Крестник

Шастун не разговаривает с Арсением. Вообще. Ни на какие темы, ни за какие коврижки, старается не выходить из комнаты, пока он дома. Уже две недели они даже не соседи. Раны во рту затянулись быстро. Если бы Арс только знал о них, наверняка бы сказал «как на собаке». Что-то кашляет уже неделю. Наверное, нужно проглистогонить. Так сказал Арсений, а он эту животину знает всяко лучше, чем любой другой живой человек. Шастун, вроде бы, отошёл от поедания стекла и аскорбина, про приступ вообще не вспоминает. Вообще мало о чём думает. Всё бесцветное, серое, скучное, непривлекательное. Отражение в зеркале раздражает: мальчишка тощий, длинный, с синяками под круглыми глазищами, взгляд у него несчастливый, вся одежда – мешок, вся жизнь – мешок, в котором Антон –задохнувшийся и сожраный собственными блохами кот. Арсений уже второго января прекратил попытки как-то изменить ситуацию. Антон его не слушает, а тратить время на красочный монолог с ДВП-дверью он не будет. Он оставляет Антону кредитку, собаку и квартиру на весь день, ночью приходит, моется, ест что-то, и систематически ложится спать, забыв о том, что когда-то закрывал дверь. Шастун больше не ходит к нему ночами. Обижается. Спит плохо, борется с кошмарами, обнимая собаку, но к Арсению не идёт. В квартире муторно. Вне квартиры делать нечего. Дима не звонит. Остатки Оксаны, вероятно, уже выбросили, как протухший на кухне говяжий фарш. Хорошо, что Антон о её участи не знает. Было бы тяжело. Тяжелее, чем есть сейчас. Шастун задумывается – а прав ли он? Может, Арсения действительно нужно было послушать, понять, простить? Может, у него была объективная причина не возвращаться ночью? Может, не надо Антону было дуть щёки и крыть его матом? Нет, ну нельзя же так по-мудацки слать собственное обещание нахуй. Пусть у него хоть с принцем датским личная встреча, можно было раз в год и отложить. Наверняка с рыжей прошмандовкой просидел всю ночь. Может, даже обнимал её. Маловероятно, конечно, но вдруг? Арсений же так и не рассказал, что чуть не сдох новогодней ночью. Классный был бы подарок. Антон не хочет знать, что остатки западной «буржуазии» решили устроить очень праздничный поджог в развалинах, чтобы хоть как-то отомстить за идиотскую смерть своего недвусмысленно безголового предводителя. Антон и о ранах на плечах не знает. У Арсения внезапно очень бурная жизнь: то поножовщины какие-то в порту, то пожары, то Шастун устраивает ему внеплановый забег до ближайшей больницы в целях спасения едва ли существующей в оболочке тощего тела жизни. Арсений ощущает кипение своего существования всеми фибрами тела, и, говоря откровенно, ему это нихуяшеньки не нравится. Его устраивал спокойный быт, в котором раз в месяц кому-то нож в печень, кому-то в глаз, и у кого-то сняли кожу с члена живьём, а остальное время занято наблюдением за спокойным снованием муравьёв-рабочих, переносящих ящики с наркотой, оружием, телами по пирсу, чтобы отправить в далёкое плавание по Финскому заливу. Ну, может минутка ещё была, чтобы заехать на кладбище к Майе, постоять пару секунд у мраморно-белого надгробия, говоря, какой её сын уебан и дебил, поворчать, что он раздражает, потом оправдаться, почему он его иногда не очень по-отцовски обнимает, согласиться с шуршанием сухого ковыля за пределами оградки и уехать снова. Майя была единственной, перед кем стоило оправдываться хоть изредка. Сегодня, как не странно, день выдался спокойнее, чем несколько предыдущих, и Арсений вернулся домой до того, как Антон отключил везде, кроме своей комнаты, конечно, свет. Привычка. — Шастун, на кой хер трусы висят на люстре? — Сушатся. — Женские? — Попов выгибает бровь. — Тебе ли не похуй? — Антон показывается из-за дверного косяка, зевает, прикрывая рот рукавом растянутой водолазки. А ведь правда. Арсению ли не плевать? Ну висят и висят, трусы и трусы. Ничего особенного. — Надо так, отъебись, — Шастун возвращается к себе, показательно закрывает двери, щёлкнув погромче недавно прикрученной щеколдой. Криво, да. За недокрученные саморезы зацепляется локтем, да. Зато всё сам. Всё сам, да. Стабильность способности Антона действовать на нервы, практически не взаимодействуя с Арсением, поражает. Арсения ни много ни мало не интересуют висящие на железной закарючке люстры трусы. Бросаться в глаза, конечно, будут, но учитывая то, что возвращается он по темноте, проблемы это не составит. Зачем они там? Шастун пытается привлечь благополучие в дом. Ну, и регулярный секс тоже был бы кстати. Журнал «Всё для женщины» хуйни не посоветует. Мама тоже его читала. Ночь течёт точно как и в остальные дни: душ, кухня, спальня – кровать. И выбивается из однообразного потока только нечто, вонзающееся под лопатку. Попов поднимается, шарит в темноте рукой, находит что-то мягкое, маленькое, чуть ниже подушки, с кривым бубенцом на шее. Вот он и воткнулся в спину. Мягкая игрушка. Чтобы зачем? Это что-то около жеста доброй воли от Шастуна? Нахер Арсению нужен плюшевый зверь непонятной этиологии? Где-то у шеи с вырвиглазно-красной лентой нащупывается бумажка, криво сложенная вчетверо. Приходится включать телефонный фонарь, читать несколько косеньких букв. «мир?» Будто Арс с ним ссорился. Сам придумал, на что обижаться, сам обиделся, сам живёт, как отбитый отшельник в своей комнате, иногда впуская псину. Попов кладёт хомо-медведя на тумбу около кровати, где презервативы лежат, переворачивается на бок и спит. — Ну Арс! — пищит Антон, переминаясь на босых ногах у порога, — Давай мириться? — Блять, — Арсений вздыхает, поднимая край одеяла. Антону же просто спать одному не хочется, вот и всё, — ну ложись. Антон тут же с разбегу плюхается на кровать. Нужно признать, как бы сильно он не злился – он скучал. Может, это всё и голая безвыходность, но он честно-честно скучал. Шастун один. Никому не нужный, оставленный у обочины щенок. Сидит, смотрит на всех людей, проходящих мимо, виляет хвостиком и не в полной, конечно, мере, но всё же осознаёт – он ничей. Вероятность снова стать кому-то нужным ничтожно мала. Он – дворняга. А Арсений подобрал. Не по доброте душевной, конечно, но подобрал. Антон с самого начала знал, что не сможет сердиться долго. Он нуждается в Арсении, буквально как в пище. И он будет прощать до тех пор, пока Арсений будет буквально необходим для какой-никакой, но пока текущей жизни. — Спокойной ночи, — Шастун расплывается в кошачьей улыбке. Уголки губ сами ползут вверх. Антон жмется к горячей груди. — Спи, — Арсений тычется носом в копну кудрей, накрывает одеялом холодные голые плечи, — заморозыш. В какой момент Антон подкинул этого хомо-мишку, когда решил мириться и с чего вдруг, не так, наверное, важно. Сейчас он уткнулся в шею Попова, как делал раньше во сне, и наконец уснул, не опасаясь, что кто-то его утащит ночью. Арсений конечно, не любит его, но отпиздит любого, кто хоть пальцем пошевелит, чтобы Шастуну было плохо. Говнить Антоновскую жизнь – его привилегия.

* * *

Антон просыпается один. Мир-то, конечно миром, но работа – есть работа, и Арсений, вероятно, уже где-то в делах. На кухне громыхает чашка. В доме всё чаще бьётся посуда. — Да ёп! — Арсений отпрыгивает назад, спасаясь от брызгов кофе, — Блядство. — Ты живой? — Антон бежит, спотыкаясь о порог, влетает в кухню. — Живее некуда, — Арсений стряхивает с игрушки, упавшей в лужу, кофейную пенку, — медвежуть твоя только неудачи приносит. Забери, — протягивает Шастуну микро-челика, держа кончиками пальцев за край флисового уха. — Медвечё? — Антон спросонья не различил свое творение в кофейном скрабе, — а, Хома! Что с ним? — он потянулся за игрушкой, хлопая ресницами. — Понюхай, — Попов подкидывает зверя, чтобы он приземлился в раскрыты ладошки, заваривает новую чашку кофе, — может допрёт. — Я его постираю. — Развлекайся, — кофемашина решает, что ей самое время уйти на покой. Арсений хлопает по крышке. Хуй с ней, — я уехал. — Погоди, а Хома? — Псу отдай, Шастун, — накидывая пальто на плечи, кашляет Арс, — чего ты как маленький? Стоило Антону порадоваться несколько минут ночью, как Арсений снова уничтожает всякую надежду. Обидно. Выносимо, конечно, но обидно. Шастун уходит стирать хомо-мишку, а Арсений уезжает в порт. — Ну ты тормоз, — зевает Андра, закидывая ногу на спинку переднего сидения, — Чё долго так? — Ты дурная? — Попов играет желваками, не оборачиваясь. Что, любопытно, она забыла в его машине и, главное, когда успела в неё попасть? — Есть в кого, — рыжая открывает окно, локтем зажав кнопку, поджигает тонкую сигарету. — Ну да, мамаша у тебя с крышей явно давно не виделась, — Арс выворачивает на повороте руль, — Выбрось. — С чего вдруг? — У Шастуна слабые лёгкие. — Да мне, знаешь ли, — затягивается, — кристаллически. Андра выплёвывает облако смога в сторону Попова. На кой, спрашивается, открывала окно? Машина резко тормозит и Андромеда чуть ли не летит лбом в переднее кресло. — Ты ёбу дал, старый? — Выходи. — Не пойду. — Мне тебя выпнуть? — Андра ловит взгляд застывших радужек в задневидном. Арсений может. Ему ничего не стоит её и на ходу выбросить. — Пошёл ты, а, — она щурится, выкидывает сигарету за опущенное стекло, — доволен? — Я говорю – съебывай. — А если нет, то что? — рыжая бровь надменно уползает наверх, но прижавшееся ко лбу дуло возвращает её на родное место. — Не забывайся, Кьяра. Вздох встаёт поперёк горла. Андра наощупь находит ручку, пихает дверь плечом. — Я поняла, пап, — голос сразу становится тоньше, рыжая вжимается в сидение лопатками. — Умница, дочка. Андромеда выходит, и машина скрывается далеко в дорожной пыли. Арсений мог бы выстрелить. Для него её жизнь и ржавой пули не стоит, зато за полудохлого Шастуна он готов головы рубить. Противный, мерзкий, ненавистный мальчишка! Она должна быть любимым ребенком. Она, а не он! Конечно, Андра не хочет признавать, что Арс – отец, но если бы он уделял ей внимания чуть больше, чем совсем нисколько, может, и жить веселее было бы. Парадоксально. — Выпердыш кудрявый, — плюётся она, пряча руки в карманы. Холодно. Губы искривляются в оскале, — кожу спущу и на перчатки порежу. А потом Арсений её на ремни для новой портупеи за своего выкормыша.

* * *

Возвращается Попов вечером. Немногим раньше обычного, но снова по темноте. — О Арс, — Антон с чем-то в руках торчит в коридоре, — а я бомбочку для ванны нашёл. Арсений включает свет. В его квартире точно нет никаких шипящих приблуд, с которыми нужно в ванне бултыхаться. Он вообще только в душе моется. Кипятком. — Фен, Антон? — Попов шире раскрывает глаза. Да, бомбочка определенно действенная. — Ну да, — Антон в непонятках хлопает ресницами, смотрит на Арсения, под ноги, на шнур от ещё включённого в розетку фена. Всё его лице буквально спрашивает, в чем проблема. Все с феном моются, разве нет? Арс проглатывает слюну. Блять. А если этот малолетний дурик на самом деле решит принять душ с феном? Нужно выбросить к херам. Или спрятать. Лучше выбросить. — Ну и шуточки у тебя, Шастун. Арсений уходит в комнату, прихватив фен. Пока припрячет, ближе к утру утилизирует, и жизнь станет чуть спокойнее. — Да ладно, смешно же, — миловидно улыбается Антон, протягивая к уже отвернувшемуся Арсению руки. Поздно. Не обнимутся. Ладно. Медвехом, уже сухой с лёгким запахом эспрессо, сидит на прикроватной тумбочке, выжигая глазами-бусинками дыру в Арсении. Что-то валяется у батареи, греет бок. Грустные, большие зрачки впиваются в Попова. Все весь день на него лупятся. Вымораживают. — А где хомяк? — Шастун внезапно появляется буквально под рукой. — Какой хомяк? — утомлённо переспрашивает Арс, уже не пытаясь что-то понять. — Ну, — Антон вспоминает, как Арсений отозвался о игрушке с утра, — медвежуть эта, — он соорудил из пальцев щипцы, в которые бы только-только протиснулась игрушка, недавно им подареная, — плюшевая. — Выбросил. — Зачем? — Шастун выпал. Зелёные глаза повлажнели, округлились, над ними в кучку сползлись брови. Как выбросил? Как выбросил-то? Антон же старался, шил её, пальцы все истыкал иголками, пока пытался сопоставить движения рук той тётки из обучалки со своими. — Мне не три года, Антон, чтобы носиться с игрушками. — Да у тебя детство-то вообще было? — Шастун возмущается, хмурится, — Или ты сразу родился древним сухарём? Блин. Даже не блин. Блять! Антошка так старался, так старался сделать это нечто, вложил кусочек себя, потому что крови пролито было достаточно. Детство. А было ли оно? Арсений старается вспомнить хоть что-то до переселения в интернат. Пустота. Тёмный экран. Пыль мимо пролетает. Вспоминается: ночь, темно, где-то рядом плачет ребёнок. Раздражающе, монотонно, больше похоже на рёв зверёныша, оставленного матерью на произвол судьбы. Арс тогда проснулся. Визг раздражает. Из-за него он не может заснуть. К кроватке ребёнка подходит женщина, берет на руки, укачивает, но он ноет и ноет, ноет и ноет, не прекращая кричит, и тогда она уходит к окну, разворачивая ляльку к стеклу. Арсений зачем-то идёт за ней. Был выбор? Вряд ли. Трамваи за мокрым стеклом скользят по тонким железным полосам, отражающим жёлтые блики высоченных фонарей. Ребёнок смотрит за текущими по путям жёлтыми колбасками, затихает. Где-то совсем рядом конечная. Все трамваи останавливаются тут. Сеня осознает, что ребёнок на руках женщины – он. Мозг погружается в абсолютный, беззвучный вакуум. Он засыпает. Так ли человек должен помнить самый светлый, как говорят философы, период жизни? — Не было, — выдыхает Попов, отворачиваясь от Шастуна, — Иди спать, Антон. Не капай на мозги.

* * *

— Знаешь, Шастун, любовь ко взрослым дяденькам в твоём возрасте ничем хорошим не заканчивается, — Арсений, пролистывая фотографии в забытом Шастуном в спальне телефоне, постукивает пальцами свободной руки по облучку кресла напротив стола. Обилие случайно нащёлканных его фоток в галерее уже больше похож на критическую зависимость, чем детскую влюблённость. Что-то около маньяческого сдвига. С чего вдруг он вообще взял его телефон? Если так рассудить, то это не первый, и, вероятно, не последний раз. Он уже заблокировал все возможные номера в его пиликалке, чтобы не отвлекался лишний раз на звонки друзьяшек. Зачем? Даже не так. За что? По сути он лишил его шанса на общение хоть с кем-то, но стоит ли этому удивляться? Может, Арсений даже хочет, чтобы Антон ни с кем, кроме него, не взаимодействовал? Если так, то он отшибленный. Потому что времени с ним проводит крайне мало. Шастун остался вне социума. Сегодня Попов хотел установить ещё пару фильтров. Ограничения растут. Скоро Антон потеряет свободу даже на просторах интернета. Не вздохнуть, не пёрнуть. — Чё это вдруг? — Антон огорошенно распахивает глаза. Он ещё не осознаёт всего масштаба проблемы. Он вообще мало что осознаёт. — Была у меня в интернате подруга. Понравилась географу. Ему тогда было двадцать семь, он был ещё вполне себе похож на человека, — Арсений зажал в зубах незажжённую сигарету, — ей, соответственно, он тоже был симпатичен. Потом они поженились. Она родила ему сына. — И всё у них хорошо! — Антон выкидывает вперёд ладонь, чтобы забрать телефон. — А через три года он умотал в Америку, а тебя и твою мать бросил в Воронеже, — мобильник повисает на полурасслабленных щипцах арсеньевских пальцев, — Хочешь так же? Будто бы Антон может залететь и остаться матерью-одиночкой. — Но.. — Антон вдруг изнутри покрывается крупными мурашками. Вдруг накрывает страх, похожий уже больше на фобию. Он боится остаться с собой, — ты-то не бросишь меня. Правда? У Антона глаза огромные и мокрые, грустные, взгляд у него почти мертвеннический, измождённый. Арсений тонет в его тоске внезапно, неожидаемо. Он знает, что зелень была живой, колкой, обжигающей до случайного момента, до случайного Попова, случайно сгубившего всю его жизнь на корню. Не сказать, что в ней когда-то было много перспектив, но что-то им могло случиться явно получше, чем их не особо обоюдная встреча. Антон знает, что Арсений ответит. Всё более чем очевидно. Попов не раз ему говорил, что всё их взаимодействие спонсировано одним его обещанием. Если бы не оно, Арсений бы оставил его в пустом доме, где даже мертвячиной не пахнет. Пустотой одной и пылью. — Кому ты кроме меня нужен? — крупная ладонь ложится на взъерошенную макушку, — Никуда я от тебя не денусь. Антон тут же забывает о телефоне в руке Попова, о том, что по доброму бы забрать и поменять пароль, тычется в истыканное венами запястье лбом. — Вот и не девайся, — пересохшие губы шевелятся беззвучно, слипаясь. Арсений думает, что нужно купить Антону гигиеничку. Свою, конечно, можно отдать, но надо ли? Кто знает, чем закончится такой жест доброй воли. С другой стороны – кто знает, когда Арсений купит ему эту гигиеничку. Кисть со лба исчезает, и Шастун, с полуприкрытыми глазами, зависает на несколько секунд, пока в губы не тычется масленный стик. — Это чё? — Спасение твоих губёшек. По-доброму нужен пилинг, чтобы избавиться от лишней накусанной кожи, но этим Арсений займётся завтра. Прикупит Шастуну всяких приблуд, чтобы губы не отвалились с концами, вручит и хоть на какое-то время о нем забудет. Ха. Хаха. Хаахахахахаха. Мечтай. — Безвкусная? — Шастун с надёждой на какую-то отдушку облизывает губы. Лет до одиннадцати у него было много сладких бальзамов. Кончались они быстро. Он их буквально съедал. Хорошо, что не с губами. — Совершенно. — Жаль. Антон вытягивает губы бантиком, успевает чмокнуть Арсения в щеку до того, как он увернётся, и убегает к себе. Зачем он приходил? Уже не важно. У него теперь есть помада Арса, потому что он по тихой её спёр. Вот это достижение.

* * *

Февраль. Антон так и не вышел на учёбу. Зато регулярно выпихивается Арсением на улицу, чтобы не тухнуть дома, отчитывается, когда, где, сколько гуляет и в каком часу возвращается домой. Бродяжничать в одиночестве скучно. Похоже, Позов заблокировал его. Как Шастун узнал? Набрался смелости, чтобы написать хоть что-то, позвать выгуливаться, но ни одно сообщение не было отправлено, прочитано, и, естественно, все до единого остались без ответа. Антон ходит с собакой. Первые пару-тройку дней ещё интересно было с ним бегать, валяться в мокрых сугробах, пытаясь найти палку или шишку, но совсем скоро стало скучно. Что-то теперь плетется сзади, а не рысцой поскакивает где-то у правой ноги. Всё вообще как-то муторно и серо. Арсений иногда берет к себе спать. Это радует. Больше они почти не взаимодействуют. Это грустно. Красные трусы практически не облегчили жизнь, но как их доставать теперь – Антон не имеет ни малейшего понятия. Потолки высоченные, и Антон даже на стуле дотянуться до люстры не может. Надо же было надоумить мальчишку изловчиться и закинуть трусы на потолок. Нужно запретить к хуям эти бабские журналы. Хуйню пишут. — Шаст! — окликает кто-то сзади, и Антон оборачивается, щурясь, чтобы сквозь крупные снежные хлопья разглядеть хоть что-то, — ты куда пропал? Шастун понимает, что напротив пацан из параллели, с которым как-то вместе довелось проебать школьный мяч, а потом искать его по всей территории. — Да болею, — отмахивается он, показательно кашляет в кулак, — бронхит. — А-а, — сухопарый шнырь кивает. Антон даже не помнит уже, как его зовут, но наверняка уверен, что фамилия у него шуршащая, то ли Шнуркин, то ли Шишков, то ли Шишанин, — ну ладно, лечись. На вот, мятная. На голой красной ладошке Шастуну протянута конфета в светло-зелёной обёртке. — Спасибо, — выдавливает Антон неловко, загребает леденец пальцами в свою руку. Ему непонятно, почему вместо того, чтобы уколоть чем-то обидным, его угостили. — Бывай. Серый силуэт быстро затерялся в плотной стене снегопада. Странно. Может, он тоже чувствует себя покинутым изгоем, вот и решил притереться? Да неважно. Рот изнутри прожёг мятный холодок. Дышать теперь неприятно, как будто льда нажрался, но вкусно. Сладко. Отдаёт только непонятным чем-то. Травяным. Так, если бы в прикуску с леденцом Антон сгрыз заодно пригоршню осоки или зажевал стебель подорожника. Что-то усердно пытался выдрать фантик из рук. Уже давно вскрылось, что он любит сладкое, а пристрастие к шуршалкам осталось ещё со щенячества, видимо. Вывеска «Отверстие», где «О» заменена на тоннель, а «Т» – на стык двух игл со слоганом «Мы в деле – дыры в теле» почему-то бросился в глаза именно сегодня. Шастун, проверив наличие арсеньевской карточки под чехлом телефона, решил, что ему жизненно необходим какой-то прокол. Носа, уха, брови..Нужно, в конце концов, привлекать хоть какое-то внимание Арсения. — Здрасьте, — над порогом звякнули ветряные ключи, и Антон, оставив пса около крыльца, шагнул внутрь. — И вам туда же, — откликнулось под чей-то напряжённый вздох из-за закутка в коридоре. Кому-то что-то куда-то воткнули. Милейшая девушка показалась из-за регистрационной стойки. Совершенное отсутствие пирсинга и татуировок на ней, почему-то, Антона не напрягли. — Добрый день, — улыбнулась она, поправляя на груди бейдж, — меня зовут Александра. Вы записаны на тринадцать двадцать пять, прокол сосков, верно? Шастун растерялся, мотнул головой. Шанс воспользоваться чьей-то бронью ещё никогда не был так заманчив. «Соски» и «прокол», стоящие совершенно рядом в одном предложении, не смутили вообще. Нисколько. Давно, конечно, понятно, что Антону свойственно думать после совершённых действий, но чтобы настолько, пожалуй, впервые. Видимо, переодически мозг у него отключается совсем, и включается ровно в момент, когда беспринципный мастер, ничего толком не рассказав о проколе, уже наметил точками места для входа и выхода иглы. В целом, Антон не то чтобы против, но внезапная боль, достающая аж до зубов, очень отрезвляет. Сам дурак. Спросили же: надо намазать анестетиком? Но Шастун же гений мысли, отец русской демократии и просто дибилойд, он даже не сообразил, что кивать надо было вверх-вниз, а не слева направо головёшкой пустой своей вертеть. Антон сжимает зубы чуть-ли не до треска в мозгах, тискает в тонких пальцах выданную любезно игрушку-рыбёшку, ими и выковыривая ей все три прошитых глаза. — Больнобольнобольнобольно! — слова сливаются в единый визг, и Шастун чуть ли не сознание теряет на этой злосчастной кушетке, отшатывается назад, к стене. — Тихо! — шипит мастер, в сосредоточении проводя по передним резцам раздвоенным языком, — щас всё будет. Шарик на штанге закручивается, и в нос Антона быстрейшим образом тычется кусок бинта, предусмотрительно смоченный нашатырём. Шастун кое-как садится ровно, подпирает тело руками и даже пытается дышать так, чтобы кислород всё-таки доходил до сизого вещества в черепной коробке. Ещё бы было оно там. — Давай второй тыкнем и пойдёшь отсюда красивый. — Может не надо? — голос сел, пальцы под кроссовками сжались до хруста. Антон еле-еле перенёс левый, а тыкальник уже разметил всё на правом. — Ну чё это? Будешь неполнодырявчатый? Не-ет, родной, мы такого не допускаем. «Садисты» – кивает Шастун, зажмурив глаза. По голой спине от холода скачут мурашки. —  Тебе лет-то сколько? — Шестнадцать, — выдыхает Антон почти шёпотом, продолжая морально готовиться ко второй дырке. — Бля-я-я-ять. Вовремя спохватился. — А.. А что не так? — Ну ты бы завтра ещё сказал! Мне потом мать твоя как предъявит, как в суд позовёт, как пизда мне придёт..снимаем нахуй. — Мать точно не предъявит, — Шастун трёт кольцо на мизинце, — умерла она. — Ты смотри мне, тоже не откинься, — игла в сосок вошла быстро настолько, что Антон даже бякнуть не успел. Дошло только потом. Появилось ощущение, что отодрали половину груди, с неё кожу сняли, и уже освежеванную кинули в кипяток. Ужасно. — Бл! — рычит сквозь зубы Шастун, кусая ту самую плюшевую рыбку за тот самый вышитый глаз, — Ой, с-с-с-сука. Ну всё. Теперь ему, такому полнодырявчатому и красивому, можно и домой пиздовать. Слёзы стёр, слюни подобрал, денег за работу отдал и пошел забирать собаку, оттягивая куртку вместе с толстовкой от груди, чтобы не чувствовать дикого трения. Лучше бы голый шёл.

* * *

Ощущение пустоты сознания не оставило и дома. Как-то всё мутно и текуче, местами западает звук. На зубах завяз вкус травищи, но Антон так ничего и не понял. Никто ничего не понял. Только Что-то все ещё скалится на шастуновский карман, в дырку которого провалился невыброшенный фантик. Антон ждёт курьера, потому что идти в пункт выдачи уже даже не влом, а западло. Деньги Арсений не считает, значит можно не задумываться о их наличии. Арс, что удивительно, не тащится от физического шуршания в карманах, как большинство богатеев, не корпит над наличкой и не ведёт точный учёт. До появления Антона все траты были распределены: раз в месяц нулёвые шмотки, какая-то еда, копейка на клининг, а остальное в оборот «бизнеса», на оплату труда Руиновцам, и в целом на обновление и обустройство регулярных разрух. Шастун же тратит всё на всё, как правило не имеющее смысла. Тринадцать годовых подписок на Кинопоиск, чтобы что? Чтобы было. Или еда, которую он даже не попробует, перед тем, как спустить в мусорку. Антон – транжира. Тратит много. Арсений – похуист. Ему насрать, что Антон тратит много. Кто-то настойчиво херачит кулаком в дверь. Шастун бы задался вопросом, почему нельзя воспользоваться звонком, как все нормальные люди, но у всех нормальных людей он, как минимум, есть. Арсений, видимо, не очень-то жалует гостей. Он бы и дверь шипами облепил. Лишние люди – лишние проблемы.  — Зрасьте, — Шастун открывает дверь без тени раздумий. Он же ждал. Курьер в жёлтой курточке вряд ли сделает с ним что-то ужасное. — Добрый день. Доставка. А... Шастун? — Ну я, да, — Антон ждет вручения заказа, чтобы пойти и залечь с томиком гейской манги, на которую подсел случайно, после внезапного совета Оксанки. Забавно, Оксаны нет, но её любовь к яою продолжает себя в Шастуне, — вам паспорт, штрихкод, чего? — Вам должна придти СМС, — курьер пару раз тыкнул в экран телефона, — проверьте смартофончик. Антон не помнит, куда его сунул. Совсем. — Телефон, телефон.. Несколько минут поисков по карманам курток, на тумбах, за пуфиком и даже около зеркала, с открытой, к слову, дверью, в конце концов кончаются абсолютным успехом. Антон нашёл телефон в заднем кармане джинс. Сообщение пикнуло, Шастун отдиктовал несколько цифр, отобразившихся на экране, забрал свою коробочку, оказавшуюся внезапно больше, чем планировалось. Дверь быстро прикрылась, но прощёлкивать по три раза все восемь замков как-то ломотно, муторно, поэтому Антон закрывает только два средних и бежит на кухню, потому что искать ножницы в сраче комнаты, да ещё и без гарантии их найти, не имея рентгеновского зрения – глупость. Есть ножи. В доме Арсения их когда-то было много. Когда-то – это пока Антон не начал заниматься попытками отравиться аскорбиновыми таблетками, и не вкинул идиотскую шутку про фен в ванне. Теперь единственное, что он может найти из колюще-режущего – нож для масла. Им и вены не порезать, и в живот себе не вогнать, вдруг начитавшись про самураев, и вообще ничего опасного, кроме обжорства бутербродами, для которых в доме даже хлеба нет, не сделать, но вполне возможно расчехлить мундир почто-российского пакета, просто чтобы проткнуть, а там уже как нибудь справится. Странно. Обычно книжки, если они какие-то запредельно крутые, заворачивают от силы в пупырчатую плёнку, чтобы такие, как Антон, ещё и поигрались в процессе чтения, может, в красивую крафт-бумагу, но точно не в белые кружева. Шастун разворачивает квадратный свёрток, ещё не оставляя надежды найти книжку в складках, как оказалось, женского белья. Красивое. Но манга-то где? Попытка откопать что-то по углам коробки и вытрясти второе дно кончились ничем. Чё за хуета, спрашивается? Антон разочарован. Любопытство и странная травяная конфетка, которая, видимо, не только с мятой была, взыграли в очень подходящий момент. Шастун решил, раз бельишко попало в его руки, значить нужно его как минимум примерить, а там, может, и Арсению понравится. Либидо взыграло очень не вовремя. Антону лучше бы признать, что Попов к нему не испытывает ничего, кроме раздражения и переодического желания вшатать куском арматуры, и то, что он иногда, о, чудо, разрешает себя касаться, совсем не значит, что Шастун хоть сколько-то ему симпатичен. Антон скидывает джинсы, толстовку, отписывается на ходу, что дошёл до дома, и уходит в комнату, где уже перед зеркалом залазит в белые кружевные труселя, в которые член помещается только из-за того, что рассчитаны они на хотя бы какой-то объём бедер, а не на шастуновские впадины по бокам. Лифчик мерять глупо. В нем же сиськи должны быть. Хотя бы единички, хотя, судя по объёму чашек, рассчитан бюстгальтер на аккуратную троечку. Доска-Антон с двумя кнопками, ничего не влючающими, будет смотреться в нём убого, зато кружевной потельный халатишко, в крупных завитках капроновых нитей, вполне неплох. Именно халатишко – маленький, еле-еле прикрывающий антоновское «ничего». Ай. Сосок тянет вниз зацепившаяся за кружево штанга. Неприятно. Да даже не неприятно. Больно, блять! Антон приподнимает ткань, чтобы не настолько жёстко рвать буквально только что проткнутую кожу, пытается выпутать шарик из переплетения волокон, но скручивает буквально на миллиметр, и резьба цепляется за нить. Откручивать, как сказал тот беспринципный мастер, нельзя. Совсем нельзя. Первые недели две, как минимум. — Ну бля-ять, — хнычет Антон, уже осознав, что дело – пизда. Щелкнул пустым звуком ключ в средней замочной скважине. Открыта. Нижняя тоже. Арсений вернулся раньше, чем предполагалось. — Чё с замками, Шастун? — Попов сбрасывает пальто, оставляет в коридоре обувь и заглядывает в комнату, — Ты живой? Живой. Но тупой. — Развлекаешься, я смотрю, — хмыкает Арс, наваливаясь на стену плечом. У Шастуна подгибаются коленки от пристального взгляда, буравящего затылок. Ой, ебит твою ж за ногу.. Ну за что? Отражение тёмного силуэта в зеркале за плечом ощущается зловеще, киношно, аж поджилки трясутся. — Привет, Арс, — мямлит Антон, пытаясь спрятать уже очевидно покрасневший левый сосок за ладонью. — Ты чего с соском сделал, дурной? — Арсений оказывается рядом, и у Антона сердце буквально останавливается. Щас как отпиздит-отпиздит, и всё. И как будто не было никогда никакого Шастуна. И дверь он закрыл херово, и соски проколол, и вообще хуйней занимается объективно. — Ничего, — Шастун буквально шагает в шкаф, прижимается спиной к зеркалу, — чесался просто, вот я и.. — Показывай. Рука отпала моментально. Спасибо, что не от плеча. Арсений наклоняется, чтобы разглядеть, выгибает в привычной манере бровь, разгибается и смотрит долго. Очень долго. Как будто год. — Скажи мне, Шастун, — холодная ладонь давит на макушку, — ты реально долбоеб или по жизни им прикидываешься? Антон молчит, с трудом прогоняя воздух к лёгким из головы. — Ну, я, — что-то, вроде, и выдавливается, но совершенно невнятно, — Как-то я.. Ну... — А со зрачками что? — А что с ними? — правильно, Антош. Давай и дальше строить дурака, чтобы Арс в тебе разочаровался полностью. — Во весь глаз, — Арсений наклоняется к его лицу, слегка оттягивает нижнее веко мягкой подушечкой пальца, — Ты обкумареный что ли? — С чего хоть? — Шастун жмурится, резко дёргается назад, — Мне оно зачем? — А это тебе зачем? — Арсений нажимает на шарики по обеим сторонам многострадального соска парой пальцев, вжимая в кожу. Больно. Больно! Очень же, сука, больно! — Ай, Арс! — тощие ручёшки впиваются в жилистое запястье, — Пусти, пусти, пусти! — Отвечай, — свободная рука вцепляется в плечо, не позволяя отодвинуться хоть на шаг, — Говори, Шастун. Нахуя? — Арс, пожалуйста! — Антон уже ногтями протыкает полупрозрачную, синеватую кожу, — Больно, я.. А! У уголков глаз быстро копятся и практически брызжут слезы. Арсений не отпускает. Долго не отпускает и смотрит в своей блядской манере морозилки. Мгновенная заморозка мозга, тела, разума, способности мыслить. — Арс, — Антон шмыгает, упирается лбом в его ключицы, — А-Арс.. — Ну всё, не реви, — Попов ведёт ладонью по острому плечу, спуская тонкий рукав над бретелью, — дай лизну. Легче станет. Чего? Лизну? Легче станет? Арсений тоже катушками поехал или просто подыгрывает? — Или страдай дальше, дело твоё, — ждать от Антона ответа больше минуты Арс не собирается, потому что время – деньги, а деньги в итоге тратятся на самого Шастуна. Замкнутый круг. Попов шагает в сторону. — Да стой, — Антон практически втыкает пальцы в рукав рубашки, — делай, что хочешь. Арсений поднимает брови. — Что хочу, говоришь, —  у Антона по спине пот стекает холодными струйками в белые кружева трусов. Арсений страшный. Красивый, сука, но страшный. Щас как пырнет в грудь, рёбра раздерёт лёгким движением пальцев, сварит и собаке скормит. Мало ли, что он хочет из него сделать? Может, на полочку поставит по частям. Ему чего стоит-то? Пары минут времени. Попов где-то сверху, смотрит в макушку, дырявит насквозь, и никуда не двигается. Статуя. — А если я хочу сделать так? — тощие бёдра сжимаются сильными пальцами, прижимаются к телу напротив, — или так, например, — около голой шеи клацают зубы. Антон вспоминает, как обрабатывал укус димексидом. Дурак. Спасибо, что живой, — или так, например, — по иссиня-белому следу зубов скользит горячий, мокрый язык. Антон отшатывается, почти падает, цепляется за Попова. — Ты чё делаешь? Арсений вдруг отпускает ляжки, наклоняется, снимает аккуратным движением петлю кружева с шарика штанги и облизывает сосок, смазывает текучей слюной, задрав нижний край халатишка прочти до подбородка. — Ничего. Антон не понял, почему вдруг остался в комнате один. И когда он остался один. Всё смазанно, но очень чётко ощущается уже исчезший взгляд на макушке и биение заходящегося в ударах сердечка. Что Арсений собирался делать? Собирался ли вообще? Шастун вылазит из халата, швыряет его на кровать. Стирает остатки слюней с груди, видит между полупрозрачных пузырьков тонкие кровяные ниточки. Сука. Хватило бы ума сразу купить мирамистин, чтобы сейчас не страдать мыслью, чем обработаться, было бы хорошо. Но всё плохо. Антон, стыдливо прикрыв свою наготу ручёнками и футболкой, прижатой к груди, плетётся к Арсению. — Арс, — он затекает в комнату, зависает около порога. — Чего? — Попов скидывает со шрамированных плеч рубашку. На спине всё так же: рваные косые линии поперёк лопаток, пойди разберись – откуда они. Шастун приглядывается в полумраке, видит на предплечьях ещё не затянувшиеся толком дыры: продольные, кривые, колотые, стянутые переплетением хирургических нитей, с толстой коркой из запёкшейся крови и лимфы. Антон забывает, зачем пришёл. Арсения жалко. Ему наверняка было невероятно больно. И наверняка царапина во весь бок тоже не для красоты сделана. Да, шрамы на нем лаконичны, уместны и понятны, но Шастуну так хочется его обнять, погладить, поцеловать, как мама, чтобы зажило быстрее, подуть, чтобы не жгли куски вырванного мяса. Антон спит с ним в одной кровати, но до этого момента мысль, что Арсению может быть больно, когда он к нему жмётся во сне, даже не появлялась в голове. Антон не чувствовал его шрамов. Антон не думал о нём. — Что с лицом? — Попов картинно выгибает бровь, шагает к Антону, — В зеркале себя увидел? Шастун не может выдавить из себя ни единого звука. Он завис с приоткрытым ртом и широко распахнутыми глазищами, вроде собираясь хотя бы что-то объяснить. — Чё надо-то? — тишина. Антон тискает в пальцах воздух, поджимает наконец сомкнувшиеся губы, — Как говорить научишься – зови. В собственных традициях вечера Арсений уходит в ванную. Антон хватает запястье до того, как Арс полностью выходит из поля зрения. — Быстро эволюционируешь, — Попов оборачивается, — ну так? Антон всё ещё потерян. Он не имеет ни малейшего понятия, что может сказать им сейчас, но понимает, что это может что-то изменить, решить. Хотя бы для него. Хотя бы в его голове. Хотя бы он перестанет ощущать себя эгоистом, восстановится в собственных глазах. Как можно было думать, что у него одного есть проблемы? Как можно было думать, что ему одному плохо? Что, если Арсению он был нужен тогда намного больше, чем Арсений ему? Нет, это уже чушь. Арсению никто не нужен, но Антон настойчиво верит в обратное. Он рывком прижимается к обнажённым ключицам, заводит руки за спину и осторожно, будто бы шрамы могут разойтись, обнимает. Соски, зажатые между двух тел, ноют. Больно. Не больнее, чем исполосованные плечи. — Прости, — практически беззвучно лепечет Шастун, — прости. — Точно обкумарился, — выдыхает Арсений, отодвигая от себя худощавую тушку, — Что натворил? — Я тебя люблю, — выдаёт Антон, снова шагая навстречу, — очень. — А я тебя – нет, — Попов явно не понял резкого прилива чувств, — Не приставай, —  зелёные глаза истекают беспокойством, — У нас разное представление о прекрасном, Шастун. Пойми ты это наконец, — огромные зрачки впиваются в душу, — И прекрати жрать наркоту. Души нет. Брови к центру лба сползаются сами. — Я всё ещё в приоритете? — Да, — Арсений выдыхает раздражённо. Антон начинает действовать на нервы. — Дай тогда плечо поцелую. — Ещё тебе чего дать? — Новую нервную систему неплохо бы, — Антон облизывает губы. О, да, она бы ему не помешала, — но пока плеча хватит. От тебя убудет, что ли? Я хочу тебя пожалеть. — Мне это нахуй надо? Арсений ушёл, закрылся в ванной. Ничего не вышло. Антон опять остался посреди коридора, не имея ни малейшего понятия, куда двигать дальше. Спать, наверное. Что ещё он может делать? Только спать. Попов приходит, смыв с себя остатки рабочего дня, падает на свою половину полностью своей, как задумывалось изначально, кровати, сразу отворачивается, чтобы Антон не успел что-то бякнуть, засыпает. Антон тихонько подползает сзади, прижимается к влажной спине. Арсений похож на лягушку. Холодный и мокрый. Почти всегда. Губы находят старые шрамы на спине, прижимаются к каждому. Романтично, мило, донельзя глупо и по-детски. Абсолютно точно в манере Шастуна. Антон садится около вроде бы заснувшего тела, смотрит в полумраке, пытаясь разглядеть только сегодня замеченные раны. Не видит. Ищет наощупь, губами. В трещинки забивается привкус сухой, солоноватой крови. Шастун целует каждую царапину осторожно, скользя по уцелевшим участкам кожи между ними от одной к другой. Арсений его ломает, а он так наивно пытается практически неосознанно его чинить. — Спи, укурыш, — наконец оживает Попов, ловя голову Антона в сгиб локтя, — или мне не мешай. Шастун чувствует грудью, как Арсений дышит: непривычно глубоко, раздувая легкие практически до предела. — Тебе же не плохо, — высвободившийся Антон закидывает на него ногу, — лежи спокойно. Непонятное состояние лёгкого возбуждения, появившегося хер пойми откуда, раздражает. Шастун, сука, с поцелуйчиками своими. Странная, должно быть, эрогенная зона – шрамы, но как есть, так есть. Арсений сам по себе странный. Куда делась функция отключения эрекции по щелчку в голове? Очень бы кстати. — Откисни, — Антон оказывается отодвинут к самому краю кровати вытянутой рукой, — Я хочу спать. — А я, может, трахаться. Зря, Антон. Ой как зря. Руки оказываются прижаты к подушке над головой. Антон понимает, что сгоряча сморозил хуйню, но либидо всё ещё жмёт на все возможные педали. Странно. Очень странно, учитывая недавние состояния, но Шастун всё равно обхватывает Арсения бёдрами, сцепляя голени за его поясницей. — Сам будешь скакать, — шуршит Попов у уха, раздувая потоком тёплого воздуха влажные кудряшки. Не скажет же он, что у него поясница болит, потому что нужно было вытолкнуть из дебрей машину, а он уже не мальчик, чтобы тягать полутонную железку из какой-то лужи. — Я?.. — в памяти тут же всплывает порно, недавно прочитанная манга, какое-то максимально пидорское аниме. Антон сглатывает, даже смутиться умудряется, — я на жокея похож? — Сегодня будешь. Арсений расцепляет его ноги, встаёт. Все стандартно – нужно добыть из тумбы вечный набор: презерватив, смазку. Шастун вздыхает. Ну вот почему нельзя сделать всё красиво и сразу, как в какой нибудь романтической книжонке, где в порыве страсти все уже забыли и о резинках, и о скольжении? — А без них никак? — Как тебе без последних извилин, Антош, — Арсений снова ложится, двигая Шастуна бедром, чтобы освободить себе место, — вообще никак. Антон дует губы, но забирается на бёдра Арсения сверху. Возможно, он действительно не самый умный персонаж в жизни Попова, но так ли это важно? Он точно знает, что он –  единственный мальчишка, с которым Арсений позволяет себе хоть какие-то нежности. Он – его проблема с длинными ногами. Арс когда-то сам так сказал. Антон помнит. Хоть что-то же он должен помнить. Его нисколько не заинтересовало внезапное согласие, вместо привычного «иди нахуй и усни», поэтому он стягивает с тазовых костей резинку трусов, сползая пока ниже по ногам, почти на колени. Арсений протягивает квадратный пакетик. — На, — Антон наощупь хватает шуршащую упаковку, — развлекайся. Шастун разглядывает блистер, крутит в пальцах, чтобы найти уголок, с которого удобнее открывать. — Что за названия странные? — бровь ползёт вверх, — Не дюрекс, не контекс. Всё-то у него не как у людей. — Скажи, Шастун, — Арс убирает руку за голову, — зонт из шторы тебя спасёт от дождя? — Ну, — Антон задумывается, разрывая упаковку от уголка зубами, — вряд ли. — Проведи аналогию. Спустя несколько секунд размышлений, совершенно отключенная мимика и прогрузка информации через драйвера в черепушке, и до Антона наконец доходит. — А. Ёмко. — Арс, — Шастун ёрзает по бёдрам, облизывает губы, — а то, что ты обычно перед всем этим делаешь.. Как? Точно. Арсений совершенно ничего делать не собирается, а с разбегу прыгать на член вполне ощутимых размеров вообще не хочется и больше на самоубийство похоже, чем на секс. Да, Антону не привыкать, конечно, но задницу жалко. Если судить по прочитанному, это весьма болезненно и нихера не безопасно, хоть и есть какие-то идиотские суждения, что всё рано или поздно приносит удовольствие. — Пальцы в жопу и вперед, — Попов вкладывает в раскрытую ладонь пузырёк со смазкой. — Я не умею. — Учись. Неловко. Почему-то чужие пальцы в прямой кишке не вызывают такого отторжения, как хотя бы мысль о том, что в неё могут попасть свои. Возмутительно и даже стыдно. Ещё же не поздно всё отменить? — Не хочу, — практически шепчет Антон, отворачиваясь пристыженно, почти виновато, — не буду я. — Не будь. Да почему ему настолько похуй? Секс, вроде, обоюдно согласованный процесс, разве нет? Антон возмущён, смущён, и вообще перебрал уже практически весь спектр возможных эмоций, остановившись на твёрдом «чё я, хуже, что ли?». Свои пальцы в своей жопе – не так уж и страшно. Выдох. Всё нормально. Антон выдавливает на ладонь полупрозрачную каплю. Мало, наверное.. Арсений обычно буквально льёт. Зачем, интересно? Ну да, разумно, для скольжения, чтобы ничего не сломать в мальчишке, у которого то детство, то член в жопе взыгрывают поочерёдно. Ладно. Ладно. Он будет делать, как Арсений, вот и всё. Тогда, наверное, все получится. И всё действительно получается, только Антон не чувствует ровным счётом ничего приятного. Никакого удовольствия. Только желание прекратить и просто уснуть. Скользко, противно как-то даже. И в голове вообще ничего воздушно-романтичного. Всё какое-то не такое. Плывущее, косое, и, не смотря даже на недавнюю инициативу, Шастун хочет просто помыться и отключиться. Арсений в нем совершенно не заинтересован. Нахер тогда, спрашивается, надо? Попов наблюдает, как Антон пытается пристроиться поудобнее, чтобы хоть что-то, да получилось, и совершенно бездействует. Даже забавно. Он не мучается, ему не плохо, просто он постепенно разочаровывается в своей затее. В какой-то мере это – месть. Нехер было в шрамы лезть со своими поцелуйчиками. Крупная ладонь ложится на давно нестриженый затылок, тянет вниз, к груди. Антон опускается. Повода выебываться практически нет, да и силёнок на противостояние взрослому мужику у него явно не хватит. В живот упирается всё ещё существующий стояк Арсения. Ага... Ага. Значит не так уж все и плохо. — Не висни, продолжай. Шастун тычется носом в ямку между ключиц. Арсений не пахнет гелем для душа. Он пахнет телом. Именно телом, холодной кожей. Антон внюхивается в неё практически еженочно, и этот запах ему нравится. Арс пахнет не как все. Пахнет не по-человечески, как-то вне того, что можно осознать и понять, повторить. Антон около него чувствует себя не так, как мог бы около любого другого человека. Особое, околонаркотическое состояние, смесь благоговейного страха и желания вмять себя в его тело, чтобы в нем остаться, что-то межсознанное, нереальное, не людское. Арсений – не человек. Шастун обкусывает губы, ковыряясь где-то внутри себя. Всё ещё ничего. Длинные руки не дают никаких преимуществ, если растут из задницы. Арсений проводит подушечками практически холодных пальцев по изгибу поясницы, посылая по телу стайку мурашек, больше похожих на мутантов, зарывающихся в кожу. Шастун выгибается, и кончики пальцев моментально, практически случайно упираются в комочек нервов. О, вот, собственно, и оно. Шастун вздрагивает. Внезапно. Теперь страшно, но попытки снова нащупать простату продолжаются. — Антон, — Арсений дышит над ухом, — мне интересно даже, ты золото пытаешься выковырять? Шастун от стыда прячет всё лицо где-то в груди Арса. Ситуация реально выглядит так? Смущающийся Антон – отдельное искусство, отдельный вид удовольствия, вызывающий некую улыбку, едва касающуюся губ. — Хватит уже, да? — у Шастуна каждый раз садится голос: он начинает пищать. Арсения это забавляет. — Хватит, — подтверждает Попов, укладывая обе руки на тощих бёдрах. Какой, блять, ужас. Ляжки, которые ещё месяц назад были ляжками, теперь спички. Большие пальцы выглаживают полупрозрачную кожу над тонкими полосками синеватых вен. Арсению жаль, что с его Антоном это случилось. Арсению жаль, что он мудак. Арсению жаль, но он ничего не меняет. Арсений – мудак. Антон сел. Волнительно как-то, будто всё в первый раз. Ну, Антош, ты взрослый мальчик, ты можешь. Шастун приподнимается над членом, вдыхает побольше воздуха, наполняя лёгкие до отказа, и рывком зависает. Под бёдрами оказываются руки Арсения, не позволяющие опуститься. — Ты ёбу дал? — синие глаза смотрят как-то даже укоризненно. Антон тушуется, — Ладно ты мне член сломаешь, а себе задницу хочешь рваную? Естественно нет. Почему тогда в корейских комиксах многие..ладно. Антону безбожно пиздят источники. Он мотает головой, опустив глаза. Блять, стыдно. Ни говорить, ни делать, ни даже трахаться нормально он не умеет. За что он вообще существует? Чтобы зачем? — Спокойно, — Арсений отнимает одну его руку от своей груди, сплетает их пальцы, чтобы Шастун мог вцепиться в ладонь, — держись. Пальцы сращивать всяко легче, — Попов придерживает член у основания, — медленно отпускай таз. Медленно, — тембр голоса меняется. Или так кажется только Антону. Кажется, что Арс вводит в гипноз, убивает одним только басом, — медленно, Антош. Арсений не планировал принимать активное участие в наметившихся потрахушках, как ни странно. Антон умеет вынуждать. Он плавно, пошатываясь на полусогнутых ногах, садится. Пытается сесть. Тискает пальцы Попова, снова зависает, дышит через разомкнутые губы. Сложно. Когда Арсений всё делает сам, всё намного проще и понятнее. Лежишь себе, поскуливаешь.. Лишь бы успевать дышать. Дыхание всегда обрывается, тормозит, отстаёт от реальности. — Арс, страшно, — мямлит Шастун, сгибаясь практически пополам, — больно. На кисти ощущаются сухие, прохладные губы. — Тщ-щ, — умиротворённо шипит Арсений, выцеловывая тонкое запястье. Хрупкое. Можно сломать без усилий. Хрустальный мальчик – хрустальные запястья. Так всегда. Перепады из холода в жар, из ненависти к «Антош». Что у него в голове? Антон не думает. Антон растекается по прохладной груди, дыша тяжело, будто уже успел пробежать марафон вдоль залива. Вдыхать буквально больно. И страшно. И странно. Тело обычно самостоятельно справляется с этой своей задачей, но стоит только подумать о ней, как приходится контролировать каждую мышцу, каждую молекулу кислорода в крови. — Арс, — Антон захлебывается жаром, скопившимся где-то внизу живота, и поднимающимся до горла,— А-Арс.. Арсений целует прилипшие ко лбу кудри, отрывая от простыни таз. Из лёгких моментально вылетает всё, что было в них «до». Антон практически пьян. Пьян гадостью, затолкнутой в конфету. Пьян запахом Арсения. Пьян бабочками, болтающимися по всему нутру. Пьян ощущением трения головки о мягкие стенки и комок нервных окончаний. Антон ни черта не понимает. Не может разобраться ни в эмоциях, ни в ощущениях, ни в том, как вернуть себе автоматическую способность гонять воздух по трахеям. Антон не понимает, но почему-то в руках Попова ему спокойно. Пусть он делает с ним всё, что угодно. Пусть хоть выпотрошит и развесит кишки по стенам. Антону будет хорошо, пока он будет ощущать себя рядом с ним. Глупый. Наивный. Несчастный. Сознание проясняется слишком резко. Шастун вскидывает голову. Арсений не двигается, разглядывает полуотключенное лицо. — Живой? — Вроде, — откашливает Антон, кое-как себя отдирая от Попова, садится. Ожил. Ладони тискают впалые бока. — Какой же ты тощий.. — Арсений оглаживает рёбра с неким сожалением. — Принимай таким, как есть, — бросает на выдохе Антон, поднимаясь на присогнутых коленях. — «Как есть» только морг принимает, Антон, — практически безучастно кидает Попов. Шастун его не слушает. И хорошо, что не слушает. Он пытается двигаться, выстраивать хоть какой-то темп, не сбиваться, как советуют в китайских комиксах. Сантиметр вперёд, два назад, и вроде даже что-то в этом есть. Что-то больше ощущения близости и жжения в мышцах. Ноют забивающиеся бёдра. Антон сжимает кулаки, выстанывая устало невнятные слова. Вряд ли что-то связное. Сосед по пролёту делает ремонт, разобрал стену буквально на кирпичи. Гипсокартонная стенка выпускает и выпускает все звуки, снующие между квартирами. Арсению насрать. Пусть слушают. Соседу тоже насрать. Сегодня пятница. Он пьёт. В коротких перерывах между вздохами и стонами Антона слышно, как кряхтят и что-то лепечут дети. Никто не вслушивается. Некогда. Незачем. — По кочкам, по кочкам, по маленьким дорожкам, — звуки выстраиваются в игру, — в ямку – бух! Иронично. Амплитуда при синхронизации с детской болтовнёй кажется очень даже удачной. Антон смеётся, кусая губы, снова опускает и поднимает таз, пытаясь не упасть. Забавно. Арсений тоже может улыбаться.

* * *

— Как тебе брюки? — Антон крутится у зеркала, задрав до груди широченную футболку, чтобы оценить посадку штанов. — Нормальные, — Арс на него уже практически не смотрит. Шастун перед глазами крутится уже почти неделю, никак не выходит из поля зрения, а сегодня ещё и в магазин с ним тащиться пришлось. На дворе апрель. Антону явно нужны новые шмотки, потому что ходить в штанах с начёсом уже невозможно. Ещё немного, и из штанин посыплются цыплята, а мазать Шастуна пантенолом каждый божий день, чтобы он, как лялька в памперсе, не прел, нет ни времени, ни желания. — Под ними, кстати, ничего нет, — подмигивает Антон. Арсений выдыхает, поднимает голову, отрываясь от пролистывания сообщений в телефоне. — Ну ты не расстраивайся, ещё вырастет. Шастун заебал. Похоже, сработали красные трусы, висящие в коридоре. Трахаются они чаще. Стала ли от этого жизнь лучше? Может быть. Но это не точно. Второй месяц такой регулярной поеботы Арсения порядком подзаебал. Антон просёк фишку. Вроде бы хорошо, не совсем тупой, значит, но оставшись без способности держать всё под собственным контролем, Попов остался и без того нестабильного сна и каких-то спокойных выходных, которые были. Не сказать, конечно, что ему не нравятся антоновские поцелуйки, но теперь это больше на домогательство похоже. Шастун лезет практически всегда, как только прижмет, и Арсений чуть не молится, чтобы его подростковые гормончики, блять, поутихли. Дожить бы хоть до конца весны. Ему-то не четырнадцать уже. Антон явно развивается с опозданием. Обычно неконтролируемое желание сношаться уходит лет в пятнадцать, а не появляется к началу семнадцатого года жизни. Шастун всё ещё мается со своей наинелепейшей влюблённостью. Арсений все ещё надеется, что это кончится, пока он не привязался к мальчишке сильнее, чем позволяют собственные рамки. Уже поздно. Домой Шастун возвращается с пакетами, сбрасывает новые ботинки и уносится в комнату. Что-то стал совсем невеселым. Лежит у порога, вздыхает и кашляет, изредка помахивает хвостом, практически не отрывая его от пола, и гуляет теперь только сопровождая Антона. Самому уже неинтересно. Стареет. Уже состарился. У мальчишки завтра день рождения. Арсений пообещал, что побудет с ним, но сегодня ночевать не придёт, потому что дел невпроворот. Весенний завал. Антон так и не вышел на учёбу. Считается, что учится дистанционно, но по факту всё уже куплено, только он об этом не знает и иногда огребает за невыполненную домашку. Не то чтобы очень, но бывает. Это ладно, это хуйня. Друзей нет. Это грустно. Зато есть Арсений, и вроде бы всё вполне себе, в рамках допустимого. Может быть, Антон даже не останется снова один. Может быть.