Крестник

Арсений собирается подарить Антону мозги на новый год. Мозги какого-то свина. Забавно, конечно, но в голове Шастуна нескончаемо прокручивается «раз он шутит, значит останусь жив». А что, если Арс не шутит? Может, у него есть знакомый хирург, который за пару сотен по-дружески вручённых тысяч вскроет черепушку Антону и действительно заменит в ней мозг на.. Ужас, отвратительно. Шастун не понял, зачем представил себя на операционном столе, но ужасно захотелось эту мысль выблевать. — Арс, мне, — зажимает рот ладонью, уже осознав масштаб проблемы. Щас рванёт, — в туалет надо. — Пошли, — Арсений предполагал, что так может случиться, поэтому сейчас быстрыми шагами, держа его за рукав, уверенно идёт к подсобному помещению, напрочь откинув мысль о том, что туда, как бы, и не желательно ходить простым смертным, здесь не работающим. — Мужчина, вам туда нельзя! — переплолошился молоденький уборщик, закрывая собой дверь. — Когда его вывернет на тебя, проблема станет исключительно твоей, — Антон чувствует затылком, насколько холоден Попов, и видит, насколько быстро в уборщике просыпается здравое сознание: он кивает, начинает извиняться, мямлить, но слушать его совершенно некогда. Счёт на секунды: вся школьная пицца, ещё не успевшая толком перевариться, уже более чем готова к телепортации. Арсений отодвигает его плечом, быстро щёлкая в двери ключом с жёлтой биркой. Успели. Зрелище прекрасное: побледневший мальчишка, склонившийся над унитазом, выворачивается чуть ли не наизнанку, потому что слишком детально нафантазировал себе мерзостей, которые могут с ним произойти. Он сам не понял, откуда в его голове возник подробный алгоритм трепанации черепа, но зрелище, как предполагается, ничего, кроме тошноты не вызывает. Омерзительная картина. Антон повисает на ободке, под судорожные сокращения уже пустого желудка, сбивающие дыхание. Арсений подхватывает под живот, присаживаясь рядом на согнутых ногах. Туалет узкий – стены друг от друга отдалены явно не по ГОСТу, так, лишь бы жопа втиснулась, поэтому приходится буквально жаться друг к другу, чтобы вместиться. — Закончил? — Попов склоняется голову, чтобы увидеть лицо Антона. Ему нисколько его не жаль. Можно считать, что это был акт применения воспитательных мер, пусть и совершенно внезапный. Шастун сплёвывает слюну, смешавшуюся с рвотой, вдыхает наконец не особо большой и не особо свежий, но всё же кусок воздуха, кивает. — Поехали домой, — безэмоциональное лицо, по крайней мере, теперь не пышет холодом. Арсений успокоился. Или вид сделал? Или просто сжалился? Антон не узнает об этом, но сейчас до посинения счастлив, что поедет спать, без лишних разборок, нравоучений и сломанной шеи. — Но не надейся, что я забуду. Разговор состоится. Шастун тут же улавливает знакомые льдинки. Блять. Антон понимает, что пора прекращать. Прекращать вообще всё: косячить, прогуливать, отключать голову в случайный момент жизни, и в целом всячески искушать свою невесёлую судьбу. Ей такие штуки явно не одобряются. Шастун кивает, глотает натружно «ага», и плетётся к машине, в тени, образованой широкими плечами Попова и светом лампочек в витрине за его спиной. — Арс, — садится Антон на законное место сзади, сводит колени и укладывает на них ладони, сутулится – всё, чтобы казаться меньше, быть незаметнее, и зовёт он Арсения пристыженно, будто бы искренне осознав всю свою вину. Попов хмыкает: «говори», и Шастун пищит, морща нос, — прости, а? — За что это? — Арсений поднимает брови, смахивая с панели фантик от недавно съеденной Антоном жвачки рукавом. Он не любит извинения, потому что они в его голове не значат ровным счётом ничего – только слова, только трата времени. Никто не гарантирует, что в них есть смысл, осознание, истинное понимание своих проёбов. Никто не гарантирует, что что-то понимает Антон. — Ну, — Антон мнётся, ёжится и кусает губы, выжигая в спинке переднего сидения взглядом дырень, — Тебе пришлось выслушивать, что я непослушный ребёнок, тратить своё время, в которое ты мог работать, и вообще, — заламывает пальцы, — ты, наверное, уже ненавидишь меня. — Ненависть – громкое слово, Шастун, — Арсений снисходительно кладёт раскрытую ладонь на опущенную голову, треплет волосы, — Если мне и придётся ненавидеть тебя, то не за прогулы. Арс-то знает, что есть «чистая ненависть», во всех её проявлениях. Он знает, какое это чувство, и почему отдаёт горечью изнутри щёк. Его ненавидят многие, и многие могут это обосновать, но самым рьяным из всех всегда был и будет он сам. Он – своё величайшее разочарование. Всё потому, что когда-то возомнил себя богом: решил, что может вершить судьбы, что может заканчивать жизни или их даровать, имеет влияние настолько огромное, что люди, стоящие перед ним, трепещут, как при хождении всем известного Христа между стенами разверзшегося моря. Он не боялся смерти, потому что видел её, и, надо признать, был богом, пока не столкнулся с осознанием собственной слабости. Слабости, которую ограждал от всего, что могло ей навредить. Слабости, чья жизнь никогда не была в его руках. — От меня одни проблемы, — Шастун закрывает глаза, — За это тоже прости. Антон несколько дней чувствует себя сволочью. Даже на фоне Арсения. Попов закатывает глаза, перекладывает руку на руль. — Кончай страдать, Антон, — поворачивает ключ, — надоел. Шастун прижимается к дверце, наваливаясь головой на оконное стекло. Не весело. Совсем не весело, и даже грустно. Он уже надоел. Нельзя исключить факт того, что Арсению избавиться от него труда не составит. Нужно быть хорошим мальчиком.

* * *

— Вставай, Шастун, — Арсений щипает Антона за прикрытое одеялом бедро, — Сегодня едешь со мной. — Суббота же, — хнычет Антон, зажимая между тощими ляшками складку покрывала, — я спать хочу. — Некогда спать, — Попов стягивает Антона на пол, ухватив за щиколотку, — нужно тебя привести в божеский вид. Умывайся, собирайся, крась ресницы, надевай свои кружавчики, и пойдём. — Пойдём? — Пойдём. — Не поедем, да? Арсений поднимает брови. — Пойдём, — выходит из комнаты, — Если не соберёшься, побежишь в трусах. — Да знаю я, — фыркает Антон, поднимаясь с ковра. Окна выбивает дождь. Самое то для конца декабря. Шастун, закутанный в плащ Арсения, с полами внахлёст, плетётся за ним хвостом, втянув в плечи шею, не прекращает трындёж. — Вот вчера погода была – песня: снежочек, солнце, но нет, — хлопает руками по карманам, — тебе приспичило сегодня. Ладно бы на машине, ещё и пешком! Арсений молчит, переступая куски влажного снега на тротуаре. Рано или поздно у Антона закончится словарный запас. Избалованный мальчишка порядком надоедает. Видимо, его вчерашнее решение быть послушным мальчиком и не действовать дяденьке на нервы уже потеряло вес. — Арс! — Антон швыряет в него снежком, но тот, на его же счастье, пролетает через плечо. Арсений оборачивается, — Зачем ты повёл нас гулять в дождь? Попов в несколько шагов оказывается рядом, нависая сверху грузной тенью. У Шастуна резко включается мозг, а взгляд опускается под ноги. — Ты хотел романтику? — Хотел, — мямлет Антон, переминаясь с ноги на ногу. — Тогда захлопни варежку и шевели ластами, — хватает за загривок и подталкивает вперёд, не отцепляясь. Очень романтично. Шастун хватается за первое, что попалось под руку – какой-то столб, который не столбом вообще оказывается. Очень удачно – какая-то девушка, выворачивающая из-за угла. Какая-то рыжая девушка, выворачивающая из-за угла. Какая-то Андра, выворачивающая из-за угла, и явно не довольная тем, что за неё схватились, потому что место, на которое стоит опираться, Шастун выбрал, как истинный герой мыльной комедии – грудь. — Пакли убрал, — она хлопнула по тыльным сторонам ладоней. Больновато. Синяк останется. Удар тяжёлый. Андра обречённо окинула взглядом Попова, стряхнула с рубашки под расстегнутым пальто что-то невероятно грязное и противное – след лап Антона. — Прости, — Шастун отшатывается назад, дорогу куда преграждает Арсений, вытянувший шлагбаум-руку поперёк его спины, — я не видел, что ты.. Я вообще падал просто! — Да захлопнись, — цыкает рыжая, толкая его бедром, шагает к Арсению, — Он чего такой дикий у тебя? Намордник надевай, наручники, в мешок запихни в крайнем случае. Интересно, откуда она знает, что Шастун ещё и кусаться может? Бедро Арса хорошо помнит это, пусть сквозной дыры и не было. — Да я же не животное, чтобы в переноске жить, — возмущается Антон, уже вжавшись в предплечие Попова лопатками. — Кто сказал? — картинно удивляется Андромеда, — Не верь им, пиздят много. Какова стерва, а! Мало того, что в асфальт его вкатывает, так ещё и фразами Арсения. Плагиатщица пиздопротивная. Арс кладёт кисть на плечо Антона, снова подталкивает вперёд. — Не ссорьтесь, девочки, вам ещё целый день быть вместе. Глаза Шастуна округляются настолько, что одна морщинка недовольства между бровей превращается в гармошку поперечных. — Арс, серьёзно? — хнычет Антон, развернув к нему голову, — Она ж меня убьет, пока мы дойдём. И что вообще за место романтичное, где нужно быть и ему, и любовнице Арсения? Это как-то по-другому должно работать, разве нет? — Да, так что поцеловались, помирились и побежали дальше. Андра скрипнула зубами, но спорить с Арсением не стала. Она думала, что идут они вдвоём, потому что мальчишке на слёте гангстеров явно рады не будут, а если и будут, то не особо долго. Ей это на руку. Ну убьют его там, и пусть, зато Арс не будет тратить столько времени на это кудрявое нечто. Целоваться и мириться, конечно, не стали, но пошли молча – слева Антон, справа Андра. Через несколько минут пути к ним подъехала машина, отправленная организатором. Зачем? Чтобы ноги по пути за город не отсохли. Почему нельзя было поехать на своей машине? Безопасности ради, но по сути только формальность. Можно было доехать до определённой точки, а потом пересесть, но Антон хотел романтику, а дождь – вполне романтично. И мокро. И холодно.

* * *

— Объясни мне, — шипит Андра, оттаскивая Попова за локоть от Антона, запихивающего в рот горстями оливки, снятые со шпажек с канапе, — нахуй ты его притащил? — Мне не с кем его оставить. — С собакой! — рыжая хлопает руками по бёдрам, обтянутым плотной тканью бордовых брюк, — Ему не три года. Чё за ним следить-то? Арсений не намерен отчитываться. Уже отчитался за всё в детстве, а поэтому молча уходит к Шастуну, засовывающему в рот кусок клешни лобстера. — Тебя мать этикету не учила вообще? — Нет, а надо было? — Представь себе, — Арс выдёргивает из его рук кусок мяса, ещё не вынутый из хитина. — Эй, я, вообще-то, ем, — Антон пытается удержать, но пальцы соскальзывают, и Попов выкидывает начатый кусок, — Ты чего? Куда? Арсений шикает, чтобы Шастун заткнулся, очищает новый кусок, наткнутый на вилку с двумя зубьями, ножом, протягивает мальчишке, тут же собирающемуся выхватить не из рук. Какой абориген, а. Полное отсутствие манер, да и умение держаться в обществе культурных людей оставляет желать лучшего. — Просто открой рот, — Арсений хлопает по руке, кладёт небольшой кусочек на язык, — Вкусно? —Вкусно. Почему нельзя было съесть ту порцию? Такой же рак. — Потому что ты налил на него всё, что льётся, и он потерял всякие достойные вкусовые качества, — Арсений медленно сомкнул и разомкнул веки, — Рак в несколько раз меньше, запомни, — стукнул тупой стороной вилки по лбу. — Ай! — Чё орёшь-то, кучерявый? — в бок вдруг упёрлись несколько острых зубьев, — Жить захотел? — Андра, — голос Попова буквально грянул, осадил, — прекрати. — Ну мне же нужно как-то развлекаться, Сень, — Андра миловидно улыбнулась. Антон обомлел. Она умеет улыбаться? Арсений резким движением прижал к её шее лезвие разделочного ножа. — Никогда не зови меня так. Андромеда выронила вилку из рук, раскрыла ладони, поднятые вверх. Сдаётся? Так просто? — И отцепись от мальчишки. Попов отпустил её почти сразу. Обычно Андра быстро осознает ошибки, если на них указывать лезвием, приставленным к артерии. Понимание косяков приходит моментально. До Антона даже так доходит не всегда. Рыжая проводит ногтем большого пальца по шее, угрожающе что-то шепчет, щурясь на прихуевшего Шастуна, и уходит куда-то в направлении людей. Она-то личность состоявшаяся. Теперь Антон понимает, почему проигрывает ей: она красивая, уверенная, хищная, умеет работать головой, держится в социуме, как поплавок на поверхности океана, в отличии от него – бесформенного осколка гальки. Да, она определённо больше подходит Попову. Они похожи. Они ходят по одной орбите, если сами не стали центром своей вселенной, пока Шастун крутится вокруг Арсения, но никак не попадает в точку соприкосновения. Тем не менее он не собирается мириться с тем, что какая-то красивая шаромыга катит к мужику, на которого он уже положил глаз, свои несуществующие стальные яица. Он станет лучше, чем она. По крайней мере, попытается. Завтра. Арсений растворяется в толпе внезапно, поэтому Антон даже не успевает его потерять, зацепившись за очередную закусь на длиннющем столе. Андра исчезает вместе с ним в толпе похожих мужчин и женщин, одетых серьёзно, в костюмы и юбки-карандаши.

* * *

— Опять? — Попов, наваливаясь спиной на мраморную стену комнаты, поднимает бровь, отставляя бокал с неотпитым вином, — Забавы ради?  — Очередная проверка, — вздыхает хач, имитируя акцент, уже прилипший к языку. Он каким-то чудом оказался тут же. Возможно, поехал за Андрой, но нельзя исключать, что получил приглашение. Когда-то он был одного с Арсом статуса в узких кругах. Скорее всего, информация эта ещё считается актуальной, — так надо, Сергеич. Прими, как факт. Арсений молча наблюдает за людьми, растекающимся по углам. Все шуршат, говорят о чем-то, рассуждают, какой метод казни придумала хозяйка «бала» в этот раз. Казнью это назвать нельзя, потому что казнят только тех, кто признан виновным, а здесь только показательное убийство ягнёнка, который ещё жизни не нюхал. Варнава имеет склонность к излишней кровожадности, при этом умудряется не пачкать руки напрямую. Арсений прекрасно знает, ради чего нужны эти собрания: найдут какого-то ребёнка, который вдруг потеряется из жизни, и больше в ней никогда не появится, изощрённо его изничтожат публично, только ради того, чтобы проверить бессердечность присутствующих. Политика Екатерины жестока – сочувствующий приравнивается к мёртвому, чтобы ни при каких обстоятельствах в главах домов не появилось желание отпустить того, у кого в печени должен оказаться нож. — Господа, — последней в комнатку вошла женщина в синей футболке и расклешённых брюках, — я рада видеть вас. Никогда бы, увидев её, никто не сказал, что она избавляется от неугодных ей быстрее, чем рожают кошки. Всегда в удобной одежде, без лишнего пафоса и цацок, Варнава вызывала незаслуженно огромное доверие общей обстановкой внутреннего комфорта. — Процедура стандартная, — с чего-то бесформенного, установленного в центре комнатки, сдёрнулся атласный балдахин. Никто, казалось бы, не удивился, увидев промышленную мясорубку, в которой измалывают огромные туши коров, свиней, овец и лошадей, которой положено быть на скотобойне, но никак не в доме такой приятной и вселяющей ощущение мнимого спокойствия женщины, — Не будем тянуть. Кто-то изъявит желание начать? Стало очевидно – они явно не пельмени лепить собрались. Даже на протокольных лицах местных судий появилось отвращение. На острых винтах, за стенками железной чашей горла машины связанной лежит девчонка лет семнадцати, совершенно ничем, наверное, не выделявшаяся из толпы одногодок. Наверняка загулялась допоздна и случайным образом попала в руки посланцев душегубки. Арсений когда-то наблюдал Антона в её компании. Оксана, наверное, её зовут. Как-то не запомнилась. Девчонка обыкновенная, худощавая, до сих пор в школьной форме. Должно быть, никто не заморачивался с переодеванием потенциального трупа. Никому не хочется становиться зачинщиком. Всем как-то морготно марать руки. В лицах читается омерзение, помутнение, но не жалость. Не таким как они судить Екатерину, но и взаимодействовать с мясомолкой никто желанием не загорелся. Противно. Андра бросает многозначительный взгляд на Попова, пересекается с ним глазами. Даже ей не хочется начинать. — Может быть вы, Арсений? — улыбается женщина, прокручивая между пальцев мраморный мунштук. — Какая честь, — саркастично хмыкает Попов, поджигает зажатую между полос губ сигарету, щёлкает тумблером на огромном механизме. Мясорубка рычит голодным звериным желудком, спирали-челюсти оживают, набирая обороты ежесекундно. Тихо хрустят кости внутри стоп, хлюпает мясо, заливаемое кровью, щелкают один за другим вырванные ногти. Вопль агонической боли, заполоняющий всё, хлынул наружу, минуя кляп. Бурые брызги осели на рубашке, флисовой юбке в серую клетку, облепили трупными мухами лицо и русые волосы. Лохмотья, ещё оставшиеся от ног, наматываются на лезвия, со скрежетом поглощающие молодую плоть и капрон колгот. Арсений наблюдает, не меняясь в лице: ни один мускул и не думает дернуться. Невероятный запах страха, крови и пота заливает комнатку, но ни один из присутствующих, кажется, никогда не брезговал заполнить им каждый кубический сантиметр своих лёгких. Для них это обычное дело, только процедура, проводящаяся регулярно, нисколько не трогающая заледеневшие души, если они и остались в мрачных оболочках костюмов. Слюна вспенивается в уголках искривлённых губ. Лопасти пожирают стройное тело, изгибающееся неестественно, не по-человечески, ломающее собственные кости до того, как они окажутся между железными винтами. Механизм раздробил таз, размолол трубы кишок. Глаза, налитые кровью лопнувших сосудов, вывалились из орбит, из слезников брызнули тонкие алые струйки. Лицо побагровело, голова, ещё пару мгновений назад держащаяся на шее, испещрённой жилами, теперь болталась из стороны в сторону, не имея точки опоры. Зловоние воцарилось, вытесняя всяческие остатки чистого воздуха. Мерзкое зрелище. Мясорубка проглотила остатки туловища, захлёбываясь лимфой и содержимым внутренностей, и череп, обтянутый кожей, сохраняющей гримасу ужаса, заскакал на лезвиях, превращающих тонкую кожу щёк и лба в ласкуты. Скальп уполз вслед за разодранными мышцами и языком в хлюпающую пасть машины. Очевидно, у Антона больше нет подруги. От маленькой весёлой Окси осталось только имя и кучка бесформенного мяса. — Отвратительно, — комментирует Попов, ломая в пальцах тонкую трубочку из табака и бумаги. Всё в нем кричит – ему плевать, каждая клетка скрытого под рубашкой тела вопит, что ему безразличны страдания девушки, теперь уже ставшей фаршем. — Не без этого, да, — кивает мужчина напротив, потягивая шампанское. Кто-то даже умудряется алкоголь в себя вливать. — Пройдёмте, господа, вам нужно сменить одежду, — услужливо Екатерина раскрывает до того незаметную дверцу, — Вы наверняка пропахли смертью. Если смерть пахнет так, то Андра разочарована. Мерзко. Безусловно, она держалась достойно, наблюдая за тонкими кровяными колбасками, выдавливаемыми из мясорубной решётки. Ей, ровно так же, как и Арсению, насрать, но запашок не из приятных. Попов в который раз убедился, что она отбитая. Всей поверхностью головы. Очевидно, в детстве её роняли ощутимо чаще, чем полагается. — Мы все вместе будем «менять одежду»? — Андромеда хищно облизнула губы, — Так этот слёт головорезов превратится в шикарную оргию. Все замерли. Все, кроме Арсения, шагающего дальше по потайному коридорчику. Он-то знает, что она всегда ведёт себя так. — Дамы – направо, джентльмены – налево, — Варнаву огорошил дерзкий выпад, но, пошутила Андра или нет – её это позабавило, — А оргию спланируем в следующий раз, — она подмигнула девушке и, взяв её под локоть, зашагала в узкий правый пролёт.

* * *

— У Вас очаровательная дочь, — женщина прижимается к плечу Арсения, изящно помахав пальцами Андре, уходящей в другую сторону зала, — в точности такая же, как Вы. Нисколько не боится крови. — С чего ты решила, что она моя дочь? — Попов смотрит сверху вниз недоверчиво и холодно, вздёрнув привычно правую бровь. — Ваши взгляды – совершенные копии. Если вырвать глазные яблоки и положить рядом – вы даже не поймёте: где чьё. Эта женщина явно не в своём уме, но Арсения это нисколько не удивляет. Крайне мал шанс найти убийцу, который остаётся в своём рассудке после всего, что совершил, и ещё меньше, если этот убийца – голова всей преступной змеи. Екатерина никогда не пачкала руки кровью, но всегда имела должное влияние, чтобы уничтожать людей, да и ума не портить отношения с сильными сторонами, которые могли стать потенциально и союзниками, и врагами, хватает, поэтому она остаётся на вершине, предоставляя выгодные условия для сотрудничества. Рассчётливая женщина, действующая осторожно – лучшая женщина. По толике растерянности, промелькнувшей во взгляде Попова, Варнава поняла, что факты кровного родства должны только остаться между ними. — Забудем этот разговор, — улыбнулась она, поправляя трёхчетвертной рукав. Пусть Арсений считает её снисходительной и понимающей. Выгодно. Попов кивает, не задумываясь. Он прекрасно знает, что Андромеда носит не своё имя потому, что презирает данное матерью. Кьяра недовольна наличием генов Арсения в себе, недовольна выбором матери, и, более того, никак не считает его отцом. Алёна – когда-то девушка Арса, рассказывала ей, объясняла причины и следствия их раздельного существования, даже, вывернув душу, пояснила, что она ушла от него, а не он сбежал, как обычно происходит, но как-то Андре не верится. Стереотипы, стереотипы. Крайне редко первой уходит беременная женщина. Именно поэтому Кьяра пытается уломать Арсения на секс, на отношения, на какое-то проявление внимания. Она хочет доказать себе, что если он ей и отец, то с полным отсутствием моральных принципов, именно такой, каким она его себе представила. Наверное, Попова и отцом-то назвать нельзя. Сколько ему было тогда? Не больше восемнадцати однозначно. Путём несложных математических расчётов – семнадцать. Глупое стечение обстоятельств, секундная влюблённость, попытка взять ответственность чуть ли не впервые, красивый облом – Алёна сбежала. Наличие извилин в черепной коробке спровоцировало понимание будущего: Арсений ввяжется в криминал, Арсений может умереть в любой момент, Арсений не даст ничего хорошего, Арсений наверняка сядет. Алёна была права. Арс успел втянуться в большое криминальное месиво, отсидеть и выйти, и до сих пор неизвестно, когда его настигнет та же участь, что и Оксанку. Может быть, её всё же ему немного жаль. Просто девчонка, просто считала ворон, а теперь что? А теперь её этим же воронам и скормят. Зато Кьяра в относительной безопасности, пока трётся около него. Её, по крайней мере, не убьют. Арсений научил её защищаться за те пять лет, что она шоркается рядом. Возможно, переусердствовал, но факт остаётся фактом – она сломает ебальник любому, если захочет. Правда, мать не хотела, чтобы она хоть как-то контактировала с папашей, но так сложилось, что Андра абсолютно своенравна. Гены не замажешь, как бы не хотелось. Нашла, пришла, осталась. Антон, наконец, наелся, но отчего-то сидит с совершенно удручённой мордашкой где-то в углу, забившись подальше ото всех. Арсению приходится искать его везде: по углам, в комнатах, даже под столом, зная его тягу ныкаться. Обнаруживается Шастун за какой-то ширмой у стены. Смотрит в зал, пытается, видимо выглядеть там Арсения, успевшего его обойти и встать сзади. — Ты на кой хуй спрятался? Антон подскакивает, едва не заряжая Арсению в нос плечом. — А ты зачем ушёл? Я тут натерпелся за эти десять минут больше, чем за месяц жизни с тобой! Арс поднимает брови. Чего он мог натерпеться? — Подошёл какой-то мужик и заявляет: — Антон нарочно гнусавит, копируя мерзотный голос подошедшего, — «Вас надо обыскать в обязательном порядке.»  Арсений внимательно смотрит на недовольного Шастуна, кривящего лицо. — Ну и послал бы его. — Да он шкафина охранная! Я бы его послал и лежал со сломанным хребтом. — Было бы что ломать, — цыкает Попов, глядя на проявляющийся синяк на тонком запястье. Тонкий намёк на беспозвоночность. Умно, — Он схватил? Антон виновато кивает. Ну да, он не смог его послать, не смог убежать, не смог дать в рожу. Интересно, сильно ли Арсений разозлится на его нескончаемую тряпичную сопливость? Судя по выражению глаз, злится он сильно, но на Антона ли? Вероятно, он ждёт описания обидчика, чтобы уже ему сломать позвоночник. Ох уж это собственничество.. Только ему можно хватать Антона за руки до синяков и в целом строить на подоконнике по стойке «смирно». Шастун молчит, хлопая оленьими глазками в недоумении. Он не понял, чего Арсений хочет от него: убить сразу или сперва кому-то рожу начистить. — Ну? — Что «ну»? — Где он? — Попов, очевидно, раздражён. Он до инцидента с Антоном был на грани спокойствия и его отсутствия, потому что бордовое месиво в алюминиевой чаше под измельчающим аппаратом не вызывало ничего радужно-приятного, а сейчас ещё и на Шастуна, с которого нужно сдувать пылинки, кто-то покушается. — «Он»? — Не строй придурка, — Арсений шагает на Антона, прижимает к стене, и Шастун, естественно, опять слепляется в комочек, — мужик этот где? Антон осторожно выводит руку из-под плеча Арсения, указывая пальцем в сторону светловолосого мужчины с костяком явно шире, чем у Арсения, в сером пиджаке в крупную вертикальную полоску на несколько тонов темнее. — Макар, значит, — Попов проводит по зубам языком, — Да ты притягиваешь неприятности к своей заднице лучше любого магнита. Сейчас, как и в большинстве других случаев, Арсений прав. Антон притягивает неприятности именно к заднице. Шастун прикидывает, насколько оппонент больше, шире, и понимает, что даже Арсений при всей своей объёбанности может этой стычки не пережить. — Стой. — Чего ты? — Просто остановись, не надо, — Шастун пальцами держится за подвёрнутый в три четверти рукав его рубашки. — Не валяй дурака, — Попов идёт вперёд, отняв руку. Что за блажь? Зачем Антон его останавливает? Антон боится. Что, если Арсений тоже умрёт внезапно, как мама? Он останется один, он будет ненужным, он станет изгоем и сопьётся в подворотне. Нет, нет, нет. Он так не хочет. — Стой, стой, стой! — Антон тянет вниз, вцепившись в кисть, падает на колени, — Давай поедем домой, пожалуйста! Ещё секунда, и он разрыдается. Арс же без тормозов, он же ёбнутый, пусть и почти всемогущий. — Встань, — «не позорь меня» застрявает в горле. Вспоминается папаня ещё в годы их совместного пребывания в одной квартире, ещё до интерната. Арсений понимает, что не должен этого говорить. Антон не должен стать таким же, какой есть он, — поехали.

* * *

Машина. Арсений вывел на улицу мальчишку быстро, подняв за плечи, чтобы не успел разреветься, даже на переднее сидение посадил. Слёзы раздражают, а сорваться и довести до приступа он не особливо горит желанием. — Ну не ной, не ной, — Попов вытирает мякотью широкой ладони влагу со щёки, которая к нему ближе, — Объяснишь, может, что это был за выпад? Антон скидывает ботинки и затаскивает на сидение ноги, обнимает колени, опять прячется. Кочка на болоте. — Антон, я жду. Желание Арсения вернуться и всё-таки пообщаться с Ильей растёт поминутно. Очевидно, если Шастун так пересрался, сделал он что-то аморальное. Антон ничерта вразумительного сказать не может, только жуёт «а», «бе», «ме» дрожащими губами, размазывая слёзы по лицу. — Всё, тихо, — Арс прижимается губами к кудрявому виску, укладывая на своё плечо голову, — Не реви, я рядом. Всё хорошо. Не любит Арсений врать, а «хорошо», как уже выяснилось, не существует. По крайней мере, пока они в зоне досягаемости друг друга. Слова на языке вязнут горькой патокой, но это самое простое, что можно ляпнуть, чтобы просто не молчать. Антон жмётся к нему, горячей щекой припадая к жилистой шее, что-то бухтит неразборчиво, рвано дышит и мастится на руки, пытается перебраться на его колени, разомкнутыми губами касаясь кадыка. Новый уровень приступа эпилепсии или он просто головой тронулся? Шастун мурлычет под ухо мятое «Арс, Арс, Арс», трётся о висок носом, кусает ухо, и вдруг оказывается прижат спиной к рулю – Арсений успел завести руку за затылок и вцепиться пальцами в пожухшие кудри, а сейчас, когда Антон явно перешагнул детскую попытку утешиться в объятиях и уверенно зашагал к сексу, как повелось в некачественных романах, потянул назад. — Ты ёбнулся? — А что не так-то? — Шастун не понял, когда всё пошло по пизде. Не понял, с чего вдруг забрался на Арса верхом, и с чего вдруг решил его трахнуть, если только что рыдал и, вроде бы, в объятиях нуждался, в нежности, в понимании. Но если уж начал, то будет вытворять дичь до конца, будто так и надо, — Всё ж нормально было. — Ты в слезах только что сидел, потому что тебя за задницу схватил какой-то мужик, а сейчас её же мне в руки буквально впихиваешь. Арсений тоже ничерта не понял. Когда Антон из обиженного котёнка решил стать ободранным тигром с заплаканными глазами? С чего он вдруг со своей ебатнёй полез, когда надо сидеть и расстраиваться? Он настолько перенервничал, что его отрофировавшаяся в край мозга теперь будет каждый стресс заменять на секс? — Ну ты сам подумай, я же должен хоть что-то получить за свои страдания, — Шастун прёт до конца, — Ты повёл меня в какую-то дыру в дождь, наебал, что это всё – романтика, меня в этой же дыре за задницу схватил какой-то обмудок, облапал, а я, как истинная тряпица, даже сделать ничего не смог! Потом успел поседеть от мысли, что он тебя пополам сложит, и я опять останусь в полном, блять, отчуждении и одиночестве, как в лифте! Я не хочу так. Тебе-то насрать на меня, а я в тебе нуждаюсь, как бы мне не хотелось обратного. Антон в сердцах хлопнул Арсения по плечу, вернулся на свое кресло и отвернулся к окну. Получается, он оправдал себя, а теперь нашёл, на что можно обижаться. Молодец, профессионально. Попов не находит ничего, чтобы ответить, да и, нужно признать, не особо он и старался. Подростковые закидоны Антона с каждым днём трогают его всё меньше и меньше, потому сейчас он просто заводит машину, и уже в тишине они просто едут в сторону дома. — Тебе же всё равно, Арс, — бурчит Шастун, прилипший лбом к стеклу окна, — Для тебя нет разницы, с кем и когда спать. Ты никого не любишь. Антон внезапно для себя осознал – Арсений не его не любит, Арсений никого не любит. Не Антон ему не нужен. Арсению не нужен никто. Нельзя сказать, что от этого стало легче жить, но обида ощутимо осела. Ещё не значит, что он никогда не добъётся расположения Попова. Вдруг он станет особенным? Наивно, конечно, но очень хочется верить. Может быть, если Антон станет лучше, чем он есть сейчас, что-то изменится? Может быть, стоит начать с секса? — Ну, Арсений, — мальчишка строит глазки ещё печальнее, чем были несколько секунд назад, — пожалуйста. Попов смотрит куда-то в лобовое из-под полуприкрытых век, перифрическим зрением зацепляя Антона, до сих пор не въехавшего, чего он хочет. — Дома поговорим.

* * *

Антон распят на стене коридора, и от того потерян. Всё произошло слишком внезапно, когда он оставил надежду на любую близость. Они в тишине доехали до дома, в тишине поднялись по лестнице, в тишине Антон разулся и должен был пойти в свою комнату, чтобы там сидеть и думать, как же ему измениться так, чтобы стать нужным, но почему-то вместо безразличного холода из-за спины его обдаёт жаром Арсеньевского дыхания в затылок, и руки как-то необъяснимо быстро прижимаются к стене. Антон ощущает себя загнанным в угол, ещё беззащитнее обычного, без шанса хотя бы для проформы попытаться отбиться, когда Арсений начнёт с него спускать кожу. Шастун стекает по стене из-за дрожащих коленок на и без того совершенно ватных ногах. Арс касается носом его шеи, протягивая между точками соприкосновения прямую от челюсти до ямки между ключиц, Антон вытягивается в струнку и жмурится, тиская пальцы Арсения, прижимающие его собственные. — Ты усрись ещё от страха, — Попов отодвигается, хмурясь, — Кто трахаться хотел? Ты или я? Антон моментально оживает. Его не убивают за излишнюю вертлявость? Блять, опять косячит. — Ты же сказал, что мы поговорим дома, — пищит Шастун, вылупив огромные глазищи снизу вверх на Арса, снова пышущего похуизмом. — Как ты заебал, Шастун, — выдыхает Арсений и, скидывая пальто с плеч на пол, уходит в спальню, быстро поворачивая дверной замок. — Арс! Ну Арс! — Антон доскакивает до двери, стучит по ней ладонью. +проёб в копилочку. — Ты ещё маленький, — комментирует Арс из-за стены, снимая брюки и рубашку, — прекращай страдать хернёй, учёбой займись. У тебя экзамены скоро. Антон насиживается у порога и в конце концов уходит к себе, падает на кровать, не раздеваясь. Может, нужно было согласиться, когда Арсений предложил купить ему мозги?

* * *

— Слушай, — Шастун заползает в темнеющую комнату, залегает под влажный после душа бок Арсения, — можно я хотя бы отсосать попробую? — И отскусишь мне член, — Арс отворачивается, — Нет. Иди спать. — Да я всё время только сплю и ем! Я же не морская свинка. — Уроки сделай в кой-то веке. Отстань, Шастун. Займись чем-то полезным. У Арсения по нелепой случайности появился шанс поспать, поэтому он и лёг сейчас. Пусть Антон растворится где-нибудь в коридоре до утра, а потом пойдёт в школу, как ни в чем не бывало, и Попов наконец побудет в каком-никаком, но покое. Шастун тихо пристраивается под спину, не двигается, чтобы не будить, и Арсений даже не скидывает его с кровати в этот раз. Пока лежит спокойно – пусть лежит. Ладно, если бы Антон лежал. Стоило Арсению провалиться в дремоту, Шастун ощутил вседозволенность и переполз на другую сторону, скатился ниже подушек и наощупь ткнулся носом в низ арсеньевского живота. Мимо, но уже рядом. Пальцы осторожно забрались под резинку трусов, потянули вниз по бёдрам. Шастун прислушивается – Арсений спит. Конечно, если бы не спал, то Антон уже был бы закрыт на балконе в чем мать родила: судя по его жизненному кредо «слабоумие и отвага», при котором он остаётся жив – в рубашке. Губами в потёмках одеяла находится лобок, член, головка. Так, Антон, ты уже всё это видел. Не ссы. Раз Арс спит до сих пор, то у тебя есть шанс выжить. Губы обхватывают головку, язык изолирует нижние зубы, чтобы не превращать минет в скоблёжку, но от чего-то Антон совершенно забывает о верхних, и они, естественно, касаются члена. — Я говорил, что ты мне его откусишь, — зевает Арс, и у Антона всё внутри сжимается. Он не спит. Шастун уже ощущает, как его схватят за шкирку и бросят в стенку, как нашкодившего кошака, но Арсений ничего не делает, и только поблёскивает бликами в радужках глаз на Антона, испуганно показавшегося из-под пододеяльника. Попов проснулся сразу, ещё когда мальчишка только начал движение на другую сторону кровати, но стало интересно, до чего он дойдёт. — Я это, — мямлет Антон, — я не, мм.. А что сказать-то? Всё вполне очевидно. — Вынь хуй изо рта и скажи нормально. Оправдания у Шастуна нет, поэтому он с максимально пристыженным видом лежит, прижавшись к животу Арсения щекой, опасаясь лишний раз дернуться. — А ведь это попытка изнасилования, Шастун, — Арс, почему-то, не злится, и даже, кажется, улыбается, ероша волосы на макушке Шастуна, — Заявление на тебя напишу и в суд сдам, малолетний маньяк. — Я не думал, что ты проснёшься, — наконец выдавливает Шастун, судорожно облизывая губы. — Это не умаляет твоей вины, — Арсений переворачивается на спину, зацепив Антона ногой так, что он провалился между его бёдер, щекой как раз прижимаясь к паху. Антон застыл, вцепившись пальцами в мышцы по обеим сторонам таза. Неистовое покраснение всего лица, ушей и, наверное, даже шеи настигло только сейчас. — Ну? — Что «ну»? — пискляво переспрашивает Шастун, глотая сгусток слюны. — Будешь что-то делать или сдашься и дашь мне, — Арсений убирает руку за голову, — выспаться? Антон понимает: либо сейчас он выключает идиота и включает все свои «артикуляционные» способности, либо шансов Арс больше не предоставит. Ответ очевиден. Шастун поднимается на локтях, упёртых в квадрицепсы, дотягивается до члена и снова, уже пытаясь следить и за верхним рядом зубов, берёт его в рот. Оказывается, эта бездонная яма, сметающая со стола всё, что на нём стоит, не так уж и глубока. Головка упирается в гланды быстрее, чем Антон успел об этом подумать – он давится, закашливается. — Сосательные способности у тебя на минус три, Шастун, — потягивается Арс, обхватывая голенью поясницу Антона. Как это «на минус три»? Антон старается, как может. Он же не профессиональная шлюха, в конце-то концов! Даже если ведёт себя как потаскуха периодически. Шаст стискивает кулаки, и с абсолютной уверенностью, что он может лучше, опять вбирает головку за щеку, обводя её языком. Хоть какую-то практическую пользу он из японских комиксов извлёк, кроме желания мацать Арсения за сиськи, а потом расстраиваться, что они не силиконовые. Антон чуть сдавливает член губами, обмазывая снизу слюной. Попов выдыхает сдавленно, пальцами свободной руки впутываясь в кудри. Они нравятся ему значительно больше всего происходящего просто своим существованием. Они приятные на ощупь, они окутывают пальцы, они – экскурс в спокойствие. Рот Шастуна такой же как и любой другой – влажный и тёплый, только вот умение пользоваться им так и не пришло. И болтает он хуйню, и минет сделать толком не может, как бы не старался. Арсений поднимается, смотрит в потёмках на замершую после нескольких линейных движений голову, вздыхает. — Втяни щёки. Антон втягивает. Он же послушный мальчик. Он же хочет, чтобы Арсений хотя бы за что-то его любил. Шастун хоть чего-то добился – у Арсения встал. Значит, не всё ещё потеряно, но лучше бы ему двигаться активнее, пока Арс не начал двигать его сам. Шея устаёт. Антон не успевает дышать, сбивает ритм, зависает. Арсению надоедает ждать сошествия чуда, поэтому он отрывает от себя Шастуна и заваливает на спину, сам нависает сверху. — У меня нет никакого желания тебя учить, Шастун, — выдыхает Арс, — намного легче трахнуть тебя так, чтобы к сексу появилось отвращение, и ты больше никогда меня ни о чём не просил. Антон вжимается спиной в простынь. Вспоминаются новости, где кого-то изнасиловали, буквально затрахали до полусмерти, потом бросили умирать и исчезли. Да, Арсений не исчезнет, но станет ли от этого легче? Арсений не должен так поступать. Он не настолько ужасен. Антон не хочет верить в это. Он только пугает. — Ты же не сделаешь этого, — шепчет Шастун севшим голосом, вцепившись глазами в синие напротив, — Ты не станешь калечить меня только потому, что я влюбился в тебя. — Не дави на жалость. — Ты говорил, что я буду в приоритете. Антон прав. Арсений именно так и сказал. — Это ничего не меняет. — Наоборот, это меняет всё. — Шастун кажется серьёзнее, чем может быть, — Тебе ведь не плевать на меня. Мальчишка зрит в корень. Арсению не может быть плевать. Попов не признаёт значимости эмоций. Для него они очевидная слабость, а быть слабым, значит быть наполовину трупом. — Нет, — Арс утомлённо опускает голову, всё ещё нависая над Антоном на прямых руках, — мне не плевать. Это всё, что ты хочешь услышать? Шастун кивает. Хотя бы это. Арсений бы не сделал с ним ничего, выходящего из ряда вон. У него есть свои принципы, своё понимание жизни. Антон сломается и без его помощи. Пока Попов думал о том, что Шастун может стать неплохим манипулятором, когда вырастет, он успел приподняться и, ухватившись за шею Арсения, прислониться к его губам своими. — Фу, блять, Шастун, — Арс тут же прижимает его к кровати снова, вытирает губы тыльной стороной ладони, — Не делай так никогда больше. Желание прополоскать рот забывается, как только в поле зрения появляется ошарашенное лицо Антона. Даже в темноте видно, насколько широко распахнуты его глаза. Арс вынужден признать, что такой Шастун – само воплощение очарования, хоть и вымораживает своей тупостью. Попов пробирается пальцами под широченную, как кажется на теле Антона, футболку, по выпирающим рёбрам ведёт к груди, прикусывает кожу у стыка плеча и шеи, где уже остался шрам от его же зубов. Сейчас он кусает осторожно, не собираясь выгрызать кусок мяса. Антон пытается поджать ноги, но колени упираются в Арсения, висящего сверху. Спальные шорты, как и футболка вручённые Антону Поповым «с барского плеча», стягиваются со сведённых бёдер. Шастун осознаёт, что уже несколько секунд не дышит и с жадностью глотает кусок воздуха у уха Арсения, когда его ладонь каким-то образом оказывается в щели между ляжек. Похоже, Арсу надоела игра, очевидно не стоящая свеч – его нервных клеток. В любом случае Антон от него отвяжется хотя бы временно, если всё произойдёт сейчас. Отсутствие презерватива приравнивается к отсутствию секса, поэтому Арс встаёт, и из волшебной прикроватной тумбы добывает что? Правильно, резинку и смазку. Откуда они у человека практически асексуального? Готовым нужно быть к любому развитию событий. Этому Арсения научила бурная юность. Антона юность учит быть послушным, и понятным языком объясняет простую истину – не раздражай ближнего своего, особенно если он Арсений. Шастун наблюдает за силуэтом, передвигающимся в темноте от кровати до ванной, чтобы вымыть руки, от ванной до тумбы, чтобы взять всё, что может быть полезным, от тумбы до кровати, чтобы продолжить случайно начатое. — Подними ноги, — Арсений не хочет заниматься внеплановой стиркой постельного только потому, что на него пролилась смазка, — и поясницу. Антон поднимает, нащупывая пятками плечи Арса и, чтобы не держать навесу, кладёт на них. Смазанные искусственной слизью без отдушек, потому что Арсений не любит лишних, совершенно бессмысленных сладких запахов, пальцы проникают в задницу, но опьянённый Шастун даже не успевает сообразить, что надо бы расслабиться. Неприятно. Антон быстро начинает трезветь и шипит, поджимая пальцы на ногах. — Расслабь копилку, — усмехается Попов, прикусывая покрывающуюся мурашками кожу бедра. Шастун грызёт губы, сводя домиком брови, сцепляет ноги за шеей Арсения. Попов пальцами пользуется умело. Опыт не пропить, не просрать, не проиграть в покер и в споре не потерять. Арсений и не пытался. Не любит азарт. Зато, судя по всему, полюбит сбитое дыхание Антона, плотно сжимающего внутри себя разводящиеся пальцы. — А-Арс, постой, — Шастун хватается за запястье Арсения около собственного бёдра, — там что-то!.. Он вдруг скручивается, в смущении пытаясь отползти. — Простата, Антон, — Арсений снова подтягивает к себе, касаясь кончиком носа впадинки под практически выпрямленным коленом, — Не дёргайся. Сломаешь себе что-нибудь. Что, интересно, можно себе сломать в заднице? Раз Арс говорит, значит что-то да можно. Антон даже не предполагает, что Арсений пугает его, чтобы не скакать за ним по всей кровати. Попов проводит кончиками пальцев по пояснице Антона, щекочет, вынуждая прогнуться, чтобы не быть похожим на верблюда в брачный период. Шастун, горящий до одури сильным желанием убежать от собственного стыда, надрывно стонет, когда сам находит комком нервных окончаний подушечку арсеньевского пальца внутри себя. — Арс, боже! — голос срывается, становится неестественно высоким, и Антон сразу же закрывает себе рот. Ему показалось, что он мяукнул. Арсений опускает его таз чуть ниже, вынимая из сокращающегося кольца мышц пальцы, снова целует бедро, насаживая тут же вздрагивающего Шастуна уже на член. Да, он мог подождать ещё, мог вообще забыть о нем и лечь спать, но Антон должен знать реалии половой жизни – не всегда всё идеально. Шастун почти вскрикивает, поднимаясь на локтях, плотнее сжимает петлёй дрожащих ног торс Арсения в хватке. — Ай, Арсе!.. — сводит лопатки, тиская в руках ткань простыни, — Подожди, подожди! Антон практически повисает между подушками и плечами Арсения, пытаясь сделать вдох, чтобы кислород попал в мозг и хоть как-то его оживил. А смог бы он сам сесть? Или хотя-бы сам двигаться, когда член уже в нём? Сейчас он себя ощущает амёбой. Дышать. Дышать.. Дышать... Ничего бы он не смог. — Нашатырь нести? — Арсений влажно целует шею, наклонившись вперёд, скидывает с себя ноги Шастуна, естественно, — Подыхаешь? — Дышу, — Антон прижимается к груди Попова своей, сцепляя руки за его шеей. Арсений толкает таз вперёд, и Шастун впивается ногтями в короткостриженный затылок, прилипая взмокшим от пота животом к прессу Арса, выталкивает только накопленный воздух из лёгких одним протяжным «А-ах!». Антон не понимает, нравится ему то, что происходит, или нужно просить паузу и трусливо сбегать, или, может, хотя бы перестать быть бревном и ответно хоть разок двинуть навстречу бёдрами. Он пытается, но теряет баланс и сильнее сжимает член внутри, теряется в пространстве и просто лежит, выскуливая какие-то невнятные молитвы. Надолго Антона не хватает – он просто начинает считать овечек с каждым движением Арсения, мозг плавится, всё внутри кипит, и рука судорожно выдрачивает всё, что может, пока он, пытаясь избавиться от судорог в ногах, выстанывает что-то под ухо Попова, скоро тоже падающего рядом. Минута..нужно прийти в себя. Зачем всё это было? Что изменилось? Ради чего Арсений потратил свою возможность отоспаться? Только чтобы Антон отстал от него с навязчивой идеей поебушек? Может, он сам был не против, и это не было рассчетливой попыткой избавиться от нытика? Вряд ли. Арсений только сделал вид. Как обычно. — Арс, — Антон прижимается к горячей груди щекой, слышит в ответ глухое «м?» на выдохе, — ты о чем-нибудь мечтал в детстве? Арсений отодвигает чёлку, касается носом влажного лба, задумывается. Мечтал ли он в детстве? Антон подозревает, что ребяческие фантазии ему не были присущи совершенно, как сейчас. Люди мечтательные мечтательны всегда, а Арс даже на среднеклассового фантазёра не похож. Он же камень. Арсений вспоминает: он очень хотел отрастить крылья и улететь куда-то, где нет взрослых, неустанно расставляющих рамки «нельзя», нет визглявой нянечки, нет детей, которым не нравится одно его существование, и есть только он и девочка на два года старше, живущая в соседней комнате. Он хотел взять маленькую, хрупкую Майю подмышку, прижать к себе и лететь на самый край света, где уже всё им обустроено: есть маленький шалаш, есть место для костра и кокосовая пальма рядом. Хотел, чтобы кроме их дружбы в мире ничего не осталось. Арсений не умел любить, но очень хорошо понимал ценность единственного друга, которого хотел укрыть от всего, что могло навредить. Он был готов уничтожить каждого, кто ей не нравился, но не позволяли детские силы в семилетних ручонках, был готов спрятать её, чтобы их никто не нашёл, и они могли вместе играть ночью в прятки, готов был сломать все существующие стены, чтобы ей разрешили ходить с распущенными волосами, а не с косичками с голубыми бантами, пусть они очень ему нравились тогда. Эта политика вела его всю жизнь, и он действительно смог оградить её от всего, от каждого внешнего раздражителя, сделал для неё всё, что мог сделать, и сделал бы ещё больше, но так и не стал богом, и крылья у него не выросли. Он не унёс её из человеческого мира в другой, где печалей и болезней нет. Одна её настигла, схватила за горло, и тогда он уже ничего не смог изменить. Миллионы на лечение, таблетки, врачи, химиотерапии – всё прошло мимо пустым днём, всё было бесполезно. Арсений не смог сделать только одного – оградить Майю от смерти. — Не помню, Шастун, — Попов скидывает обратно поднятые пряди волос, встаёт с кровати и выходит, — спи. — Подожди, Ар..- Арсений ушёл. Закрыл дверь и ушёл в комнату Шастуна, совершенно не собираясь его дослушивать, как и спать с ним в одной кровати. Минутная слабость. Расчёт. Ничего больше. Антон напоминает о том, чего помнить не хочется. Антон вынуждает вспоминать жизнь «от» и «до» Антон заставляет хотеть спрятать его ото всех, включая в этот список даже себя. У Антона глаза матери.