Крестник

Арсений возвращается в квартиру. Как же, блять, Шастун напугал его, когда вдруг решил сдохнуть от остановки никудышного сердчишка. Минута, две, десять, и Антон был бы уже под могильной эпитафией: «жил, как дурак, и умер по-дурацки». Попов не предполагал, что ему когда-то пригодится несколько месяцев тесного общения с абы какой медсестрой, работавший в отделе реанимации, но понимание техники непрямого массажа сердца оказалось очень кстати, когда пульс внутри запястья перестал прощупываться. Без какой-либо надежды на скорую, Арсений довёз уже полутруп до больницы, где ему вкололи хорошего успокоительного, чтобы сердечко после стресса не заходилось в ударах, поставили раствор магнезии, чтобы разжижить кровь и расслабить мышцы, и уложили спать в хорошую палату. Ещё немного, и Арсений бы двинул кони вместе с ним. Пока Шастун под наблюдением врачей, нужно как-то подготовиться к регулярному дежурству около его кровати по ночам. Поспать, например. Потом уже не получится. Как, интересно, можно отвыкнуть от него, когда приходится вертеться рядом с ним двадцать восемь часов в сутки, чтобы просто быть уверенным, что он дышит? Никак. Ничего. Ладно. Скоро Антон вырастет, пойдёт учиться в какую-нибудь шаражку, и, дай бог извилин, даже доучится. А там, глядишь, найдёт себе какое-нибудь развлечение, может женится, работать пойдёт, и станет среднестатистическим Антоном, каких в мире тысячи, а Арсений будет просто крёстным отцом, который когда-то вытаскивал из жопы, а сейчас спонсирует спокойную жизнь и ему, и себе. Или не женится. Было бы лучше, пожалуй, если бы всё же да. Шастун бы даже не вспоминал о своей когда-то имевшей место существовать нелепой влюблённости в Арса, а Арсений бы через год-другой забыл, что Антон когда-то вызывал тусклое, и без того несбыточное желание иногда его любить. Арсений не знает этого чувства в классическом его понимании. Он не понимает милостей, вечных сюсюканий, сопливых словечек и каких-то несуразных клятв. Он не может так. Он может сидеть около полудохлого тела всю ночь, следя за дыханием, считая каждый толчок в артериях, может тратить свою жизнь на спасение того же тела из разных щелей, может закрыть собой от пули, принести чью-то голову по малейшей прихоти, может устроиться в школу, чтобы как-то поправить оценки, может дать всё, что угодно, кроме той любви, которая нужна именно этому кучерявому мальчишке, с зелёными глазами-блюдцами, с изношенной нервной системой, с дрожащими руками и хуёвым здоровьем. Арсений не может сделать Антона счастливым.

* * *

Шастун лежит дома. Арсений практически от него не отходит, но не позволяет лишний раз даже задевать себя без острой на то необходимости. Им бы дистанцию держать, конечно, но пока не выходит. Арс считает удары сердца вручную, не доверяя аппаратикам, цепляющимся на вены. Мало ли. Антон держится пальцем за рукав водолазки на запястье – единственное место, от которого Попов его ещё не отгоняет. Смирился, наверное. Приходится молчать, смотреть куда-то в сторону, отчуждённо, будто под стражей, страдальчески вздыхать, пытаясь удержать слёзы внутри глаз. Пытка длится уже несколько дней. Арсений кормит чуть ли не с ложки, следит за каждым движением, умывает, банально доводит до туалета и молчит. Вообще ничего не говорит, даже если Антон спрашивает. В других обстоятельствах Шастун был бы рад, что Арс возится с ним, но сейчас всё натянуто. Антон ощущает, как в Арсении что-то бурлит. Не желудок. Чистая, как он думает, ненависть. Злость. Да, Арсений наверняка ненавидит его. О, если бы он не был сыночком Майи, Арс бы точно избавился от него. Антон мешает ему жить. Антон понимает, что было бы намного лучше, если бы его в один момент просто не стало. Было бы лучше и Арсению, и ему. Он бы наконец перестал мучать себя мыслями, перестал бы цепляться за Арса, перестал бы анализировать укоризненный смех за спиной, перестал бы слышать, будто его кто-то зовёт из-за окна. Кому он нужен-то? Никто его никуда не зовёт. Даже Дима не звонит ему. Даже, блять, Поз, с которым прошли огонь, воду и медные трубы. Наверняка он уже в курсе, что произошло с Шастуном в злосчастный вторник. Антон не хочет знать, что он об этом думает. Всё и без этого очевидно. Антон уже остался один. Даже сейчас, когда на расстоянии вытянутой руки никак не заснёт бдящий Попов.

* * *

Арсений покидает квартиру, как только риск ещё одной остановки сердечка пропадает. Антон не знает, в школу он уезжает, или сразу в свои Развалины, но его нет. Антон чувствует себя мебелью в пустой квартире: диванным пуфиком, уже устаревшим и ненужным. Арсений казался родным эти месяцы, вынуждал любить вдвойне сильно, заботился, вынуждал верить, а потом вот так за несколько минут сломал, исчез совсем, будто бы ничего и не было никогда. Может, так и есть. Ничего никогда не было. Антон всё придумал сам. Он существует в квартире просто потому, что выбора нет. Закрыты все восемь замков, да и бежать ему особо некуда. Тоска.. Зеленейшая. Антон слоняется по комнатам бесцельно. Он не помнит ночи, когда Арсений тащил его в больницу на грани жизни и её отсутствия. Не помнит остановки насоса, гоняющего кровь. Где-то были кардиостимулирующие таблетки.. Желтенькие такие, круглые. В баночке с крышкой, на которую нужно давить, чтобы открыть. Защита от детей. И от Антона. Попов первые несколько дней делил их на четверти ножом и скармливал ему. Нажраться бы их горстями, чтобы сердце разом таймстопнулось и отключилось. Арсения дома нет. Самое время. Как на ситуацию не посмотри – одни плюсы. Минус Антон – плюс пустая комната. Минус Антон – плюс свободное время. Минус Антон – плюс спокойная жизнь. Минус Антон – минус проблемы. Минус Антон – минус головная боль. Минус Антон – маловероятная, но неисключаемая встреча с мамой где-то там, куда не ступала нога живого. Атеист внутри Шастуна в такие моменты отключается. Может, и Бог есть, и рай, и мама где-то там. Лишь бы самому не упасть в подземелья ада. А он может. Он столько испортил за свою не особо длинную жизнёшку, что наверняка зачтётся. Антон доползает до кухни, рывком раскрывает шкафы, повисая на дверцах. Глаза, так и не просохшие после литров солёности, выливающейся ежедневно, опять текут. Он толком не видит ничего, но хорошо узнает баночку горьких таблеток, которые приходилось рассасывать. Не реви, Антон. Не сейчас, Антон. Всё быстро кончится, Антон. Руки, обсыпанные жёлтым горохом, трясутся, шарики раскатываются по полу в разные углы. Очень вовремя Антон вспоминает, как где-то читал о женщине, которая хотела умереть красиво, разложила по кровати цветы, а в итоге захлебнулась собственной рвотой, когда уже не особо и хотелось умирать. Ну, не будет в нём эстетики. Арсений и не такое видел. Позвонит, куда надо, трупик унесут, помоют, оденут, подкрасят бледные щёки, чтобы зелёным в гробу не светили, а может в лесу прикопнут, чтобы без шума. Пальцы подносят щепоть таблеток к губам, насильно пропихивают в рот. Горечь завязшей слюны заменяет сладость желтенькой оболочки. Даже таблетки врут. Снаружи сладкие, желтенькие, а внутри противные, мерзкие, тошнотворные. Всё отвратительно. — Тихо, тихо, — Антон успокаивает сам себя, когда дрожащие челюсти дробят во рту шарики, — тихо, Антон, — он хватает себя за плечи, отдышивается, глотая уже третью горсть, — ещё немного. Ещё немного. Ещё немного. Ещё.. Прошибаемое тремором тело скатывается по тумбе на пол. В глазах от страха и слёз мутнеет. Ещё немного. Сердце начинает колоть. Действует. Отлично, ещё немного. Ещё.. Блять, пожалуйста, быстрее! Он не может терпеть боль. Ноги подкручиваются к груди, тело складывается пополам. Сознание мутнеет. Картинка плывёт. Потолок сливается с люстрой, оконный свет слепит. — Е, — зубы скрипят, — щё.. Больно. Больно. Больно. Боль... Не больно. Больше не больно. Больше никогда не будет больно. И страшно больше не будет. Всё кончилось. Всё.. Всё... Всё. Почему он чувствует, как стучит кровь в висках? К гландам что-то подкатывает. Завтрак, похоже.. Завтрак? Шастун выплёвывает таблетки вместе с содержимым желудка. Дыхание сбито. Желудочный сок нашёл выход через нос. Обжигает слизистую, щиплет, льётся на светлый паркет. Шастун отплёвывается. Голова болит.. Шатает. Антон падает снова, отключается в луже собственной блевотины. Вздохи выкалывают горло. Любое движение вызывает рвотный позыв. Неужели он всё-таки не умрёт? Немного же осталось. Пожалуйста.. Антон не может жить. Нет смысла. — Шастун! — Арсений трясёт за плечи, ловит удары сердчишка у горла кончиками пальцев, — Дыши, идиот. Дыши! Антон с трудом разлепляет тяжёлые веки, узнает кафель ванной. — Придурок, — Попов чуть ли не рвёт на нём одежду, складывает уже голое тело в ванную, включая воду, — Сиди. Сейчас, сейчас, спокойно. Арсений держит голову под затылком, чтобы Антон не укатился и не хлебнул ещё разок. Холодные струи обжигают кожу. — Холодная, — почти неслышно хрипит Шастун, трясущейся рукой пытаясь оградить себя от льющейся из душевой лейки воды. — Заткнись, дурной, — Арсений перехватывает руку, — Прежде чем аскорбинками травиться, почитал бы, что от них максимум – язва! Антон слышит, что у Попова, почему-то, голос сел. Даже дрогнул где-то в середине слова разок. Он волновался? Волнуется? — Всё никак не сдохнешь, — Арс обкатывает облепленную непереваренной едой щёку, стирает ладонью слизь, — глупый. Да, глупый. Остывший лоб вдруг оказывается прижат к пульсирующим венам горячей шеи. Шастун даже глаза открывает, но ничего, кроме стены за плечом Арсения, не видит. — Глу..пый.. — повторяет он одними губами. — Да прям еблан, — Попов тискает отросшие волосы, прижимается носом к холодному уху. — Арс, — Антон зовёт тихо, пытаясь ещё как-то укрыться от брызжущих из положенного на дно ванны душа струек, — а что нужно съесть, чтобы ты меня не спасал? — Не смей, — Арс отрывается, заглядывает в мутные глаза, обхватывая лицо ладонями, — не смей ничего жрать, Шастун. Слышишь меня? Ни-че-го. — Я всё равно не нужен тебе, — голова тяжелеет, опирается на кисть, мокрые ресницы опять смыкаются, — никому уже.. — Нужен. — отсекает Арсений, — Пиздец, как нужен. Чего бы стоили эти слова, будь они правдой? Сотен тысяч других, и уже озвученных, и ещё не сказанных. Антон до боли кусает губы. — Правда? Нет конечно. Кому он сдался. — Правда, — Арсений кивает, снова прижимая к себе замёрзшую тушку, — правда, Антош. Трудно было переобуться? Нисколько. Сколько было бы сэкономлено нервных клеток, если бы Арсений хоть изредка включал в стенах своей душонки радиатор? До-ху-я! Тонкие губы сжимаются в нить. Арсений не знает, кому из них двоих он врёт. Антон знает – ему, но так хочется верить, что он даже улыбается. Изнемождённо, по-мертвенически, тиская почти бесознанно указательный палец Попова. Как он умудрился умирать от аскорбинок? Сам себе придумал, как это должно произойти, и изношенное сознание от безысходности ответило: «окей, организуем». Антон просто устал. Провалявшись несколько дней без малейшего желания поглощать пищу и вообще проявлять признаки жизни в больнице, Антон наконец пришёл в себя. — Выспался? — Арсений гладит осунувшиеся пальцы. Ну, наверное, после двух суток сна можно и проснуться. — Я правда тебе нужен? — вскакивает Антон, вырывая из сгиба локтя иглу капельницы. Первое, из всего, о чём он мог спросить – нужен ли он. Сильно же Попов оттрахал его психику. Привил мальчику синдром самозванца. Арсений смотрит долго. Антон так и не понял – на него или насквозь, но в ожидании время кажется неебически тянучим, почти бесконечным. Попов кивает. Шастун столько радости не испытывал давно настолько, что предыдущий повод растягивать улыбку до ушей даже не вспомнится. Он знает, что Арсению ничего не стоит согласиться сейчас, чтобы снова не откачивать его потом, но так тепло на душе становится, когда ты знаешь, что не совсем отчуждённое чмо. Только слегка. Где-то внизу живота оживает полудохлая бабочка. — Тихо, только не реви, — Попов утомлённо потирает глаза, краснеющие от паров химозных палатных кварцевалок. Антон от восторга даже покачивается, ухватившись за щиколотки сложенных бабочкой ног. Хочется на Арсении повиснуть всем весом, снова с ним лежать, и вообще ни о чем не думать больше. Он нужен. — Ну иди, обниму, — Попов раскрывает руки, загребает Антона к себе, кутая попутно в клетчатый больничный пододеяльник. Он не должен этого делать. И соглашаться не должен. Нужно как-то защитить Антона. Хотя бы от самого себя. Шастун ощущает себя мимолётно счастливым, обхватывая ребра тощими ручёнками. Всё ещё может быть хорошо. Наверное.

* * *

Какое-никакое примирение состоялось. По сути, ссоры и не было. Арсений просто жертвует своими принципами ради спокойной жизни, а Антон не то чтобы очень видит смысл в самостоятельном существовании. Зато существование с Арсом вполне неплохо сказывается, когда он не пытается обесценить каждую секунду их совместного существования. Антон на досуге насмотрелся коротеньких видео, где говорили о том, что жёны, завязывающие галстук любимому своему мужчине по утрам, становятся с ними намного ближе. Он, конечно, не примерная жена, да и не жена вообще, ровно как и Арсений даже близко не муж, но уж очень понравилась ему эта галстучная тягомоть, что он стал учиться вязать красивые узлы. Одним утром он решает – либо сегодня, либо никогда, приходит к Попову, уже минут сорок торчащему в ванной, прислоняется к двери. Стоило Антону показаться в отражении зеркала – рубашка сразу натянулась на плечо, пуговицы быстро застегнулись под горлом. — Чего тебе, Шастун? — Галстук хочу тебе завязать, — Антон переминается с ноги на ногу, мнёт в руках длинную полосу ткани. Арсений поднимает брови. Терпеть не может галстуки. Давят на щитовидку, отвлекают от жизни, застрявают в любой щели, вообще так и грозят придушить. Попова раздражают дешёвые порно-картины, где кого-то за галстук тянут к себе, чтобы обслюнявить все губы, лицо и шею. Мерзко. Арсений не носит удавки, но впервые за неделю, проведённую с еле как откачанным после практически полной остановки сердца и неудачной попытки суицида, мальчишкой дома, у Шастуна поблёскивают глаза. Он практически ожил с несуразно-бордовой петлёй в руках. Может он отказаться? Нет. Попов кивает обречённо, и Антон практически подскакивает на месте, босыми ногами шлёпает по плитке, забирается на стиральную машинку, разворачивает Арсения к себе за плечи. Попов сжимает зубы. Ладно. Пусть. Если Шастун после нескольких минут Поповских страданий станет хоть сколько-то счастливее, Арсений готов потерпеть. Несколько неловких движений рук – следующая попытка, ещё петля – криво, ещё – криво, ещё – узел врезается в кадык, душит. Арсений держится за бёдра Шастуна символически, только чтобы руки не висели вдоль тела безжизненными лоскутами. Он сильно похудел. Даже ляжки, на фоне всего тела казавшиеся мягкими, сейчас окончательно стали спичечными, усохшими. И никто в этом, кроме Попова, не виноват. Наконец Антон довязывает, поправляет, заправляет под воротник и снова двигает Арсения, разглядывая результат пыточных попыток. Неплохо. Не идеально, конечно, вообще, но вполне похоже на нормальный, солидный узел. — Всё? — Всё, — улыбается Шастун, вполне довольный своим творением, — можешь ехать. — Воскресенье, Антон, — вздыхает Попов, сдувая с волос Антона, лазавшего в дальних углах своего шкафа в поисках того самого галстука, пыль, — Куда ты меня хочешь выхерить? Ой. Антон, просидевший в комнате несколько дней безвылазно, за временем и числами следить перестал. Очевидно, в школу ему ни к чему было идти – Арсений всё-таки забил на него болтище и оставил в покое, нарисовали ему красивые четвёртные. Почему нельзя было так сделать изначально? Попов хотел, чтобы в голове Антона осталось хоть что-то, но если ценой маломальских азов русского будет его жизнь, то нахуй такие знания.

* * *

— Арс, слушай, завтра первое, — Антон мнется на пороге кухни, — Ты можешь остаться со мной? Новый год, все дела. Это было бы.. Шикарным подарком. Действительно. Внимание и время Попова стоят охуительных денег и невъебического количества нервных клеток. Буквально роскошь. — Посмотрим, Шастун, — Арсений допивает кофе, — я работаю. — Ну, — Антон царапает ногтем дверной косяк, вворачивая носок в паркет, смотрит в своей щенячьей манере, — Пообещай. Арс может на своём кровавом фрилансе и выкроить денёк. — Да, Антон, — кивает Попов, утомлённый гиперактивностью внезапно ожившего мальчишки, — приеду я. Арсению пришлось стать мягче, чтобы Антон снова не придумал себя изводить. Он ещё пытается быть отстранённым, но свои подъебы держит при себе. Шастун мотается на контрастах, поэтому его такой расклад вполне устраивает. Арс ещё и обнимать его ночью разрешает. С кровати не скидывает. Похоже, Антон действительно превращается в выдресированного щенка, который виляет хвостиком при любом с ним взаимодействии, любит своего человека, не смотря на всю боль, причиняемую ему, и забирается на кровать, просто чтобы ощущать его где-то рядом. Вот только стоит неизменный вопрос – а его ли Арс человек? Человек ли вообще? Попов, уходя, треплет шастуновские кудри. Наверное, какая-то тяга к ним, всё-таки, есть. Антон успевает вцепиться объятиями в его спину ещё до того, как он скрылся где-то в парадной. Арсений не отреагировал, молча вышел за порог, но почему-то Шастуну даже этого хватает. Мальчишка снова ловит себя за ощущением размножения чешуйчатокрылых насекомых в толстой кишке. Антон хочет поймать Арсения, устроить настоящий праздник, как они когда-то с мамой делали: на двоих, небольшой, но всегда тёплый и вполне себе радостный, с классический атмосферой мандариново-зелёного нового года. Может, Арсению даже понравится. В его детстве таких глупостей наверняка не было. Он даже мечтать не умел, какой, в жопу, новый год? Антон наивный. Ещё надеется на благоприятный разворот сюжета, несмотря на все шансы умереть молодым, так и не завоевав маломальского признания. Шастун решает, что ему смертельно необходимо сделать всё самому. Как сказала бы мама: «с любовью». Будто бы она что-то меняет. Предположим, так и есть. Антон всё варит, всё режет, метается по кухне, напевая какие-то новогодние песенки себе под нос, опасается, что может не успеть до прихода Арсения. Всё будет мило, по-домашнему, без лишней мишуры и вычурности. Арсений так и не купил ёлку. Это Антон-то переживёт, ладно, но без классического советского оливье, который ежегодно крошила мама, и крабового на капусте вместо риса, из которого Шастун всё детство тырил крабовые палочки – новый год уже не новый и не год.

Арс 21:37       Возможно приеду позже.

Антон понимающие качает головой, продолжая гипнотизировать сложенные горочкой мандарины на прозрачном блюде. И есть хочется, и дождаться надо. Потерпит. Не так страшно, если Арсений проебёт час. Впереди ещё вся ночь.

Арс 22:13 Задержусь.

Антон вытягивает губы бантиком, катает оранжевый шарик по столу, дотачивая обрезки варёной моркови. Он с утра толком не ел. Только те куски, которые выбраковал из салатов. Подождёт.

Арс 23:58       Приеду после полуночи.

Антон снимает шкурку с мандарина. Ничего же страшного не случится, если он съест один, пока ждёт? Не умирать же, в конце концов, с голоду. И если он съест ложку оливье – никто не умрёт. Арсений приедет, они вместе посмотрят салюты с балкона, лягут спать в обнимку.

Арс 02:43.       Я не приеду.

Антон доедает последний мандарин, снимает новогодний колпачок. Бубенец на пумпоне, стукнувшийся о пол, звякает как-то печально. Последняя капля. Губы дрогнули, растянулись напряжённо, мерзко защипало в носу. Сука. Сука. Сука, сука, сука!! Шастун улыбается, впиваясь ногтями в мякоть ладоней. — Дурак, — кулак с разлёту приземляется на стол. Тарелки подскакивают, — Какой дура-ак. Нужен я ему, ха! Ха-ха-а! — голова бьётся о край, — Ха.. Антон смеётся истерично, до боли в животе. Грудь сжимается металлическим кольцами обиды, буквально до скрипа, до скрежета рёбер друг о друга. — Поверил, — закусывает губу до крови, — наивный идиот! На пол летит оливье, раскалывается хрустальная чаша, шампанское разбивается о стену. Мозг не выдерживает. Арсений с самого начала не хотел ехать. Антон не нужен. — Сука, — Антон стекает со стула на колени. Осколки керамики впиваются в кожу, протыкая джинсу, — ужин со стеклом, Антош? — Шастун тянет, передразнивая самого себя, — Ужин со стеклом, блять! Без Арсения, зато со стеклом, — снова складывается пополам, давясь раздирающим глотку смехом. Пальцы загребают горсти салата, напихивают в рот — Подавись, — проталкивают в горло, — Подавись, долбаёб. Своей любовью подавись. Своей глупостью подавись. Своими надеждами подавись. От отвращения то ли к еде, то ли к себе самому снова хочется блевать. Стёкла вместе с кубиками картошки и горохом высыпаются изо рта, царапая изнутри губы, язык, щёки. — Сдохни уже, блять, — тонкие пальцы вцепляются в пряди чёлки, рвут волосы, ломают завитки. Ногти расцарапывают кожу, — Шастун, придурок, умри! Тело треморит. Сжимаются до хруста зубы. Мышцы уже не слушаются, уже не принадлежат ему. Приступ. Как вовремя! Антон чувствует, как откалывается часть клыка, скребущего нижнюю четвёрочку. Это последнее, что он чувствует, проваливаясь в пространство между болью, апатией и желанием не открывать больше глаза. Даже в новогоднюю ночь желания не сбываются. Настолько он ненавидим вселенной? Тик..... Так.... Тик... Так.. Так. Шастун просыпается. Часы тикают. Холодно. Он бьёт ногой об пол в такт шестерёнкам за циферблатом. Зрачки мерно изучают четыре угла потолка, стены, окно, люстру. Второй раз Антон разглядывает и без того изученное, лежа на полу в компании тихих грёз – отключиться раз и навсегда. Хотел сделать Арсению легче? Да хер там утонул. Арсений делает ему больно? Он найдёт способ ответить! Рано или поздно что-то придумается. Да, он простит его через час, два, может пару дней, недель, но вот забудет ли? Зубы болят. Шастун сплёвывает в ладонь пару светлых осколков. Маленькие. Изучив языком зубы целые и не очень, Шастун заключает – переживёт. Рот, изрезанный в мясо, заживёт рано или поздно. И порезы на руках заживут. Всё когда-то заживёт. Нужно прибрать. Собрать осколки, выбросить салаты, закинуть в посудомойку выжившие тарелки, будто бы ничего и не было. Да ничего и не было. Антон поднимается, сгребает нарезанные овощи в ладони, скидывает в пакет, заметает остатки. Его существование вынудило Арсения купить метлу и совок. До его появления хватало еженедельного клининга, но ходить по еде, регулярно роняемой на пол Шастуном, вообще не весело. Восьмой час утра. Долго провозился. И провалялся долго. В замочных скважинах повернулись все восемь ключей — Попов вернулся. Если раньше хотелось бежать и встречать, виснуть на шее и укладывать спать, то сейчас Антон осознал, что зря не скрылся в комнате до его прихода. — Доброе утро, — Арс снял пальто, обувь, уже приготовился к тому, что Антон как обычно притащится с объятиями, но Шастун кивает, щёлкает кухонным выключателем, чтобы погасить свет, и уходит к себе. Обижается. — Шастун, я не мог приехать, — Арсений ловит Антона за капюшон, — Кончай обижаться. Я был занят. — А? — Шастун оборачивается, будто бы он просто не слышал его всё это время, — Да я и не ждал тебя, — подныривает под руку, вытягивая ткань толстовки из хватки, — спать лёг в двенадцать, вот и всё. Мог бы и сегодня не показываться. Высвободившийся Антон шагает в комнату, ловит за ошейник Что-то, пока он не ушёл без него. Шастун выпустил его гулять до того, как впасть в истерику. Очень вовремя. Может, пёс бы хоть как-то его отвлёк. Попов упирает руку в дверной косяк, открывает рот, чтобы что-то сказать, но Антон, на удивление, быстрее. — Поспи, Арс, — Шастун с улыбчивым пониманием заглядывает в синие глаза, — Ты устал, — смайлик сменяется укоризненной миной, голос становится тоньше. Дразнит, ёрничает, — всю ночь работал, ни одного свободного часика не смог выкроить. — Шастун, — Арсений придерживает его, выдыхает, собираясь объяснить, что обстоятельства попросту не позволяли приехать ночью, как он пообещал. — Отъебись, — хмурится Антон, снова ныряя под локтем, закрывает комнату, приставляя стул под ручку. Да, Арсений откроет, если захочет, но показать своё недовольство Шастун должен. Попов дёргает за ручку. Впервые Антон додумался что-то под неё подставить. — Антон, я выбью дверь. — Если выбьешь, тебя с этой стороны уже не я, а апостол Пётр ждать будет, — Шастун растекается по кровати, удобнее укладывая на себе тяжёлые собачьи лапы, — лошадь старая. Сердце в груди не стучит, а ебашит, выбивая изнутри рёбра. Попов может его буквально разложить по полочкам. Когда-то в развалинах он видел, что на полках чулана есть банки с кистями, глазами, носами, почкой.. Не оказаться бы среди них за свои вредности. Терять, конечно, нечего, но стать элементом хуёвого, во всех смыслах, интерьера не хочется. — Антон, — Арсений прислоняется к стене плечом, складывает на груди руки, — ты ведёшь себя как ребёнок. — А ты себя – как уёбок, — плюётся Шастун, сбрасывая с кровати одеяло ногой. Что-то облизывает пересохший нос. Видимо, чует грядущий пиздец. — Шастун, я не собираюсь играть с тобой. — Ты уже однажды назвал меня игрушкой, —  Антон смотрит на пальцы вытянутых рук: изрезанная кожа, сгрызанные под мясо ногти, — Да и на нервах моих ты играешь очень неплохо. Попов отмахивается, уходит на кухню. Антон рано или поздно просердится и сам придёт. Не уговаривать же его, в конце концов. В пятку впивается что-то острое. Арс вытаскивает из стопы небольшой осколок разбитой тарелки. Антон бил посуду? Нужно глянуть, есть ли ещё. Ладно свои ноги, но вынимать стекло из Шастуна Арсений банально не готов: он начнёт пищать, реветь, будет жалко его, Попов, соответственно, будет злиться, в итоге нахуй его пошлёт с нытьём вместе. Арсений опускается на корточки у тумбы. Ровный кубик морковки, ещё кусок чашки, крошечные крупицы стеклышек, крошенная зелень. Видимо, посуду Антон бил уже с едой. Всплывает лицо Шастуна, свежая царапина на щеке. — Блять, — пальцы скользят по лицу вниз, оттягивая нижние веки. Ещё в мусорках он не копался. Попов открывает шкафчик под раковиной, заглядывает в мусорный мешок. Салат со стеклом. Вкусно, наверное. Остаётся надеяться, что он не пытался его сожрать. Шастун обижен явно сильнее, чем показал. Арсений снова стучит по дверному косяку его комнатки. — Антон, открой. Поговорим. — Нахуй пойди, — откликается с кровати Шастун. Что-то скулит, спускается с кровати и садится к двери. — Я разрешу тебе спать со мной на постоянной основе. — Да поебать, — Антон фыркает, накрываясь одеялом с головой, — сдался ты мне. — Отлично, — попытки найти компромисс прекратились. Голос Попова от спокойного, будто бы даже мягкого скатился на холодные низы, — сам несёшь за себя ответственность с этой минуты. — Будто бы раньше было как-то по-другому, — Антон зажимает между бёдер одну из подушек. Грустно как-то. Арсений, сыграв желваками, уходит к себе. Может, не надо было спасать его, чтобы мозги не ебал? А может, стоит держать обещания, чтобы мозги не ебал? Пёс вздыхает, кладёт массивную голову на лапы. Лучше бы Шастун, конечно, согласился на временное перемирие. Всем было бы неплохо. По крайней мере до поры до времени. Арсений нервно стучит по столу непишущим концом облюбленной перьевой ручки. Антон до сих пор не знает, откуда у него на левом плече практически затянувшийся рубец. Значит, и о сегодняшних дырах на теле не узнает. Ровно как и Арсений не будет в курсе событий этой ночи в полной мере. И о том, что говорить Шастуну больно физически, а не только морально – тоже. Что будет дальше? Как пойдёт. Но одно Арсений знает точно – сотрудничества с Западом больше не будет, ровно как и каких-то обещаний.