Крестник

Арсений шагает по пустому коридору к кабинету, который изначально был какой-то подсобкой. Обустроил он его совсем недавно, буквально пару недель назад, когда Шастун уже выявил в нем некоторую слабость к собственным шрамам, и нужно было скрываться от него с комфортом, а не в огромном зале, где даже мысли от голых стен отскакивают эхом. — Эй, ископаемое, — Андра, выпавшая изнеоткуда, толкает бедром, — чё с лицом? — Чего надо тебе? — Арсений изначально знает, что просто так она не подошла бы. Либо ей нужно что-то серьёзное, либо просто хочется доебаться. Чаще доебаться, конечно. Это порода их такая, Поповская. Арс узнает в ней себя: затычка в каждой бочке и заднице, питается жаждой крови и чужого мяса, выпоротого из мягкого бедра вместе с артерией, обожает ебать мозги всему, что находит рядом. Арсений в её возрасте и не такую хуйню вытворял. Как минимум, у него уже была дочь, безопасное существование которой пыталась обеспечить тайком ото всех, в том числе и Арса, Алёна. И правильно делала. Через полгода он уже сел, ещё посидел полгода и к девятнадцати вышел, умудрившись сколотить неплохую финансово-наркотическую подушку, которая и стала спонсором дальнейшей свободы нравов и выборов, даже сейчас кажущихся несведущим людям дикими. — Мы же едем сегодня, да? — Сегодня, да, — кивает Арсений, прикрывая за собой дверь, — Хачу позвони, пусть своих тащит. Рыжая дёргает в воздухе невидимый рычаг. Очень давно хочется кому-то размазать ебало, а то всё как-то банально и скучно: дом, развалины, мамка, и нигде ничего нового нет. Всё однообразно и скучно: дом – тюрьма, развалины – приелись, мамка всё трындит, что от Попова надо бежать. То, что трындит она только в голове, нисколько масштаба проблемы не умаляет. Нужно же как-то развлекаться, правильно? Правильно. Андра видит в этом какой-то смысл.

* * *

— А-арс, ну давай кого-нибудь пристрелим, — ноет Андромеда, агрессивно выстукивая каблуками новых ботфорт трели по бетонным плитам, разбросаным по полу обветшалого здания. Очень, очень хочется, — пожалуйста! — Нет, — Попов шагает к воротам, разбрызгивая лужную жижу: воду, грязь и тонкую плёнку бензина в разноцветных разводах, — В этот раз всё должно обойтись разговором. Раздувать недавно образовавшийся конфликт с Востоком северянам невыгодно. Очевидно, если начнётся новое рубилово, то Север, подмявший недавно под себя и Юг и Запад, не проиграет, но и из воды сухим не выйдет. Терять только собравшихся людей из-за мелких неурядиц с барыгами – глупо. Ну перестреляли северяне их к херам собачьим. Ну с кем не бывает? Арсений ни за что не признает, что его люди не правы. Потому что, как минимум, считает их решение совершенно верным. Обмен углами на территориях согласован не был, да и мелких перекупщиков он на дух не переносит. Мерзкое занятие – толкать наркоту подросткам и без того потерянной молодёжи.   Часто клиентура ограничивается именно ими. Маленькие дозы за небольшие деньги приводят к огромным последствиям, потому что рано или поздно штырить от пары грамм перестаёт. Арсений заламывает пальцы до хруста, шагая вглубь здания. Нужно обговорить всё с владельцем дома и дойти до консенсуса. Терять людей Белый наверняка не хочет. С Русланом отношения никогда не были хорошими, но и нездорового соперничества, как было с Клейман, не наблюдалось. Благополучное соседство без лишних стычек сторонам удавалось неплохо до этой недели. Может, получится возобновить взаимную неприкосновенность. — Ты чё вылупилась? — Попов стучит в тяжёлую дверь, очерченную бетонной аркой. — За пальцами твоими наблюдаю, — Андра хлопает по кабуре инстинктивно, когда слышит над головой шаги. Кто-то разгуливает по второму этажу. — Нахуя? Дверь ещё не открыли. — Красивые. Но были бы ещё красивее во мне, — рыжая подмигивает, облизывается. Сейчас-то что? Дурачится или реально головой тронулась? Им жопами рисковать, головы подставлять под гильотину, а она опять хуйней страдает. Дома – Шастун, на работе – Андра. Малолетние озабоченные шмокодявки. — Предлагаешь мне рвоту у тебя вызвать? — Арсений прижимается плечом к стене, не отходя от двери, — Я и так знаю, чем ты обедала. Обойдусь. — Долго как, — цыкает Андра, пропустив мимо ушей гениальный ответ Попова, переносит вес с правой на левую ногу, — может вышибем? Арсений выдыхает, потирая переносицу под очками. — Чтобы я ещё хоть раз взял тебя с собой, — хмурится, — да никогда. — Ой-ой, — дразнит Андра, пихая его бедром, — Я тебе пригожусь. Арс стучит снова. Хочется решить вопрос мирно, но, похоже, никто не торопится встречать, пусть за дверью и копошатся люди. Суета.. Тракторная подошва нового сапога прилетает в покрытую коррозией нижнюю петлю, тут же разломившуюся чуть ли не пополам. — Поможешь, может? — девчонка вздёргивает бровь, подражая привычке папаши, — Дверь, вообще-то, тяжёлая. — Ёбнутая, — кивает Арсений, стреляя в верхнюю. Теперь здесь им точно не будут рады. Как дубовая досчища держалась на ржавых петельках? Как на подсохших соплях. Потому сейчас она вваливается внутрь, выкорчовывая из косяка засовы замков. — Добрый вечер. Двое, судорожно пытавшиеся открыть дверцу оружейного сейфа, вздрагивают. — Думаю, конструктивной двусторонней беседы не состоится, — Арсений не прячет кольт обратно в кожаный чехол, держит на вытянутой руке, — тогда говорить буду я. Руки за голову, и сели на кресла. Церемониться мне некогда. Конечно. У Шастуна день рождения. Вернуться нужно хотя бы к утру. Руслан поднимает раскрытые руки. — Арсений Сергеич, может всё-таки, договоримся? — пищит секретарша, переминаясь с каблука на каблук, пытаясь нашарить что-то под столешницей. — Поздно, — хихикает Андра, прокручивая пистолет вокруг пальца, — теперь осталось только слушать. Время на переговоры кончилось. Она смотрит на запястье, будто бы там есть часы. Никогда не было. Арсений слышит писк где-то на этаже, практически сразу за ним гвалд быстрых шагов по коридору. Вздыхает. Это надолго. Вызвала охрану, чтобы не говорить с глазу на глаз. Чтобы глаза не выковыряли. — Следи за этими, — Попов шагает за дверь, перезаряжая кольт, — Стреляй не насмерть. Пытать можно. Цель знаешь. Детский восторг в синих глазах под светлыми ресницами неописуем. О, да! Очень, очень в этом месяце хотелось кому-нибудь помотать нервишки, а то всё подозрительно тихо и гладко было. Мечты сбываются. Арсений зажимает кнопку на рации, вшитой в борт пальто. — Включайтесь, — слышит Матвиенко сквозь шум, — поиграем в кошки-мышки.

* * *

Антон выходит из комнаты, намурлыкивая под нос очередную несуразную песенку, засевшую в голове. Сегодня ещё не произошло ничего разительно плохого. Даже странно. Обычно всё с точностью до наоборот: пиздец его находит неожиданно и сразу. Уже, считай, ночь, и до сих пор ничего не произошло. Единственное, Антон вспомнил странный эффект после мятного леденца, но значения этому не придал. Что-то валяется на полу, судорожно скребя когтями паркет. Блять. Что с ним? Судороги сковали всё лохматое тело, прошибая мурашками насквозь. Антон не имеет ни малейшего понятия, что делать. Что он может сделать один? Только упасть на колени рядом и гладить пса по куцым ушам, пытаясь унять боль. Что ещё он может сделать? Позвонить Арсению. Арсению, который не отвечает на звонки. — Арс, Арс! — Антон кричит в телефон, нервно сжимая шерсть на трясущихся лопатках, — Возьми трубку, Попов! Возьми, блять, трубку! Гудки сменяются монотонным голосом автоответчицы: «Абонент временно недоступен, перезвоните позже». Антон опять ничего не ждёт. Труп собаки завёрнут в одеяло Арсения и показательно уложен посреди коридора. Шастун не выходит из комнаты. Апатия настигла быстро и захлестнула с головой. Жалость, тоска и сочувствие, доводящее до тошноты, испарились, оставив после себя только тремор в пальцах и желание исчезнуть из квартиры. Куда он пойдёт? Его никто не ждёт. В целом мире – никто. Среди семи миллиардов человек остался только один синеглазый ублюдок, для которого он представляет собой хоть что-то. Что-то вроде писклявого комара из красной книги: ёбнуть хочется, а нельзя. Никуда Антон не пойдёт. Арсений, в конце концов, не обещал, что вернётся ночью, чтобы вести к ветеринару псину, которая уже старее поповой собаки. Арсений вообще не обещал ничего. Сказал только, что побудет с ним где-то в рамках девятнадцатого апреля. Больше никаких гарантий. Антон устал. Антон так устал, так устал от всего, что происходит вокруг. Розовая тряпка перед глазами рассыпается на куски, буквально в труху. Шикарный подарок ко дню рождения от матушки вселенной – издохшая собака. Что будет дальше? Попов снова не приедет, и Антон опять останется один? Может быть. Да даже наверняка. Ой, видела бы мама.. Да что бы изменилось, если бы она видела? Антон бы просто сидел в соседней комнате и ныл, а когда она заходила проведать его, кричал бы, что взрослый и сам со всем разберётся. Хотя, признаться, минут пять около мамы были бы лучшим подарком. Он соскучился. Очень соскучился. То, что он научился разводить Арсения на секс, не дало желаемого результата. Любимым он себя чувствовать не стал. Вообще ничего не изменилось, кроме того, что Попов иногда целует его в лоб перед сном, и выгоняет реже. Что нужно сделать, чтобы его полюбили? Может, ещё похудеть? Мало ли у Арсения сдвиг на анорексиков. Или, может, сосать научиться нормально? Что сделать? Что, блять, сделать!? Арсений явно не полюбит его за истасканную душёнку, не особо обширный ум и зелёные глазёнки. Пусть он любит хотя бы его тело. Может, начать курить? Будет больше поводов для разговора. Станет ли Арс разговаривать с ним? О чём? Антон мнёт в руках край одеяла. Какое всё бессмысленное и серое. Что-то сдох. Друзей нет. Арсений вроде тут, а вроде нет. В чем смысл? А есть ли он? Был ли? Кто это такой ваш смысл? — Антон, — Шастун отворачивается от окна. Уже совсем светло. Часов одиннадцать, наверное. Долго он провалялся, — спишь? Арсений, видимо, даже внимания на труп в коридоре не обратил, как и на свой пододеяльник, в который он закутан. — Не видишь? — Не вижу. — Ну так проверь зрение, — шипит Шастун. — На кухне подарок твой, — Арсений расстегивает запонки на рукавах, кладёт в карман брюк, — ознакомься. Попов делает вид, что всё в полном порядке, всё так, как должно быть. Он не видел в коридоре мёртвого пса. Он не потратил два часа, чтобы увезти труп из дома, пока Антон копошился в глубинах своего сознания, ища смысл. Он не заплатил охраннику кладбища за молчание. Он не соорудил надгробие из говна и палок, чтобы не потерять могилу. Он не уличил себя в излишней сентиментальности и не вернулся домой, как ни в чем не бывало. Нет, точно нет. Абсолютно точно нет. Шастун отдирается от кровати, шагает умотанно на кухню. Что там? Новая собака? Новый мозг? Новая нервная система? Тело, может быть, новое, не убитое ещё жизнью и нервным истощением? — Мерзость, — сухо комментирует он, сразу вышагивая обратно в коридор, — отвратительная морда. Действительно, наипротивнейшее зрелище. Расплывшаяся по стеклянной колбе рожа Губерниева зависла на тонких нержавеющих прутьях среди прозрачного, вязкого формалина. До макушки от пяток протягивается штифт гадкого ощущения пустоты, образовавшейся только что, будто что-то изнутри вынули. Воздух из тела высосан. Шастун чувствует совершенный вакуум, воцарившийся в черепе, венах, артериях, лёгких, трахеях, даже в пальцах. Он – оболочка. Изношенный уже почти до дыр комбинезон из кожи, мяса и сухожилий. Даже из абсолютной пустоты его тела вытекает желудочный сок, найдя единственный выход через рот. Спасибо, Арс. За что в этот раз? Почему? Неужели нельзя было придумать ничего лучше чьей-то головы в стекле? — Думаю, вторая тебе не нужна, — тень Арсения, снова нарисовавшегося из ниоткуда, надавила сверху тяжёлым пластом. — Мне и первая и в хер не впилась, — Антон отплёвывается, вытирает рукавом рот, разгибая скрюченный позвоночник. — Ты просил голову, — Попов безразлично сверкает бликом лампы в синиеватых зрачках, — ты её получил. — Лучше бы ты в Развалинах сидел, — Антон сплёвывает перемешанную с кислотой слюну, оставшуюся во рту, уходит к себе, ни на секунду не задумываясь о том, что неплохо было бы умыться, — Ты – худшее, что со мной могло случиться. Наверное, и без меня в курсе. — Да, Антон, — выдыхает Арсений, — в курсе. Шастун растягивается поперёк кровати, закидывает голову назад и измученно рычит, закрывая лицо подушкой. — С днем рождения, блять, — тискает наволочку до треска волокон под подушечками пальцев. Антон понимает, что праздновать больше не будет. Ни новый год, ни рождество, ни дни рождения. Ничего больше. Судьба к нему явно повёрнута жопой, и он с каждым разом погружается глубже в прямую кишку, в говне тонет по самые гланды. Попов стучится в косяк костяшками. — Арс, — Антон скидывает с кровати ноги, — Иди нахуй, а. — В чем проблема, Шастун? — А ты не видел? — Видел. — Тогда вопрос очевидно тупой. Тишина, протянувшаяся между ними, давит на уши, на сознание. Попов не проходит дальше порога. Чего вдруг? — Долго будешь гипнотизировать? — Долго. — И опять уйдёшь, только мне станет легче? — Да, — Арсений кивает. Врать, конечно, можно и дальше, но есть ли в этом смысл? Нет. Как и во всём остальном. Он снова уйдёт, как только Антон ему доверится. Так происходит всегда. Каждый ёбаный раз, стоит Шастуну на что-то понадеяться, он эти его детские хотелки разъебёт о железобетонную стену. — Мне легче, — сглатывает Антон, давя желание завыть, — съебывай сейчас. Обидно невыносимо. Буквально до ломоты в стиснутых зубах. Антон устал ждать. Антон устал разочаровываться. Антон устал оправдывать. Антон устал. Арсений знает, что Антон устал. Он сам заебался не меньше. Именно поэтому он выходит и теряется где-то в коридорной темноте. Ненадолго. На Антона сверху падает серая ветровка. — Одевайся, поехали.

* * *

Лужи насквозь пропитывают обувь, носки и стопы. Апрель выдался прохладный и влажный. То снег с дождём, то дождь со снегом, то колкие кристалики льда ближе к ночи, когда лывы в дырах на тротуаре покрываются тонкой коркой. — Да куда мы идём-то? — Антон злится уже не на Арса. Он просто злится, потому что всё не так. Всё не так, как он хочет. Приходится шагать быстрее, не смотря на явное преимущество в длине ног. Шастун даже пропорционально похож на оленёнка: неуклюжее, пусть и худощавое тело, и длиннющие ноги, путающиеся даже между собой. Сегодня привычная манера хвататься за рукав Арсения, когда они куда-то шагают вдвоём, отпала. Антон затолкнул руки поглубже в карманы и вытянул шею в плечи, пытаясь сцепляться с землёй хоть как-то сквозь промерзающие лужи. — Пока прямо. На машине они проехали несколько улиц, а теперь между узко посаженных стен кирпичных домов плетутся невесть куда. Мокро и холодно. — Я простыну, — бубнит Шастун, вытряхивая резким движением ноги из ботинка воду тонкими струйками, — буду долго лежать и сдохну. — Не сдохнешь. Арсений сворачивает за гараж, и Антон всё-таки прицепляется к карману плаща, чтобы не потеряться. Ещё через пару таких поворотов Шастун одёргивает руку, ссутуливаясь, втягивает кисти в рукава. — Не пойду дальше. Я устал. — Не капризничай, — Арсений снова скрывается в узком проходе, — две минуты идти. Не сломаешься. Антон хнычет, бочком обходя снежно-грязные океаны, в которых наверняка ещё и говно кошачье плавало. Или плавает. Почему-то Арс без единого пятнышка, а Шастун уже похож на свина, которого в болоте не дотопили. Судьба-злодейка. — Арс. — Да, Шастун? — Я ногу подвернул. Идти не могу, — Антон наваливается на стену, измазанную известкой, — пойдём до.. Блять! Арсений – сраная тень. Беззвучно подошёл, схватил на руки и зашагал дальше, куда изначально шёл, а чтобы Антон не соскребал тенёты с двухметровых заборов, перекинул его через плечо. У Шастуна жёсткое, костлявое тело. Ребра впиваются во всё, ровно как и колени, трущиеся о живот через расстегнутый плащ. Нужно как-то возвращать мальчишке былой шарм. Поздно Арс, конечно, спохватился, но что осталось, то осталось. Теперь в белой известковой пыли не только Антон, но и новые шмотки Арсения, только, почему-то, это нисколько его не пугает. — Арс, меня тошнит, — Шастун болтается вниз головой, пытаясь крепче обхватить торс Арсения, чтобы не выпасть, — Блевану тебе в тапки. Поставь! Попов встряхивает тушку и поднимается по шаткой лестнице в какую-то непроглядную темень. Антон ощущает хлипкость конструкции чуть ли не его ногами, и плотнее цепляется тощими пальцами в бока. — Наебнёмся же, — Шастун причитает, лицом вжавшись в шуршащую ткань на спине Арса, чтобы не видеть ступенек, — ой, наебнёмся.. Ноги вдруг касаются твёрдой поверхности, и Антон уверенно делает несколько шагов назад. К третьему шагу твердь пропала. Шастун заваливается назад, слышит, как буквально под спиной шуршит трасса и на проводе чирикает замерзший воробей. — Блять! Тело сжимается, готовится к падению и неизбежному превращению в кашеобразную субстанцию из кишков и крови. Как хорошо Арс придумал от него избавиться, он даже сначала и не понял. Молодец. Он и сейчас не понял. Быстро, просто, и дата на могилке будет красивая – день-в-день. Антон ощущает на запястье холодную ладонь, вынуждает себя открыть глаза. Арс держит его. Как же много можно подумать за секунду, когда она последняя, может быть, во всей жизни. — Придурошный, — Попов тянет обратно от края, пока Антон не свалился. Единственное место, где проржавела и отвалилась оградка, специально для такого дебила, как Шастун, чтобы выпасть. Антон снова пытается отшагнуть, чтобы не прижиматься к Арсу, — На месте стой. Шаст фыркает всё еще обиженно, подвигается в сторону, но руку Попова не отпускает. Ногтями вцепился в кисть и стоит, смотрит, ждёт, что дальше будет. — Если ты меня не сбрасывать привёл, то может домой? Мне холодно. Я уже отстудил себе всё, что остывает. — Как быстро ты стал нудным, — Арсений, расстегивает на нем ветровку, снимает с себя плащ и накидывает на тощие плечи, — стонотоло. — Кто? — Нытик. — А, — Шастун кивает. Секунда тишины. Две секунды тишины. Три секунды тишины. — может домой всё-таки? — Нет. — Ладно. — Дай глаза завяжу, — Арсений разматывает шарф. — Ага, чтобы я свалился к хуям собачьим, — отпрыгивает Шастун, вытягивает руки, чтобы не пустить Арса к себе ближе, чем на метр. — Так у тебя меньше шансов уебаться. — Да ну тебя, — Антон толкает плечом, рекошетит в сторону сам. Арсений на ногах явно покрепче стоит, чем он на своих скользких конверсах. Подошвы примерзают к крыше. Шастун смотрит на Арсения. Долго смотрит, ждёт чего-то. Арсений, видимо, тоже ждёт. Чего, интересно. Над головой зажигается и тут же гаснет голубоватый свет, и Антон вздрагивает от внезапного щелчка, оборачивается. Лампочка перегорела. Романтично. — Арс. — Ну? — Поехали домой, а? — Вниз посмотри, — Арс зажимает в зубах незажженную сигарету, хлопает машинально по карману, где раньше зажигалка была. Выложил за ненадобностью. Шастун выдыхает и наконец фокусирует замыленный взгляд на огоньках домов. Вау. Да, Арсений знает, как впечатлить подростка, который тащится по фанфикам рейтинга R и корейской порнушке. Ребёнок – есть ребёнок. Красиво. Пасмурно, и темнеет уже. В туманной дымке рассеиваются чёткие границы серых стен, крыш, и ясного сознания Антона. Плывёт опять, как восьмиклассница, руку которой задел старшак, когда шёл за школу курить. — Красиво. Знает Арсений, что красиво. Для Антона красиво, для девчонки какой-нибудь красиво. Красиво для сентиментальной козявки, если обобщать. По факту ничего особенного. Фонари, окна и сумерки. Ничего, что могло бы хоть как-то выделиться из общей будничной серости. Антон думает, что Арсений романтичный. Антон думает, что всё обязательно будет хорошо. Антон глупый. Антон быстро переключается. Антон снова по самые уши. Дорога домой уже не кажется такой муторной и противно-мокрой, как от него. В квартире теплее, конечно, но Антон все равно замедляет шаг и тормозит Арсения, прижимаясь к плечу, и цепляясь за руку. Он окрылён, и явно совершенно не имеет способностей для простейших мыслительный процессов. Попов обвел мальчишку вокруг пальца быстрее, чем он смог срастить, что «Арсений» и «романтика» – слова, которые рядом стоять априори не могут. Ему просто нужен был способ отвлечь его от смерти собаки. Всё сложилось как нельзя удачно. Арс идёт в душ, чтобы пораньше завалиться спать. Ночное рубилово очевидно вымотало. Пришлось с Андрой таскаться. Сложно. Невыносимо просто. Она, пожалуй, даже превосходит Арсения в желании вскрыть кого-то. Она так развлекается, а Арсений работает. Хобби у неё такое. Неоднозначное. Крайне.

* * *

Шастун наконец снимает трусы с люстры. Как они висели с нового года, так и остались почти до конца апреля болтаться. Арсений перестал обращать на них внимание дня через три, а Антон вообще забыл о их существовании под высоким потолком. Вспоминал только когда падал, запинаясь за свои же ноги, что происходит, конечно, чаще среднего, но не ежедневно. Копчик за это очень благодарен. Он бы снял их раньше, если бы дотягивался. Пришлось задавить в себе жабу и купить швабру, чтобы подцепить. Казалось бы, полезная в хозяйстве вещь. Была. Пару веков назад. В квартире Попова есть умный пылесос, который и моет, и всасывает, и радио включает. Арсений каждый раз, когда его достаёт, ворчит, что железка будет явно поумнее Антона, а на вопрос «Чё это вдруг?» вполне резонно замечает – пылесос не кидается трусами. — Пришёл ваш час, — шепчет Антон, роняя железную лентяйку на пол, — труселя, — берёт за боковые швы, поднимая на уровень своих глаз, — Мы покорим мир и будем править новым светом, который назовём Трусяндией! После нас у власти будут наши дети, а потом их дети, а потом дети их детей, а потом дети детей их детей.. Династия Шастусов будет нерушима! Нам не нужен никто! Только вы и я – истинные правители нашего мира. Никто не смеет нам мешать. Арсений выглядывает из комнаты. — Ты сдурел? — правая бровь сама уползает наверх, саркастично уличая Антона в шизофреническом приступе. — Молчи, смерд, — гремит Шастун, — тебя постигнет наша кара! Кружевные стринги летят в лицо, но перелетают и пикируют на макушку, закрывая лобковой частью, неиронично, лоб. — Ату, мои трусята! Возьмите его в плен! Из тёмных углов коридора и кухни повыскакивали труселя и, перебирая маленькими ножками, засеменили к Арсу. Попов рывком отрывается от кровати, щурится на темноту. — Какие трусы, нахуй.. — Арсений смотрит на спящего под боком Шастуна, трёт глаза, — Спи, блять, Попов. Видимо, подсознание, всё-таки, ловило краем радужки труселя и откладывало куда-то на подкорку. Арсений снова ложится, отворачивается от Шастуна, отодвигается к самому краю кровати. Антон взрослый уже. Пусть сам спит. Попов пустил его к себе сегодня в порядке исключения, только потому, что у него день рождения, внезапно испорченный смертью пушистости, иногда заменявшей Арсения ночью. — Холодно, — Шастун сползает ниже под одеяло, прижимается к лопаткам Арса лбом. Его способность к скоростному замерзанию явно тянет на рекорд. Если бы была такая спортивная дисциплина, хоть где-то, может, Антон стал бы первым. Арсений ловит себя на мысли, что хочется укрыть его под горло и подоткнуть пододеяльник со всех сторон, чтобы не продуло из приоткрытого окна. Эдакий материнский инстинкт Антон в нём выработал за эти полгода. Ужасно. Арс не любит игры в «дочки-матери». Заботиться он не умеет. Знает азы, но не умеет. Глупость какая-то. — Спи, отморозок, — Арсений прижимается к Антону спиной, проверяя на нем наличие одеяла. Что за манера спать нагишом, когда мёрзнешь? — Спокойной ночи, — Шастун тычется вытянутыми в трубочку губами в светлые рваные полосы под лопатками, закидывая половину своего тела на Арса. Тепло. И не одиноко совсем.

* * *

Утром Шастун один. И днём один. И вечером один. Тишина.. Собака не зовёт на улицу, не нужно переплывать километровые лужи за ней, но всё равно как-то грустно, что ли. Антону не хочется выходить за пределы квартиры. Он быстро оттаял вчера, выпил с Арсением на крыше по кофе, нарисовавшемся, видимо, по щелчку волшебных Поповских пальцев, а вовсе не потому, что Арс вызвонил Сержа, чтобы он привез и оставил на крыше. Нужно же было как-то спасать и без того безнадёжный праздник. Свой день рождения Арсений не празднует, никогда не праздновал, и вряд ли когда-то начнёт, но Антон – золотой ребёнок. По крайней мере, был им, пока не переехал к нему на добровольно-принудительной основе. Арс помнит, как отец в детстве подарил словарь Даля. Удобно. Все ребяческие почемучки быстро перестали быть почемучками, потому что появилась всезнающая тяжеленная книга, которая в алфавитном порядке давала все ответы на все вопросы. Арсений хранил её на подоконнике и никуда не убирал. Пока окно казалось слишком высоким, приходилось пользоваться табуреткой, потому что таскать тяжеленный кусок воплощения гранита науки щуплый Сеня тогда ещё не мог. Может, эта книженция – единственное хорошее, полезное, что осталось в памяти от образа отца. Может. Всё-таки, это был лучший подарок из всех возможных на то время. Потом, конечно, Майя очень старалась организовывать для него хоть какой-то праздник, но каждый раз уже подросший Арсений бубнил, что это ему не нужно. Наверное, так и есть. Он не нуждается в лишнем внимании, а придти к Майе, чтобы поесть затяжного печенья с кусочками замороженного сливочного масла он может и в любой другой день. Мог. Сейчас совершенно нет повода отмечать бессмысленные дни, пытаясь ввести в них хоть какие-то отличия от предыдущих будней, чтобы в жизни появились хоть какие-то краски, какие-то особенности. Арсений в них не нуждается. Рутина хоть и тянет в петлю, у него достаточно возможностей глотнуть свежего, пропитанного пиздецом воздуха. А с последнего ноября не захлебнуться однообразием жизни. Антон обеспечил ему разнообразный досуг. — Арс, — Шастун звонит ему скорее от скуки, чем по делу. — Быстрей говори, я занят, — Попов, судя по звуку, вытирает тонкий пласт стали о шероховатую поверхность. — Может сходим ещё на ту крышу, когда ты вернёшься? — Знаешь, где карта лежит? — Арсений зажимает кому-то рот, чтобы крики стали глуше. Раздражают, — Знаешь, — отвечает сам себе ещё до того, как Антон успевает даже бякнуть, — Вот и займи себя чем-нибудь. — Я не хочу так. Хочу с тобой. Капризный ребёнок. — Я работаю, Шастун, — нечто с той стороны трубки бьётся о чье-то тело, похоже, дробя кости. — Арс, погоди, я.. Гудки. Арсений сбросил и продолжил уничтожать чьё-то ещё живое тело. — Хватит, блять! — мужчина бьётся в конвульсиях, как в припадке, напрочь забыв о том, что и руки, и ноги связаны, — Сука, а-а! — Проси, проси, — Андра вцепляется в коротко стриженную чёлку, впиваясь в лоб острыми концами сделанных с утра стилетов, оттягивает голову назад, — прощения проси. Осквернять чужую землю ох как не хорошо. Она насквозь пропитана сарказмом и желанием снять с несчастного идиота скальп. Тонкие ногти раскарапывают светлую кожу и впиваются в царапины, выдавливая капли крови. Мощно. Андромеда, наверное, специально выбрала эту форму, чтобы удобнее было выковыривать глаза. — Ебал я эту вашу землю! — горланит мужчина, подтаскивая разбитую в кости ногу ближе к себе, — И в хуй она мне не впилась! — Отличная идея, — Арсений облизывает губы, уже по привычке собираясь перекатить сигарету от одного уголка к другому. Сигареты во рту нет, — Воплотим, не беспокойся.

* * *

В пригородном лесу земля отличная, колючая, усыпанная иглами сосен и каких-то захудалых ёлок, но чтобы впивались, лучше, конечно, стальные, тонкие, почти как бисерные. — Насыпай, насыпай, — подначивает Арсений, прислонившись спиной к обугленному стволу. Его в какой-то мере забавляет негодование на лице мужичка, который решил нассать на шпанёнка из Развалюхи «по приколу» с полной уверенностью, что ничего ему за это не будет. Будет. Очень даже будет. Попов всегда защищал и всегда будет защищать Руины и их обитателей. Принцип у него такой. Он не придерживается мнения, что Развалина практически святая, но это место, как и люди, имеют значение и для него, и для других. Арсений душу вынет из любого, кто нарушает мнимое спокойствие, а учитывая недавний конфликт со всеми сторонами, включая восток, желание исключить разрозненность между своими людьми укоренилось чётче обычного. — Что происходит-то? — мужчина в бессмысленной попытке вырываться доламывает бедренную кость. Между крон сосен повисает вопль, зависает где-то в ветках. — Землю ебать будешь, — смеётся Андра, катая во рту зубочистку. Ей нравится наблюдать. Очень. Садистка. Чужая боль практически всегда становится причиной её детского восторга. Эмпатия Кьяре не была свойственна никогда. Детство у неё было явно радужнее Арсеньевского, но сыграли его гены и нелёгкая легкая ебанца. Мать её никуда не сдавала, но и сверх-чувств, нежности и типичных для многих семей «уси-пуси» никогда не было. Алёна регулярно напоминала, что её отец, откровенно говоря, говно, а оттуда даже ребёнку совсем не трудно было догадаться, что Кьяра – симметричное ему создание. Узнать свое конкретное происхождение было крайне интересно, и дико сложно: мать молчала, как рыба, утопленная в стакане, поэтому удалось вникнуть только на двенадцатом году жизни. Тогда она и пришла к Попову, придумала себе новое имя, и стала систематически из квартирного ребёнка превращаться в уличного. Не сказать, что Арсений был рад встрече или испытал маломальский восторг, увидев худосочное рыжее пятно, вертевшееся около Хача с распросами «зачем тебе хвостик, если ты – мальчик?» Кьяра – его порождение, почти точная копия, абсолютный клон, готовый ко всему, лишь бы не оставаться возле нудной матери, но не дочь, не его ребёнок. Просто что-то, что получилось из-за какой-то глупости. — Вы чё, сдурели тут все? Белый узнает – раскатает вас всех по стенке! — Так ты под Белым ходишь? — Андра облизывает губы, косится на Арсения, увлекшегося чирканьем зажигалки, изъятой из кармана пиджака. — Занятно, — кивает он, захлопывая посеребрёную верхнюю крышку, — Сам начнёшь или тебе помочь? Мужичок дёргает строительные стяжки, затянутые под костями запястий, когда руки широкоплечего бугая толкают его на толстый слой хвои, к вырытой ямке с иглами. — Что начну? — шипит, отрывая голову от колючек. — Землю ебать, — Арсений улыбается криво, кивая на извивающееся тело многозначительно, чтобы, очевидно, помогли.

* * *

Антон встречает Попова, когда уже темнеет, после привычных щелчков в восьми замках. — Привет. — Ложись спать, — Арсений скидывает туфли, отодвигает ногой к стене, чтобы не запинаться. — Я думал, мы можем куда-нибудь, — Шастун шагает навстречу, раскидывая руки, чтобы опять прилипнуть и обнять, но Арс шагает в сторону, проходит мимо, — схо.. Куда ты? — В душ, — Арсений бросает пальто около двери, закрывает дверь ванной на щеколду. Судя по всему, сейчас его трогать – себе дороже, но Антон об этом не думает. Он считает себя бессмертным, видимо, потому что вместо того, чтобы послушаться и уйти спать, заползает на кровать Попова, ждёт его. Объясните кто-нибудь мальчику, что если его один раз сводили на крышу – это ещё не повод потерять последние мозги от новой волны тревожных слонов в животе. Арсений устал. Горячие струи стекают по затылку к позвоночнику, кожа краснеет, нагревается, расслабляются мышцы. Попов снова чувствует, что ещё не совсем ссухарился. Тело болит. Не новое ощущение, но жить с ним неприятно. Вообще, объективно, жизнь – штука неприятная. Арсений эту фишку просёк с детства, но на практике это знание оказалось не особо применимо. Попов замотнул на бёдрах полотенце, шагнул за бортик ванны. Фена нет. Бритв нет. Только триммер. Он убрал из дома практически всё, чем хотя бы гипотетически можно наносить себе вред: все ножи, все таблетки, кроме одной пластинки цитромона, на случай, если совсем невыносимо будет трещать голова, лезвия, фен, спички, зажигалки... Антон мог бы добраться до всего, а Арсению нужно, чтобы он жил. Попов растекается по покрывалу, повалившись лицом вниз на подушки. Антон забирается на спину, прижимается внутренними сторонами голеней к бёдрам Арса. Попов устал. Хочет тишины. Такого удовольствия, как в юности, вопли и мольбы уже не приносят. Сегодня показалось, что всё больше вымораживают и подгоняют желание прострелить черепушку поскорей, чтобы не искать кнопки регулировки звука. Голова раскалывается. — Арс, — пальцами очерчивает уже по памяти линии шрамов, — А-арс, ну поговори со мной. — Шастун, отстань, — Арсений откладывает телефон, принесённый с верхней грани коридорный тумбы, чтобы глянуть на время, опускает на подушку голову. — Ну Арс, — Антон мнет плечи, большими пальцами трёт, надавливая, дельтовидные мышцы у шеи, — Я соскучился. — Слезь, слон, — Попов переворачивается на бок и скидывает с себя Антона, острым копчиком впивавшегося в поясницу, снова перекатывается на живот, выдавливает из лёгких воздух, — Дай мозгам покой. Антон слон. Антон слон? Видимо, Антон слон. Значит предположение было верно, он толстый. Нужно ещё похудеть. Стать костями, обтянутыми кожей. Тогда же должно что-то измениться? Арсений будет обращать на него внимание? Арсений будет ходить с ним на прогулки? Будет раньше возвращаться домой? Будет любить его? Будет? Будет? Точно будет? Нет, не будет.

* * *

Антон вытекает на улицу с утра, идёт на плановый осмотр сосочных проколов. Записался, потому что до сих пор побаливают. Должны уже заживать, а по факту всё плохо, потому что нехер таскать бельё в кружавчик и пропускать обработки. Может, придётся сису ампутировать теперь из-за его безолаберности. Чего вообще его тогда дёрнуло соски колоть? Дурной. Он почти весь день был какой-то обдолбаный, после того, как встретил пацана из параллели с шуршащей фамилией. И шуршащим фантиком с мятно-травяным леденцом внутри. Странно. Но интересно. — Шаст! — лёгок на помине. Из-за угла появляется ссутуленая фигура в серой куртке, предлагая отбить кулачок, — салам-пополам, братка. — Привет, — Антон здоровается сдержанно, улыбаясь уголками губ на кошачий манер, превращается в смайлик, — давно не видел тебя. — Да вообще, — ухмыляется шуршащий, вкладывая в ещё даже тёплую руку пару конфеток. Обычно к этой части дороги Антон промерзает до костей, но сегодня тепло. Двадцатые числа апреля почему-то в этом году оказались холодными. Снег сошёл, но лужи не высохли, и Шастун длинными ногами тонет в них, если не успевает переступить. — Кстати, только сегодня о них думал, — Шастун сразу прячет за щеку леденец, — что в них? — Мята, — подмигивает шуршун, прячет руки в карманы и шагает дальше, куда изначально и планировал дойти, — Ещё захочешь – звякни, — он качнул кулаком с растопыренными мизинцем и большим пальцем у уха, изображая телефон. Антон обнаружил с обратной стороны номер, нацарапаный синей ручкой поверх зелёной надписи «Мятная Сказка», припрятал в нагрудный карман. Что, блять, за конфеты такие лимитированные? Зрачки расплываются до середины радужки почти сразу. Влажный воздух распирает лёгкие, холодит язык. Зачем Антон тут? Гулял, наверное. Домой пора.

* * *

— Арсений Сергеевич! — чей-то громкий голос ударяется в затылок, — Стойте! Попов оборачивается, выгибая бровь. — Позов, — Арсений кивает своим мыслям, — слушаю тебя. — Что с Антоном? Где он? Почему его нет в школе? — шквал вопросов буквально оглушает, — Он жив? Из-за чего вы уволились? Что произошло? — Закончил? — Арс хмурится, поправляя на носу прозрачную оправу, — Отлично. Он дома. Остальное тебя не касается. Попов разворачивается и уходит. Он занят. Дел до фени. Ничерта он не успевает. Ему нужно ехать. — Касается, — Позов морщит нос, — Мы друзья. Дима вызнал, что Попов – вовсе не учитель литературы. Теперь он имеет смутное представление, что Арсений, возможно, даже убил Антона после того инцидента со жвачкой. Поз так ничего и не понял. — Мне тебя убить что ли? — утомлённо вздыхает Арс, чиркая старой зажигалкой. Конец пересохшего фитиля не зажигается. Кончился бензин. — Да хоть расчлени, — фыркает Дима, ссутуливаясь. На самом деле ему страшно, конечно, но хочется хоть что-то понять. Шастун не берет трубку, не отвечает на сообщения, даже не появляется около старого дома. Он важен. Он нужен. Позов волнуется, — Мы и Крым и Рим прошли. Друзья – есть друзья. Вы, конечно, не поймёте этого. У таких бывают друзья вообще? Хороший вопрос. У каких «таких»? Наверное, бывают. У Арсения была Майя, дальше неё он и не думал никогда. В детстве хватало, а потом, может, он был бы и рад, если бы был сам по себе, один. Меньше было бы проблем. И Шастуна бы около него не было. И никаких заморочек бы не было. — Нет, — прокашливается Попов, поправляя воротник рубашки, садится в машину, — Если он не отвечает, значит не очень ты ему нужен, — дверь закрывается, и Вранглер уезжает, теряясь за поворотом.

* * *

— Арс, слушай, давай заведём ребёнка? Шастун ебу дал? Арсений вешает мокрый плащ на спинку стула, зачем-то стоящего в коридоре. Антон доставал трусы? Давненько, видимо. Кожаная седушка уже пылью покрылась. Тонким-тонким слоем. — Ты за собой трусы стирать никак не научишься, о чем речь? — Чё это? — возмущается Антон, прислоняясь к стене плечом, — всё я умею. Укоренилась привычка встречать Арсения, едва высовываясь из комнаты, так, чтобы спрятаться, если что. — Дети не бабочками срут, Шастун, — Арс раскатывает рукава. — Не ебёт, — Антон покачивается, схватившись за верхнюю грань полого прямоугольника, образованного дверным косяком. — Попрыгай – отойдёт, — Арс расстегивает верхние пуговицы рубашки у горла, косясь на зеркало. Он терпеть не может, когда одежда передавливает, но эта рубаха смотрится, говоря откровенно, уёбищно с расстегнутым воротом. Пришлось идти на уступки приличному внешнему виду. — НЕ ебёт, — выделяет Антон, шагая за Арсом в ванную, зависает на пороге, виснет на двери. — Не заморачивайся, — Арсений брызгает в лицо холодной водой, нагнувшись над раковиной, — просто прыгай, — слизывает с губ капли. — Арс, может мы сегодня, — Шастун прижимается к влажной от пота рубашке, целует лопатку, — ну... — Нет, — Арсений размыкает руки на своей груди, выпихивает Антона из ванной, — Мы настолько часто трахаемся, что я скоро перестану тебя узнавать в вертикальном положении, — закрывает дверь. Вода шуршит. Глубокая ночь. Самое время спать, пролистывая каналы с возможными снами, но Арсению не спится, ровно как и Антону, затекающему на его кровать. — Ты опять припёрся? — На кухне что-то делает «ъе-ъе-еъ», — Шастун прижимается к нагретому боку Арсения. Сердце колотится бешено под самым горлом, полусухой язык прилипает к нёбу, — Дух нашего регулярного секса, наверное. Антону кажется, что они должны трахаться если не несколько раз в день, то хотя бы ежедневно. Арсению уже не девятнадцать. Он не выдерживает. Вообще его организм в увесистом ахуе, потому что секс это who? Почему вообще now? Что за внезапная эрекция ежеразово? Шастун что-то подсыпает ему в кофе? Странно. — Призрак твоей успеваемости, — Арс отлепляет Антона от себя, сдвигается к краю, — Отъебись. Дай поспать. — У меня голова болит, — Антон бубнит заторможенно, глотая буквы, подползает и тычется в шею лбом, обхватывая предплечье прохладным пальцами, — такое громкое всё.. Арсений выдыхает, напрягая гортань. Рычит, закрывает глаза. Хоть бы раз, блять, без всякой херни поспать. Вдруг в голове сходится: и сердце бьётся, и на месте Шастун стоять спокойно не может, держится за все статичностоящие предметы, и звуки громкими кажутся, и галюны. Он под чем-то. Он хватает Антона за подбородок, включает фонарик и светит в глаза. Зрачки из огромных чёрных дыр до привычного размера не сужаются. Шастун дёргается, жмурится и пытается отодвинуться, но Арсений придавливает бедром. — Ты чё делаешь? — Антон втыкается носом в подушки, прячась от резкого блика, теперь маячащего даже под закрытыми веками. — Спокойно лежи, — Попов разворачивает снова, — Что принимал? —  заглядывает под нижнее веко, анализирует на предмет анемии, — сколько? — Ну полр...полпервого, наверное, — Антон запинается, путает буквы, пытается выползти, — Арс, ты чего? — Что ты, блять, курил? — Арсений буквально залазит в зубы, отодвигая верхнюю губу. Вряд ли Антон бы догадался почистить зубы, если бы что-то скурил. Жёлтого налёта нет. И запаха нет, — Нюхал? Лизал? Чем обдолбался? — он почти трясёт, сжимая щёки мальчишки пальцами с обеих сторон. — Да ничем! — Антон закрывает лицо руками, усилием переворачивается на бок, прячась в одеяле, — Ничем, ничем! Больно, пусти! Арсений хватает за кудрявую чёлку, вытягивает голову из пододеяльника. — Говори, Шастун, — взгляд впивается в мозг буром, вьёт верёвки из нервов, — что, где, когда и с кем. — Ай, — Антон хватается за руку Попова, чтобы не вырвать кучеряшки с корнями, — Ну ни с кем, ничего, Арс! — Врёшь, — Арсений висит над ним, расставив колени по обеим сторонам тощего тела, — Говори. Шастун вжимается в матрас, прячется в подушки и чуть ли не ревёт. Напугался. — Я не помню, — он прижимает ладони ко влажным глазам, — ничего не помню! Не хочется выдавать единственного, возможно, оставшегося хорошего знакомого, даже если он и кормит Антона наркотой. Арсений вжимает Антона в серые наволочки, разведя его руки над головой. — Не смей больше закачивать в себя эту хуйню, — он разделяет каждое слово, шипит, цедя сквозь зубы, — Ни жрать, ни курить, ни выпивать, ни колоть – что бы ты, придурок, до этого не делал – больше чтобы ни разу. Арсений ждёт, буравя в огромных шастуновских зрачках дыры. — Ясно?! — Да! — вздрагивает Шастун, подскакивая на простыни, — Ясно, ясно! — Значит всё ты помнишь, — Арсений тянется к горлу, но пальцы сжиматься отказываются. Он знает, что нельзя. Нельзя. Не трогай. Не ты рожал, не тебе убивать. А если немножко, только для профилактики? Не насмерть, так, чуть-чуть. Нет. Нельзя. — Ушёл нахер, пока я кожу с тебя не снял, — Попов падает на бок, отворачивается и до мочек ушей натягивает одеяло. — Но там страшно, — пищит Шастун, — Мне что-то видится.. Я... Арс, можно я останусь? — тишина. В уши только набатом ебашит собственное сердце, — Пожалуйста?.. — Арсений игнорирует, — Пожалуйста, Арс, — Антон прижимается к взмокшей спине. — Щас как переебу, — шипит Арсений, занося над ним руку, — уйди, убью. Антон аккуратно сцепляет руки у него на груди, успев подлезть под боком, жмётся холодной тушкой к позвоночнику аккуратно, будто бы горячий Арс его не почувствует. — Я ти, — выдыхает, едва шевеля губами, — хонько. — Спи, — выдыхает Арсений, закидывая край одеяла на мальчишку. Замёрзнет ещё.

* * *

Попов просыпается. Суббота. Это ещё не значит, что он не умотает работать, но, во всяком случае, не с самого утра. А может и с самого. Антон так и продрых, не сдвинувшись ни на миллиметр. Обычно сон сопровождается танцами по кровати, скидыванием подушек и себя на пол, а тут вдруг заснул с концами. Он дышит вообще? Арсений нащупывает на запястье венку, в ней где-то улавливает пульс. Раз спит – пусть спит. Арс успеет съебаться, пока он не прочухался. — Я люблю тебя, — шуршит из-за спины. — А я тебя – нет, — Попов нащупывает на тумбе очки. По сути, они и не нужны ему, но появилась какая-то нездоровая привычка их таскать. Не хуже, конечно, чем привычка к Шастуну, но тоже раздражает. Рано или поздно Арсений дойдёт до крайней меры – выбросит их. А Антона так не выбросить. Жаль. Было бы легче. — У нас обоих вкус – говнище, — зевает Шастун, растягиваясь за пределы кровати. Арсений заглядывает в шкаф, достаёт полотенце. Нужно снова залезть под кипяток, ошпариться, проснуться, заглотить кофе и уехать, пока не захотелось придушить Антона снова. Шастуна морозит, поэтому он из-под одеяла не вылазит, только плотнее закутывается. — Я тут подумал.. Тебе сколько лет вообще? Однажды Арсений ответил на этот вопрос. К чему это привело? Ни к чему. Отвечал, конечно на «отъебись», но это уже другой разговор. — Сколько дашь? — Ну, раза три за день могу, — смеётся Антон, откидывая с глаз чёлку назад. — Пошел нахуй, — Арсений уходит в коридор. — Ты-то? — Да, блять, я-то! Попов стоит под кипятком, пьёт кофе, одевается, показывается Антону уже по привычке, чтобы не названивал потом с вопросами где он, кто он, почему и когда вернётся. — Я уехал. Буду ночью, — глянул на часы на запястье, — не жди и ложись спать. В своей, – выделил, — комнате. На своих подушках. В своей кровати. — Так бы и сказал, что к шаромыгам своим едешь, — насупился Шастун. — По шаромыгам здесь только ты, — Арсений накинул плащ на плечи. Дождь идёт. Мокнуть не хочется. Андра, конечно, тоже относится к разряду шаромыг, но думать о ней с утра... Нет, не стоит. Точно не стоит. — Вот мы и дожили до этого момента, — Антон вскинул руки к потолку, — Ты признал, что ты – шаромыга. — Господи, пошли терпения, — вздыхает Попов, закрывая за собой дверь. День обещает быть насыщенным.