Крестник

Время идёт быстро, ничего не меняется. Дни Шастуна проходят стабильно скучно: утро – Арсений щипает за бедро, будит, везёт в школу, день – школа, Димка, ёбнутая русичка, рассуждения о пропаже Оксаны, снова Арсений забирает, везёт домой, вечер – переглядки с потолком. Тринадцатое декабря, конец полугодия, и Антона совершенно не парит его хуёвейшая успеваемость. Двойки по русскому и литературе – что-то сверхнепонятное для Арсения, и обыденное для Шастуна. С русичкой отношения никогда не были хотя бы в рамках адекватных, спокойных, человеческих. Антон умудрился довести бедную старушку до истерики, хотя, если так подумать, то она и сама себя неплохо выводила. Арсений избегает общения с ним на свободные темы, практически не появляется в квартире уже шестой день, но регулярно отвозит и забирает из школы, а потом уезжает почти до утра. Антон как-то раз засёк, что он вернулся в четыре. Предположил, что так происходит и сейчас. Сегодня воскресенье. Попов снова умотает куда-то, вероятно, как только убедится, что Антон поел и не сдох, подавившись комочком заказанной манной каши. Как-то обидно. Антон вывернул душу наизнанку, показал свои слабости, а Арсению насрать. Да, Антон и раньше показывал, что козюля на стене туалета в детском саду будет покрепче духом, чем он, но только появилась надежда на какую-то призрачную взаимность, и вдруг Попов отшил его, не сказав буквально ни слова. Он просто молча ушёл спать в другую комнату. И как бы Антон не пытался пробраться к нему в спальню ночью, чтобы заснуть под тёплым бочком, каждый раз упирался в закрытую дверь лбом, и уходил спать в обнимку с Что-то. Арсений даже по утрам теперь его щипком за задницу не будит. Грусть, печаль, тоска, депрессия. — Шастун, — Арс толкает дверь плечом, застёгивая на рукаве пуговицу, — ты видел свои оценки? — Видел, — Антон зевает, потягивается, выкручивая таз противоположно плечам, — и чё? — Тебе в этом году аттестат получать, — судя по взгляду, тону и мимике, Арсений крайне недоволен, — а ты ебланишь. — Ну заплати директорше, чтобы фейковые четвёрки мне нарисовала, — Шастун утыкается лицом в подушки, тиская между бёдрами валик из одеяла. Попов выгибает бровь. — Не дохуя ли ты хочешь? Антон вдруг открывает глаза и садится на край кровати, будто его что-то вытолкнуло. Инстинкт самосохранения, например. Голос Арсения ударился куда-то в висок, напомнил о том, что Шастун – элемент вполне устраняемый, и нервировать дяденьку, пока он в божеском настроении, не надо. Да, он-то Арса любит, даже уважает немного, но Попов явно не разделяет его придури. — Если не начнёшь учиться, то не поступишь никуда, если не поступишь никуда, то не найдёшь нормальную работу, если не найдёшь работу, то будешь сидеть на моей шее, если ты будешь сидеть на моей шее, я сломаю твою, — завершив череду «если» вполне правдоподобной угрозой, Арсений вышел, оставив Шастуна с мыслью о том, что он не успеет ровным счётом нихера исправить, и тогда какая-никакая, но пизда к нему придёт. Попов негодует – как, блять, можно быть настолько пнём, чтобы по литературе иметь двойку, даже без обнадёживающих сотых. У него хоть раз была нормальная оценка за этот год? А за предыдущий? Антон всегда был берёзовой кочкой, или хоть иногда включает голову? — Долбоёб, конечно, сынок у тебя, — выдыхает Арсений, запрокинув к снегопаду голову. Иногда очень хочется высказать Майе, насколько он устал вытаскивать Антона из любой лывы, в которую он садится регулярнее, чем Арс спит. Попов ушёл курить. Да, нельзя. Да, Антон надышится. Да, у Антона слабые лёгкие. Арсений просто не вывезет всего, что происходит, если не будет курить хотя бы раз за день. Он может бросить, поломает и перестанет, но нужно хоть как-то спускать пар. Ближайшие пару дней он никого не убьет, скорее всего, а трахаться с Шастуном – стресс, а не релакс. Остаётся только курить.

* * *

— Вставай, жопа. Семь уже, — у Арсения сегодня высокий голос. Осип? Шастун с усилием разлепляет глаза, но вместо тёмного плечистого силуэта, заслоняющего лампочку, наблюдает волнистые рыжие пряди, тычущиеся концами в его лицо. — Блять, — Антон жмурится, закрывает лицо руками. Андра висит над ним на вытянутых руках, и грудь, естественно, где-то около носа. — Вставай. — Ты это.. Давай куда-нибудь в сторону, — Шастун пытается подвинуть её, просунув руку под рёбра, чтобы снова не схлопотать по рукам или непроснувшейся роже за взгляд на сокровенное. — А что, не нравится? Рыжая стерва. Он же, как только глаза откроет, в нокаут улетит под весом тяжёлого кулака под скулой. Ещё и смеется, кобыла. Ей-то нужно основание для удара, чтобы оправдаться, если вдруг Арсений попросит пояснить за синяк на Антошке. Вряд ли, конечно, его это хоть сколько-то интересует теперь, когда Антон только видом вызывает неизменное внутреннее отвращение. — Я просто жить хочу, — Антон выскальзывает с кровати, заблаговременно скинув ноги, — А Арс где? — Сегодня я везу тебя в школу. Одевайся, собирайся, ресницы крась, — Шастун ловит флешбек, — опаздываем. Андромеда перекидывает рыжий хвост через плечо, падает на нагретое Антоном место на кровати, не снимая обуви, в которой, судя по всему, только что слонялась по подтаявшей улице. — Эй, — Антон хватает ногу, ещё не коснувшуюся белого пододеяльника, позаимствованного у Попова, — боты снимай. В коридоре. Из-под прикрытых век смотрит пара агрессивно-синих глаз, и Антон вдруг улавливает – у Арсения другие. Холодные, хищные, опасные, но из глаз Андры льётся несменяемо-яростная обида абсолютно всегда, даже если фоном проскальзывает под основной эмоцией. Очевидно, лучше не спрашивать, чем это вызвано, но Антону вдруг очень захотелось. — Как скажешь, — Андра вдруг мотнула ногой, вскидывая наверх стопу. Ботинок соскальзывает и попадает, очень удачно, в место, где постоянно есть синяк или ссадина – левая сторона нижней челюсти. И Выграновский туда бил, и сам Антон стукнулся о перекладину в шкафу, когда хотел поиграть с Арсением в прятки, но искать его, от чего-то, не стали, а сейчас, судя по всему, пора обновить. Подошва прилетает в челюсть, а шнурок с металлическим конусом на конце хлещет по пересохшей губе. Больно. Привкус крови тут же появляется во рту. Рассек. Сука. Шастун садится у кровати, держась за изголовье. Хотите быстро проснуться? Вам вот к ней. К этой вот рыжей дуре. — Ёбнутая, — шипит Антон, прижимая ладонь к вполне себе припухающей шишке. — Знаю, — Андра расплывается в удовлетворённой улыбке. Так и было задумано. Ясно. — За что? Андромеда задумалась, покачивая босой ногой, закинутой на колено второй. — Ты меня раздражаешь. — Чем, интересно? — Антон цокнул языком. Будто бы он рад её компании. Будто бы она ему нравится. Будто бы его она не раздражает. Ладно, не раздражает. Она его существенно подзаебала. — Всем, — Андра протягивается вальяжно, — Арс тратит время на тебя, а мог бы работать. Или в крайнем случае потратить его на меня. — Не дохуя ли чести? — челюсть чуть ли не падает на пол от наглости вымораживающей рыжей вши. — В самый раз, — улыбается она. Наверное, естественно, что ей не нравится сам факт существования Шастуна около Арсения. Арс, в конце концов, должен быть её отцом, а не заменителем мамки для какого-то несостоявшегося по жизни сопляка. Ревность. Антон одевается молча, молча садится в машину, молча выходит у школы и, сетуя на жизнь, идёт на русский, будь он трижды выебан орангутангом. — ЗдрастьИнгаИнорна, — мятое приветствие уже сжевалось в одно слово. Антон зашагал на законное место за последнюю парту, в самый свой любимый угол. — Здравствуй, Шастун, — у училки какой-то странный голос, грубый. Простыла? Или, может, тут не обожаемая Инга, а Арсений, который оставил его наедине с отбитой рыжей девчонкой? Антон недоверчиво поднимает голову. Да, всё так и есть. — Арсений? — Сергеевич, да, — Попов указал на имя, уже   написанное в правом верхнем углу откидной доски, — Ты ещё не разучился читать, — снял с переносицы очки, — Отлично. А по оценкам и не скажешь. Дар речи не то, что потерялся, а умер только что, попросил больше не будить. Антон кивает. А что ещё он может сделать? Почему Арс здесь? Где Инга Игиловна? Впрочем, не так уж и важно, хотя ещё придётся вникнуть, кто был лучше. Если Игиловна ставила двойки уже автоматически, то тут их, вероятно, зарабатывать придётся непосильным трудом. — Пересядь за вторую парту, — Арсений перекладывает кипу бумаг от края стола, — на место Сурковой. Антон прикусил изнутри щёку, сощурил глаза. Может, ему глючится? — Не буду, — Шастун вдруг решает, что самое время выгнуть пальцы веером и перестать слушаться, — Всю жизнь в углу сидел, вот и сейчас буду. — В углу ты дома насидишься, не беспокойся, — негласное «Я прослежу за этим» застыло в линии между пересекшимися взглядами, — садись. Мнимая безнаказанность, только коснувшись Шастуна, тут же растворилась. Антон сел. Да, в школе он не огребёт, но когда они вернутся домой – придётся выслушать всё, что Арсений думает о нём, и тут уж явно похвалы ждать не стоит. Нашёл перед кем выпендриться. Глупый. Попытка найти в рюкзаке учебник или хотя бы тетрадь по предмету, естественно, ничем не увенчались. Он уже месяца три как ничерта не делает. Даже не пытается. Но сейчас, конечно, лучше бы тетради быть. Арсений смотрит на него выжидающе из под полупрозрачной оправы. Антон тушуется. Некомфортно. — У вас не будет листочка? — почти пищит Шастун, подходя ближе. — Будет, — Арс протягивает ему тетрадь, взятую из ящика стола. Когда он тут обустроиться успел? — Пошли поговорим, — сглатывает Антон, наклоняясь к нему, шепчет почти беззвучно, кивая на дверь.  — Не «пошли», а «пойдём», Шастун, — отвечает Арсений , не изменяя громкости, — Соблюдай субординацию – со мной ты общаешься на «вы». И нет, мы никуда не пойдём, через, — смотрит на наручные часы, — полторы минуты начнётся урок. Повтори материал прошлого и готовься отвечать. Поправим твою успеваемость. Антон выпал. Вот так, значит, да? Антон к нему со всей душой, а Арс так предательски хочет его позорить перед самим же собой. Хуй на русичку, на одноклассников, но при Арсении стыдно лажать. До скрежета в желудке стыдно. Шастун садится, смотрит в пустую тетрадь. Он не помнит даже приблизительно, о чем тогда нудила Инга. Так уж исторически сложилось – Оксаны нет, даже учебник попросить не у кого. Куда ж она делась? Точно, надо Арсения попросить помочь с поисками. Он же всё обо всем знает. Буквально. У него везде глаза и уши. Он же, мать его, Арсений. Только вот станет ли он тратить время на какую-то чужую девчонку, учитывая то, что ему и с Антоном хватает возни? Нет. Значит нужно что-то предлагать взамен. Например, отсос, который Антон делать банально не умеет. Или борщ, который Антон пересолит и сожжёт. Или, может, нормальные оценки, которые Антон никак не заработает, потому что ничерта не делал весь учебный год, и мозг, судя по всему, атрофировался окончательно. Нужно будет поговорить об этом. Не о мозгах. Арсений предложит купить куриные и не расстраиваться. Нужно поговорить об Оксане, её поисках. Арс-то быстро все урегулирует, если возьмётся. Антон должен сделать всё, чтобы взялся.

* * *

Стоило Шастуну застать Арсения в коридоре, он тут же к нему подскакал. — Арс, — Попов напоминает о субординации, только повернув голову, — ений Сергеевич, — вытягивает из себя Антон, — нам нужно поговорить. — Всё, что ты хочешь сказать, Шастун, – во внеурочное время. Зайдёшь ко мне в сто пятый после седьмого урока. — У меня шесть сегодня, — Антон придумывает на ходу, чтобы не задерживаться. Он лучше пешочком домой оп-оп-оп, и дома его подождёт, поест чего-нибудь, поспит, постель перестелит после Андры, чтоб её черти за ногу тащили в лес. — У тебя семь, Шастун, — взгляд Арсения прекрасно даёт понять – пререканий он терпеть не будет. Ни сегодня, ни завтра, ни вообще когда-нибудь. Чему, собственно, Антон удивился? Когда с ним вообще можно было спорить, при этом не боясь лишиться глаза? — И, раз ты не занят, приходи на дополнительный урок. — А, — Антон мнётся, надеясь ещё слинять, — а я занят. У меня консультация. Какая, любопытно? Никакая. Антон до сих пор не знает, что будет сдавать. Способностей никаких совершенно он в себе не обнаружил, и пока надеется на чудо. Всю жизнь надеется на чудо. В сказки верит мальчик. — У этой, — мимо проплывает квадратненький силуэт географички, — у Елены Наебалов.. — запнулся. Понял, что явно спизданул что-то не то, и Арсений это явно не одобрил, — Назимаровны. Да, это я хотел сказать. Стыдоба, Антон. — Прекрасно. Загляну к вам, понаблюдаю, как ты усердно изучаешь положения тепловых электростанций на территории Австралии. — Ну Арс, Господи, — Шастун скисает моментально, опускает плечи и почти шепчет, — я домой хочу. Можно? — Нельзя, — отсекает Арсений, уходя дальше по своим великим русоведческим делам. — Да я тебе псина что ли? — фыркает Антон, поднимаясь в кабинет физики, — старый пердун. — Обязательно так ему и передам, — смеётся Дима, протягивая братану руку. Шастун отбивает ладошку, стучит казанками по подставленным Димкиным, улыбается. Он бы уже подумал, что кто-то действительно хочет его слить, но у Позова никак не сломается голос, и застаёт Антон его с несколько специфичным тембром ежедневно. — Даров, — Антон выдыхает, повисая на периле, — Чё у тебя? — История была. Срезовая, — лицо тут же кривится, — самое оно с утра. М-м! Заебись просто. — А щас? — А щас, — Поз заглянул в экран телефона, пробежался взглядом по расписанию, — русский. Сказали, что препод новый.  Антон обречённо кивает. — Только что у него был. — Каково? — Могло быть хуже, — Шастун пожимает плечами. Да, могло быть хуже. Но, судя по всему, ещё всё будет. После уроков придётся заглянуть к Арсению, получить пизды за всё, про всё, и только потом утекать домой. Разошлись полюбовно, пожелав друг другу терпения. Естественно, Антону оно очень даже пригодится, учитывая существование в сегодняшнем графике физики и сдвоенной геометрии.

* * *

— Что ж ты не на географии, Шастун? — Арсений не отрывается от пролистывания тетрадей, — Как же твоя Елена Наебаловна? — Иди в жопу, Попов, — отплёвывается Антон, ввалившийся в кабинет даже без стука, садится перед ним, складывает руки в замок под подбородком, как будто бы он ждал Арса, а совсем не наоборот. — Язык прикуси, — Попов скоро начнёт разговаривать одними глазами. Антону и учиться понимать не придётся. Ему бы научиться включать чувство самосохранения хотя бы иногда, может и жизнь бы по-новому заиграла — Мы в школе, но это ещё не значит, что я с тебя кожу не сдеру. — Уяснил, — тут же Шастун кивает, складывая лапки на колени. Бегать по школе в одном мясе, уже даже не в трусах – такая себе перспектива. Антон сидит тихо, дожидаясь, видимо, выговора, ковыряет ногти, кутикулу, единственное не просранное пока колечко на мизинце. Он перетерял всю бижутерию, когда-либо существовавшую вообще в его жизни. Осталось только материнское кольцо, которое она подарила лет пять назад, из латуни, которое пальцы красит, стоит им вспотеть, и тогда Шастун уже не Шастун, а гибрид Смурфевича и Шрека. Арсений вынимает из раздумий за шкиряк. — Ты пришёл молчать? — Так вы ж ничего не спрашиваете, — оживает Шастун, вцепляясь в ткань джинс грызенными ногтями. — Напомни, кто до первого урока хотел вести беседы? Антон хлопает ресницами. Он хотел? Он хотел. А о чём? А! Оксана. — А, Арс, — сразу ловит себя, осекается и протягивает, мяукает, строя оленьи глазки. Да, в нем собран весь зоопарк, — ений Сергеевич, моя одноклассница пропала же. Оксана. Ты её видел. Она такая... — Антон примеряет красочные прилагательные, но ничего не находит, — обычная школьница. Волосы русые, невысокая, с глазками круглыми. Арсений задумчиво кивает. Знает он, куда она пропала. И ещё лучше знает, что оттуда не возвращаются. — Не найдут её, — Арс перелистывает страницу, поправляет очки, — не жди. А к чему обнадёживать мальчишку? Попов знает, что они вроде как корешились. Зачем Антошке новая травма? — Почему? — брови сами сердито сползаются к центру лба, — Почему ты так уверен? Если не хочешь искать – так и говори. Её найдут! Шастун не на шутку рассердился. Аж ножкой под партой затопал. Похоже, заурядная Оксана была для него чем-то важна, может даже дорога. Арс не разделяет его печали. Антон не настолько тесно с ней общался, чтобы грудь колесом выпячивать только при нерадостном упоминании. Арсений не ценит людей. Для него всегда в приоритете была Майя, теперь её отпрыск, но сути это не меняет. Мир его скукоженной кислой душонки узок. — Нет, Шастун, — кажется, Попов только что отпустил шнур, держаший лезвие гильотины. Антон невольно вздрогнул, хоть и очень не хотел сейчас показаться слабым. Слова буквально упали на столешницу, продавливая со скрипом доску вниз, — Не найдут. — Значит я искать буду! — Шаст даже встал, откидывая шаткий стул поясницей, чтобы казаться хоть как-то больше, внушительнее, авторитетнее, — И найду! Детские капризы, ничего больше. Антон попытался бы, собрал рюкзак и провизию, чтобы подольше не отвлекаться от дела, но так бы и не ушёл дальше подъезда – трусливый. Осознавая глупость своей затеи – не пошёл бы. Шастун вгрызается зелёными винтами в арсеньевский лёд, жмёт пальцами до белых костяшек край парты. Он, если так рассудить, не глупый мальчик. Туповат, конечно, но это другое. Начинает доходить, почему Арсений так уверен, что смысла начинать нет. Не из вредности. Не от нежелания заниматься поиском. Не потому, что Антон не заслужил помощи. Он знает что-то, о чём Шастуну знать попросту нельзя. А раз нельзя, значит что-то случилось. Значит искать уже некого. Попов качает головой, негласно повторяя: «Не пытайся. Не получится». — Нет, я найду! — хнычет Антон, опускаясь на корточки под парту. Снова ревёт. Руки стекаются под головой в бортик от углов. По матери так не рыдал, как по подружке, с которой раз в день пересекались. Странный. — Найду! И тебе покажу ещё, что нашёл! — Не найдёшь, Антон, — не отвлекаясь теперь от рабочего процесса, вздыхает Арсений. — Найду, — упрямо повторяет Антон, тычась в руки лицом, — найду, найду. Живую найду! — Не реви, уроки идут, — Арсений определённо умеет поддерживать, — все истерики дома. Жестоко. Антона бы сейчас обнять, пожалеть, что-то милое ляпнуть, чтобы не так тоскливо было, но Арс, очевидно, заебался успокаивать вечноревущее создание. Он от него в целом устал. Не настолько, конечно, чтобы пустить его на котлеты, но мыслишки появляются. Дома, например, закрыть, чтобы не лез никуда. Вообще никуда. Вообще не лез. Антон прикусывает рукав, чтобы рыдать не так громко, бубнит ещё что-то, уже с концами скатившись под парту. Успокоится он не сразу, но успокоится. Рано или поздно желание страдать должно исчезнуть. Арсений закрывает последнюю проверенную тетрадь. — Поехали домой, Шастун, — из-за столешницы над головой протягивается рука. Чего это Попов вдруг отмяк? Просто слушать всхлипы надоело, или он, всё-таки, не настолько камень, каким нужно быть? Замёрзшие худощавые пальцы цепляются за ладонь. Сейчас из-под стола вылезет не Шастун вообще, а страшная морда, хищная, кожей обтянутая настолько плотно, что через щёки виден оттиск зубов, обиженно взвоет и выскочит в окно. Мало ли. Нет. Выбирается, как изначально задумывалось, Антон, вытирая рукавом сопли. Радужка после практически непрерывного часа рыданий становится поразительно чистой, практически нарисованной. Припухшие глаза ещё с какой-то надеждой смотрят в синие напротив, но ответа не получают. Всё безнадёжно. — Пошли, — глотая засклизший ком, Антон плетётся к выходу. Как-то болезненнее всё получилось, чем хотелось бы.

* * *

Антон втекает в квартиру, скидывает обувь на ходу и уползает в комнату, тихо, практически беззвучно прося Арсения не заходить. Он знает, что Попов припрётся, если ему будет нужно. Он всегда так делает, но хочется верить, что раз в году, когда всё ещё хуже, чем совсем плохо, Арс хоть разок услышит его. Арсений молчит. Молчит на всё, и молчит довольно красноречиво. Ему сейчас от Шастуна не нужно ничего, так что пусть нарыдается всласть. Рано или поздно ему надоест. Больше поплачешь – меньше поссышь, как говорили ему в детстве. Надо признать, плакал Арс не так уж часто. Понимание хотя бы теоретической слабости в нём отсутствовало что тогда, что сейчас. Ни маман, ни папан не показывали, что слёзы могут что-то в жизни менять, поэтому смысла в них не было. Это Антон изнеженный мальчик: ему под каждый чих, под каждую пердиночку – золотую простыночку, и сопли в расшитый стразиками платочек. У Арсения детство не было так щедро завалено заботой. Мама не признавала классических уси-пуси, как и папа. Они и его самого не то чтобы очень признавали. Ну ребёнок и ребёнок, ревёт и ревёт. Перестанет же он когда-нибудь. Что мама, что папа были правы – Арсений перестал. Вообще перестал. О том, что слёзы – показатель слабости, рассказал уже интернат, нянечки, учителя и мерзкие дети. Дети больше и по росту, и по возрасту. Злые дети, воспитанные по принципу «бей слабого, пока не даст в ебало». Название принципу придумал сам Сеня, когда уже мог дать в то самое ебало. Тогда и укоренилось в чернявой голове чёткое понимание – Сеней его больше не назовут. Сеня он до сих пор только для одной девочки, с синими бантами-лентами в светло-русых косах. Только она его уже так не назовёт. — Наревёшься – уроки сделай, — проходя мимо двери бросает Попов и закрывается в комнате. Антон грызёт наволочку, губы, внутренее мясо щёк, сгрызает вкусовые сосочки с языка. Он сам себе кажется мерзким. Слизень. Сопля. Ничтожество. Эгоист. Почему это живёт в его голове, если мама всегда ограждала его ото всякой грубости? Потому что мама не может быть рядом всегда, но имея желание, люди найдут до чего доебаться. В Антоне множество причин залезть под кожу: длинный – шпала, тощий – глист, двойка – еблан, с матерью – маменькин сынок, без отца – лох, не может дать сдачи – слабак, не хочет дать сдачи – слабак, даёт сдачи – слабак, убегает – слабак. Слабак. Печально, но факт. Антон никогда не был сильным, но сейчас ощущает себя совсем говном. Кусок дёрна, по которому катают мячи для гольфа, наверное, лучше себя чувствует, но стоит изменить букву, и кусок станет примерно пропорционален ему. Как же не хватает мамы.. Она бы обняла, пожалела, поцеловала в лоб, укрыла на ночь потеплее, обязательно сказала бы, что всё наладится, и Антон бы ей обязательно поверил. Мама никогда не врёт. Не врала. Шастун до ломоты в пальцах сжимает кулаки, ногтями впивается в ладони. Мамы нет. Оксаны нет. А что, если не станет Димы? Что, если в один момент не станет Арсения? Он останется один. Один, окружённый миллиардом своих комплексов. Они сгноят его. И никто его не спасёт. Голова раскалывается. Тело рассыпается. Тишина ссыт в уши. Нужно сделать уроки, пока не вылез из пизды на лыжах Попов, с желанием расчленить его за непослушание. На плечи ложится что-то мягкое. Арсений из пизды, всё же, выпал. От чего-то Антон не услышал ни его шагов по комнате, ни шуршания раскиданных по полу носков под дверью, ни попытки дозваться, чтобы позвать ужинать. Может, он уже спит? Мозг не улавливает звуков, зато отлично чувствует прикосновения. Попов укрывает его спину пуховым одеялом, открывает окно. Дома душно. Шастун ощущает, как Арсений полутенью нависает над ним, его рука тянется к голове, но застывает над влажными от пота кудрями. — Спи, Шастун, —  Попов тяжело выплёвывает воздух. Пальцы царапают пустоту, так и не касаясь мятых завитков, — спи. Он не может себе его позволить. Антон – слабость. Слабый – мёртвый.

* * *

Антон с утра снова едет в школу с Андрой, что-то непрерывно бубнящей. Арсений не хочет, чтобы их видели вместе? Арсений не хочет, чтобы их видели вместе. Ни Дима в фойе, ни милое сердцу ОБЖ не спасают от ужасного настроения и муторной мигрени. Сегодня две литературы, русский, и консультация. Скоро же основной государственный сдавать. Просто песня! Шансов навидаться с Поповым будет множество, вот только радостно ли от этого хоть сколько-то? Антон с усилием трёт переносицу, шагая по коридору мимо туалета, где не так давно его почти убили, непривычно грузными шагами. От Выграновского – главной проблемы, как казалось, всей жизни, и следа не осталось, но лучше и легче жизнь не стала, а наебнуться головой вниз всё так же неприятно. Ничего не изменилось, и проблем, как будто бы, только прибавилось. — Шаст, — аккуратная ручка ложится на плечо, — Ты какой-то зелёный сегодня. Что случилось? Нина. Та самая девушка, с которой он как-то шёл домой, но Арсений, хрен пойми зачем появившийся, увёз его от пленительного счастья. Пару месяцев назад он бы душу отдал, чтобы она так к нему подходила поговорить. Сегодня хочется, чтобы она из ареола его печали исчезла как можно скорее. Антон просто не готов разговаривать, поэтому качает головой, мол, ничего, никуда, всё нормально, иди куда шла. — Историк сказал, что нам нужно на пары разбиться, сделать доклад, — Нина примастилась на соседний стул, — и мы с тобой одни остались. Шастун кивает. Да, одни. Была бы Оксанка, Нина была бы с ней, а сейчас чего? Сейчас выбор не особо велик. — Ладно. — Отлично. Зайдём к тебе домой сегодня? У меня..Ну, не получится, — она заправила полупрозрачную прядь выбившихся пушков за ухо, — Отец просто вернулся из рейса, отмечает. — Ладно, — Антон прикрыл лицо руками, пытаясь умыться, стереть душное наваждение, прошептал почти неслышно в плотно сомкнутые ладони, — ладно. Ему плевать, что там у неё с отцом. Ему плевать, будут ли они делать проект. Он устал. Он хочет прижаться к чему-то теплому и не вставать больше. Хочет исчезнуть. Больно ему. Больно. Шаги Арсения узнаются среди общего шума. В общем шквале разговоров, визгов и топота Антон умудряется вычленить практически неслышный стук подошв. — Шастун, потом выспишься, — папка с бумагами стучит по столу, — Записываем: проблематика и персонажи романа Николая Васильевича Гоголя «Мёртвые души». Антон отрывает от лица руки, смотрит исподлобья устало, измотанно. — Мы не читали его ещё, — шуршит кто-то с задней парты. — И не прочитаете, — Арсений тоже был школьником. Никто не читает. Ему ли не знать, — Поэтому буду объяснять, а вы конспект пишете и читаете уже его. Не будем тратить наше общее время. Попов прекрасно понимает, что отводя уроки на прочтение, он добьётся ровным счётом ничего, а нужно, чтобы всё было ёмко и быстро. Антону нужны хоть какие-то знания. Антону нужно сдать ОГЭ. Антону нужен нормальный аттестат. — Эй, Шаст, — кто-то тычет в спину ручкой, — жвачку бушь? Последняя осталась. — Давай, — выдыхает Антон, протягивая руку за плечо. Арбузная резинка во рту щиплет язык. Качество – огонь. Шастун жуёт, не задумываясь, выдувает пузырь, который, лопаясь, разлетается по губам. — Шастун, — Антон успевает собрать жвачку, спрятать между зубами и щекой, пока Арсений разворачивается, — выбрасывай. — Она мне не мешает, — Антон опускает голову, размазывает резинку внутри по щеке. — У тебя мозгов, как у обезглавленного цыпленка табака. Ты отвлекаешься, — Попов указывает на урну, — Быстро. Шастун сжимает зубы. Как вовремя в Арсении всегда просыпается желание его уколоть. Доколоть. Встаёт, доходит до решётчатого мусорного ведра в углу класса, сплёвывает и возвращается на место. — Всё? Попов не отвечает. Продолжает вести урок. Что за несправедливость? Почему только до него он доебался? У того чела сзади наверняка тоже есть жвачка. Чем Антон хуже его? Звонок кажется спасением. Хотя бы на пятнадцать минут, хотя бы отдышаться, хотя бы ненадолго отключить мозг, увидеться с Димой, выйти из душного класса, где весь кислород уже поглощён тридцатью такими же идиотами, как он. Шастун понуро плетётся мимо доски, цепляет плечом буквы, чувствует, как быстро вся спина прижимается к холодному зелёному металлическому листу, как сверху образовывается Арсений, как во рту появляется что-то кроме собственного языка. Нет! Нет, нет, нет! Не сейчас! Что он делает? Почему здесь? Зачем?! Арс! Антон тискает пальцами складки чёрной рубашки на плечах Попова, пытается оттолкнуть его, сомкнуть губы, убежать, но Арсений сильнее. Это давно понятно. Он определённо чего-то добивается. Слёзы у уголков глаз копятся сами. Шастун даже не понимает, что происходит. Нет, Арс, пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста.. Можно это будет сном? Можно Антон сейчас проснётся, Арсений сделает ему замечание, и продолжится урок? Можно? Попов отцепляется от губ Антона, сплёвывает в раскрытую ладонь жвачку. — Не выбросил, — гремит над ухом. Тело прошибает крупная дрожь. Настолько крупная, что Антон слышит свои стучащие по доске лопатки. Руки, окутанные тремором, разжимаются, безвольно падают вниз, вместе с разбитым телом. Антон упал, пополз вдоль стены от Арсения. Время возобновилось вместе со способностью дышать, с шёпотом невышедших одноклассников. Почему? Почему? Почему?! За что? Убежать. Быстро, далеко, пока никто ничего не понял. Пожалуйста. Пожалуйста! Антон цепляется ногтями за линолеум, уползает к двери, спотыкается, встав на ноги, бежит. — Стоять. Выстрел в спину. Антон как собачка. Он не может по-другому. Он должен слушать. Антон стоит, едва ли держась в вертикальной плоскости. — На место, — голову всецело заполняет холод голоса за затылком, — сядь. Тело возвращается в класс само. Никак больше нельзя. Антон падает на стул, ложится на столешнице и закрывает руками голову, надеясь не слышать гадких смешков, заполняющих уши, голову, всё тело. Почему? Почему? Ну почему? — Пидор, — заключает кто-то у окна. — Пидор, — подтверждает писклявый голосок с соседнего ряда. — А я говорила, — хохочет тихо из-за двери, — говори-ила. Говорят только про него. Только про него. Только про него! Арсению насрать. Арсений ни минуты на мысли об этом не потратит. Он даже не пытается остановить массовое ополчение. Снова. Снова начнётся травля. Боже, нет. Только всё устаканилось, только он смог дышать, и вот. Арсений, зачем ты так? — Рты закрыли. Отчего-то повисает тишина. Будто бы все разом умерли. Лучше бы умер Антон. — Заткнулись и пишем: Манилов, Коробочка, Ноздрев..

* * *

Антон плетётся за Арсением к машине, скрывшись под капюшоном. Как же не хочется, чтобы его видели. Вообще быть не хочется. Нужно пропасть. Исчезнуть. Раствориться. Шастун садится назад, вжимается в кресло. Гул в голове, в ушах, в каждой клетке тела. Они все видели. Все видели, все знают, все поняли. — Зачем, Арс? — сипит почти беззвучно с заднего Антон, вытирая солёную воду с лица дрожащими пальцами. — Что «зачем»? — переспрашивает Попов, выворачивая с парковки. — Зачем ты так? — Шастун втягивает губы, кусает, — За что? — Я предупреждал, что непослушных собак не выношу. Голос Арсения опустошает и без того полую пустоту. — Но я не собака, — всхлипывает Антон, закрывая лицо желтыми дутыми рукавами, — я же стараюсь быть лучше, — сгибается почти пополам, ложась грудью на колени, — Стараюсь быть ценным. Стараюсь не быть обузой, стараюсь не портить твою жизнь, стараюсь.. — захлёбывается слизью, стекающей по стенке горла, слезами, слюной, —..быть нужным! — Не вопи. — Ты ужасный, — тихо шмыгает Антон, натружно глотая вставший поперёк горла всхлип. Всё началось опять: гнобёж, ненависть, подъёбы, тычки в спину, только теперь всё более чем обосновано. Антон действительно пидор. Никогда ещё не было так стыдно. Арсений намного хуже, чем его рисует истощённое сознание Шастуна. Он всеми своими словами, действиями, даже движениями показывает, насколько Антон ему остопиздел. Он не хочет ебать его тело, но потрёпанную детскую душонку трахает несколько раз на дню, в разных позах, а главное – насильно, до потери пульса. Она уже, бедняжка, устала рыдать, рассыпаясь в труху. — Знаю, — соглашается Попов. Время в остатке дня течёт однообразно, стандартно, как и полагается: Арсений в кабинете что-то пишет, Антон в своей комнате рыдает. Когда-нибудь пересохнет. Когда-нибудь, но не сегодня. И не завтра. Арсений жестокий, а Антон глупый. Всё ещё надеется, что всё может быть хорошо, что Арс рано или поздно согласится хоть сколько-то, хоть раз в день, хоть одну минутку любить его. Антону нужна чья-то любовь. Антон дышит ей. Антон состоит из неё, но каждый день, проживаемый им, по куску вынимает из тела остатки. Когда-нибудь она закончится, и Шастун перестанет лелеять бессмысленные мечты и станет самодостаточным. Не скоро ещё. Очень кстати бросает в жар. Термоневроз? Похоже. Тридцать три несчастья, и все в нём одном. Как бы сильно не хотелось покоя, ночью температура поднимается предельно высоко, и Арсений, пришедший проверить жизнеспособность отключившегося Антошки, остаётся сидеть около него, пытаясь хоть как-то сбить градус. Ничего не получается. Ничто это тощее тело не принимает: ни таблетки, ни суспензии, ни раствор из мышиной мочи, хвоста карася и лосиных слёз. Выкручиваться приходится регулярными сменами холодных компрессов с водкой, привезённой выдернутой из клуба Андрой. Естественно ей не хотелось катиться сквозь Питер, чтобы мальчишке, которого она на дух не переносит, привезти водки, только ради того, чтобы он снова всё внимание Арсения на себя перетянул. Не хотелось, но пришлось. Арсению, по понятным причинам, лучше бы не возражать. — Только попробуй сдохнуть, Шастун, — Попов выжимает мокрую тряпку, которая ещё двадцать минут назад была практически новой простынью, в алюминиевый таз, на удачу купленный ещё когда Антон маялся с бронхитом, — Как же ты, блять, заебал меня, — оборачивает ей его бесознанную голову, аккуратно отрывая от промокших почти насквозь подушек, — Одни проблемы от тебя, всё время так и норовишь отклячиться. Он говорит шёпотом, почти беззвучно, агрессивно шевеля напряжёнными губами. — Прости, — тихо хрипит Антон сквозь болезненный стон, — прости.. Арсений был уверен, что он спит. Может, так и есть, и его бубнёж – сонный бред, спровоцированный лихорадкой. — Спи, Шастун, — прохладная ладонь ложится на мокрый лоб, пальцы проползают в спутанные кудри, разделяют на пряди. Арс вздыхает, — Спи, мой мальчик. Жаль, Антон его не слышит. Антон спит. Антон устал. Может, если бы Арсений звал его так чаще, всё было бы по-другому, хоть немного лучше? Всё может быть. Антон открывает глаза. Белый потолок, белые стены, и рука, поднятая перед глазами, тоже неестественно белая. Он не в своей комнате. И не в квартире Попова. Он где-то вне своего сознания. Пальцы холодные. — Я умер? — тело с трудом отрывается от кровати. — Да если бы, — вздыхает Арсений, отдирая себя от спинки стула. — Ты тут? — Если я скажу «а ты, блять, не видишь?», снова начнёшь реветь? — Нет, — Антон снова опустил голову, — прости. — Кончай извиняться, — тыльная сторона кисти прижимается ко лбу, измеряя температуру. Пусть градусник, положеный в тумбу специально по просьбе Попова, нахуй идёт, — Голова болит? — Не болит. А мы где? — Антон оглядывается, видит капельницу, катетер на пальце, — Больница? — Третья городская, — Арсений одним движением закидывает растрёпанную чёлку Шастуна назад, чтобы не лезла в глаза, — подстригу тебя когда-нибудь. Вымораживает. Нужно спрашивать, как они сюда попали? Вряд ли. Арс точно не горит желанием пояснять детали. Судя по его взгляду и мешкам, образовавшимися под глазами, он не спал сегодня. Из-за Шастуна, кстати. — Вечером заберу тебя домой. Постарайся за это время не сдохнуть. — Почему не сейчас? — Потому что ты чуть не откинулся, — Арсений толкает его пальцами в грудь, роняя назад, на подушки. Оплачиваемая палата, всё-таки, намного удобнее, — поэтому лежи и не рыпайся. Шастун ложится, заползает глубже под одеяло. — Я буду ждать тебя. — Сопли вытри, — бросает Попов, прикрывая за собой дверь. Пойди разберись теперь – о розовых он, или о зелёных из носа, — Ох, блять, дайте терпения..