато пожимает плечами. — Говяжий разобрали с утра, только свиной остался. — Подойдёт, — кивает Попов. Девушка объясняет кратчайший путь до нужной им витрины. — А зачем нам мозги? — робко выныривает из-за его плеча Антон. — Не «нам», а тебе. — Ладно, а мне зачем мозги? — Думаю подарить их тебе на новый год, — зевнул Арсений, — вместо твоих куриных. Хочешь?