Крестник

Шастун разглядывает потолок. Белый, матовый, словом – обычный, но почему-то по нему плавают разводы. Или перед глазами у Антона плавают разводы. Или Антон разводит себя на разводы, разводящиеся где-то в сознании. Всё плавает, растекается, скукоживается до хруста в сетчатке и растягивается настолько, что Антону кажется, он – индюк, и видит всё на двести семьдесят градусов. Голова болит жутко, барабанные перепонки на грани истечения срока службы. Кажется, что они сейчас порвутся под тяжестью давящего на уши звона и треска. Тяжело. Дышать тяжело. Думать тяжело. Воспринимать тяжело. Хочется хоть Что-то обнять. Шастун несколько раз причмокивает губами, интуитивно подзывая собаку, но вместо грохота грузных лап и стука отросших когтей по ламинату слышит только приевшееся тиканье часов на кухне. Они всегда так громко долбили? Точно, Что-то же нет. Антон так и не понял, что случилось, но отлично помнит, как лёгкие перестали работать и кончились судороги. Шастун тискает подушки, прижимает одну коленями к животу. Грустно. Если бы дома был Арсений, Антон бы его ручонками обхватил, сзади прижался и повис, как мартышонок на мамке-мартышке. Было бы хорошо. Было бы хорошо, если бы Арс разрешал так делать, а не уходил на весь день и полночи из дома, чтобы его не видеть. Арсений вечером не возвращается. И утром тоже. Антон названивает, но трубку поднимает либо никто, либо Андра, тут же орущая фальцетом в динамик «Пошёл нахуй, некогда ему», и швыряющая телефон на стол. Арсений работает. Шастун начинает понимать, что пока во рту оставалось «мятное» послевкусие карамельки, было веселее. Было, но явно не из-за того, что Антон сладкое не жрёт совсем. Хотел бы – мог торты руками наворачивать, но ни тогда, ни сейчас он их жрать не будет. Как минимум потому, что вскрылось, он – слон. Антон запихивает в рот конфету, прячет фантик глубже в карман, и тут же, когда во рту появляется привкус травищи, его догоняет стыд. Он вчера Арсению пообещал, что никогда-никогда не будет вкачивать в себя наркоту. Да, наконец-то дошло, что штырит не от весёлой мяты и не запаха жженого сахара с ментоловыми нотками. Так же быстро, как появилось, ощущение какой-никакой вины растворилось вместе с последними кристалликами зеленоватой карамели. Душно. Воды, воды... Стакан. Где стакан? Ноги чуть ли не сами собой сгибаются, пока он доползает до кухни, держась за стены. Антон повисает на посудной решётке внутри шкафа, тянется за прозрачно-синим бокалом в са-а-амый дальний угол. Принципиально нужен именно он. Идея фикс. Антон достаёт стакан и роняет нахуй всю полку, приторможенно успевая прикрыться руками, чтобы тарелки не разбивались о буквально торчащие из тела кости. Чашки, бокалы, тарелки падают и бьются об пол, разлетаясь на осколки. Тонкие стеклянные лезвия втыкаются в ноги, отлетая друг от друга и в голени, и в стопы, и в бедра, прикрытые одной только футболкой, спизженной из шкафа Попова. Какие они все скучные у него. Что не чёрная, то серая, что не серая, то белая, что не белая, то чёрная. Круг замыкается. Вот когда Антон с мамой жил, у него были и с креветками, и с круглыми жёлтыми рожами-смайлами, и с чихуёй в панаме, и даже с мышами, точащими куски сыра на треугольники с дырками. Как быстро мысли в голове нарезают круги, сплошной строкой без пробелов и запятых проносясь перед радужками глаз. Шастун вытаскивает из кожи кусок окровавленной белой керамики, зажимает щель, образовавшуюся в мясе. Кровь тёплая. Стекает по ладони, капает на пол, уплывает по осколкам. Давление поднялось. Кусок не один. У Антона кружится голова. Приходится находить опору, держась за тумбу. Боль ощущается глухо, притуплённо, как сквозь сон. Хочется сесть, лечь, зависнуть где-то вне вертикали. Нельзя. Арсений его найдёт, поймёт, что он снова под травушкой, и тогда единственным вариантом останется только умереть на месте. Он явно не одобрит расширенные зрачки и повышенную температуру, ровно как и осколки, торчащие из икр. Антон теряет равновесие, вцепляется в столешницу до побеления костяшек. Стол отъезжает, и Шастун ныряет в битую посуду. В поясницу, бёдра, ягодицы втыкаются куски стёкол и керамики. Боль тупая, как и Антон. Порезы изнутри жжёт. Кажется, что на голое мясо долго-долго-долго льётся кипяток, затекает в вены и циркулирует по телу. Шастун не столько чувствует, сколько додумывает, но легче от этого не становится. Он уже понимает, что не встанет сам. Арсений, если вдруг всё-таки вернётся домой, наверняка воскресит, залечит раны, и убьёт снова. Помогите. Пожалуйста. Больно. Антон отползает с осколков под стол, чтобы Попов его не нашёл, а если и нашёл, то не сразу. Он уже не различает ни границ комнаты, ни количества стеклышек внутри тела, ни ножек стола, поэтому стол гремит рядом, чудом не придавливая тощее тело. Шастун не на это рассчитывал, заглатывая вторую конфету. Хотелось просто случайного ощущения счастья, какой-то лёгкости, равновесия. Антон не осознаёт, что накроет к вечеру ещё жёстче, чем вчера: звуки снова ударят в голову, снова пробьёт на дрожь, снова будут видеться чьи-то клыкастые рожи в тени шкафов и стульев. Судя по всему, эффект предыдущего леденца рассосался не полностью, и измождённый организм сдал. И нервы сдали. Антон теряет сознание, прижимаясь колючей спиной к барному стулу. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста.. Кажется, что между лопаток кусает комар или какой-то овод, паут, муха. Антон открывает глаза, скрипя веками. Арсений вытаскивает из спины осколки один за другим, скидывает в прозрачный пакет из-под чего-то сладкого, судя по запаху. Шастун видит краем глаза его лицо: безэмоциональное, спокойное, будто ему вообще насрать, что произошло. И хорошо. Может при таком раскладе Антон останется живым. — Привет, — мямлет Шастун, ворочая пересохшим языком за потрескавшимися губами. Попов молчит. Игнорирует. — Привет, Арс. Или не слышит? — Арс? Или..Антона не слышно? — Арс! — Антон сквозь ломоту в суставах приподнимается на локтях, тянется к колену Арсения трясущейся ладошкой. — Да заткнись ты нахуй, — Попов давит на его затылок, вжимает в матрас. Нет, он не спокоен. Нихуя не спокоен. Антон видит, как двигаются желваки, как радужка опять под слоем жидкого азота покрывается коркой непробиваемого льда. Арсений не позволяет себе ударить Шастуна за очередную глупость. Он просто сдохнет, если с ним сделать ещё хоть что-то. Попов уже успел найти фантик в нагрудном кармане ветровки. Додумать, что в нем было завёрнуто, труда не составило, как и обнаружить тело среди битой посуды на кухонном полу после очередной минутной тишины с примесью гудения холодильника на вопрос «Шастун, ты дома?». Арс за прошедшие полгода свыкся с желанием расчленить мальчишку по вечерам, но Антон, видимо, расценивает натянутую снисходительность как призыв к новой хуйне. Спокойно он жить не может. Принцип у него такой: не творишь хуйни, значит не живёшь. Рука висит над поясницей, пальцы уже сцепились на очередном осколке, но вверх не тянут. Арсений понимает, что если начнёт сейчас делать хоть что-то, то раскроит Шастуну спину от копчика до черепа, кожу снимет и на двери от крови обтекать повесит. Он неимеоверно зол. — Арс, я.. — Закрой, блять, рот, — Арсений вдавливает его лицо в подушку, едва удерживаясь, чтобы не задушить совсем, — Просто заткнись. Сложно? — Н-нет, — бормочет Антон, когда ладонь с затылка пропадает. Теперь можно снова дышать. — Вот и молчи, — рычит Попов, почти выдёргивая кусок стекла из мяса. Антон взвизгивает, кусает наволочку. Пока Арс молчал, Шастун успел подумать, что умер. Лучше бы так и было. Скоро в коже не остаётся осколков – Арсений пинцетом вынимает последний, кидает в пакет, завязывает и уходит из комнаты вместе с ним. — Арс, прости, — Шастун отдирает себя от пододеяльника, поднимаясь на трясущихся руках, — Я глупый. Я дурак. Я никогда больше не.. — Ты больше не выходишь из дома, — отсекает Арсений, не оглядываясь, — никуда. Ясно? — Подожди, я.. — Шастун сползает с кровати, шипит – изрезанные стопы болят. И изрезанные икры. И бедра. И спина. — Никуда не выходишь, ни с кем не встречаешься, никому не звонишь и не пишешь, — будто бы раньше у Антона был хоть какой-то шанс на общение, — Сидишь дома и учишься, готовишься к экзаменам. Только, сука, один не сдашь – на твоих же красных трусах вздёрну в коридоре. Ни одному проверяющему не заплачу. Как напишешь – так и напишешь. Если не поступишь – останешься в школе. Спишь только в своей комнате и ложишься не позже одиннадцати, — потемневшие синие глаза впились в удивлённо вытянувшееся лицо, — Раз и навсегда запомни: я – твой опекун. Не помощник, не любовник, не друг матери. Ты мне никто, ровно как и я тебе. Моя задача – сохранить тебя живым. Остальное меня не ебёт. Ясно? Шастун сглатывает, опираясь на изголовье кровати. — Выкинешь ещё какую-то хуйню – прицеплю к батарее. По квартире на поводке ходить будешь. Арсений может. Арсений может, поэтому Антон опускает голову и кивает, проглатывая вязкую слюну. Какой же он, блять, дурак. Только всё начало налаживаться, в жизни какой-то смысл появился, и тут он всё испортил. Конфетой, блять! Стоило догадаться, что терпению Попова рано или поздно придёт конец. Он предупреждал. Арс думает, что с самого начала нужно было сделать всё именно так. Нельзя было дать мальчишке привязаться к себе, ровно как и себе привязаться к мальчишке. Он думал, всё будет проще. Проще было бы жить во взаимной ненависти или хотя бы антипатии: никакой любви Шастуна к нему, никакого тепла его к пиздюку, способному только на нервы действовать. Арсений надеялся, что Антон будет удобным, беспроблемным, тихим и мирным гавриком, которого днем не видно, потому что учится усердно, а ночью, как все приличные люди, спит, но он, блять, само воплощение всего, что можно назвать пиздецом. Днём хуйня и ночью хуйня. Нескончаемый поток глупостей, вытекающий из любого его действия. Арсений жалеет, что познакомился когда-то с Майей. Арсений жалеет, что Антон – именно её сын. Арсений жалеет, что Антон вообще родился. Арсений жалеет, что успел к нему прикипеть. Арсений жалеет, что не ненавидит его. Арсений жалеет, что не может убить его. Арсений жалеет, что Антон вообще жив. Антон вымораживает одним только существованием, потому что оно всецело состоит из какой-то дури и глупостей, вечных проёбов и несчастных случаев.

* * *

— Доброе утро, — Антон переступает порог кухни, держась за косяк. Невыносимо сильно болит всё: и стопы, и бедра, и спина, и бока. Сегодня Шастун плохо спал. Он мёрз, никак не мог приткнуться куда-то, чтобы заснуть, всю ночь кошмарили какие-то громкие звуки, отдающие в мозжечок. — Ешь и пиздуй делать уроки, — Арсений отпивает кофе, не глядя на Антона. Надоел до противного. Шастун падает за стол, прижимается к спинке стула и шипит. Блять. Порезы. Арсений даже не намазал ничем, кроме антисептика. Если раньше из того, чем можно обрабатывать раны был только бренди, то сейчас, специально для Шастуна есть и перекись, и спирт, и какая-то пшикалка с перечёркнутой бактерией. Нельзя исключить, что заживляющего ничего нет, но это вряд ли. Антон же регулярно калечится. Должно быть хоть что-то. В тарелке молоко, хлопья, бутерброд с каким-то сыром, яблоко порезано буквально на столе. Мама ворчала, когда Антон так делал: стол портится, царапины, порезы, да ещё и грязный может быть, а Арсению насрать и на целостность столешницы, и на грязь, ибо её нет точно. Ей неоткуда взяться. За столом никто не ел. — Чё за хлеб? — М? — Арсений оторвался от СМС, брякнувшей в телефоне, поднял брови. — Марка какая? — Называется, — Арсений прищурился, разглядывая целофановую упаковку батона, — «Жри и не выёбывайся». Хорошая фирма. — Я только безглютеновый ем, — Антон отодвигает кусок от себя, заглядывает в тарелку и осознаёт, что сегодня он завтракать не будет вообще. Попов лёгким движением руки стянул очки, закинул ногу на ногу и отпил кофе из гранёного стакана – единственная оставшаяся тара. — Чего вдруг? — Я толстый, — Шастун закинул за щёку кусок яблока, — мне нужно похудеть. — Ты тупой, — стакан отставляется в посудомойку, — Тебе нужно поумнеть, — Арс раскатывает рукава, загоняет пуговицы в петли. — Да не тупой я, — возмущается Антон, ковыряясь уцелевшей тарелке с любятовскими хлопушками. Их Арсений купил ещё пару месяцев, наверное, назад, когда Шастун хоть какое-то отношение к школе ещё имел, чтобы не заказывать ничего с утра. Ждать долго, а времени всегда мало, — У меня склад ума другой. — Склад твой, по моим расчётам, лет пять назад грабанули, — Арсений протирает линзы рукавом рубашки, — Поешь нормально. — Не буду. — Мне тебе нажевать что-ли? Попов выгибает бровь, подносит к губам ложку с плоскими кукурузными лепешками, смоченными молоком. — Открывай рот. — Не буду я. Оно жирное. — Шастун, — Арсений берет за подбородок, оттягивает нижнюю челюсть вниз, и лицо Антона становится похоже на растянутый блин, из которого торчит только нос, выливает содержимое ложки на язык и убирает руки, — Жуй. Антон жуёт. Невкусно. Они почти не сладкие и уже размокли, но Арсений смотрит так, что проглотить можно даже ржавые мебельные гвозди. — Арс, можно я с тобой пое.. — Антон морщится, сглотнув, что-то вроде говорит, но Арсений его перебивает. Ожидаемо. — Нет. — Поче.. — Потому что нет, Шастун. — Я есть не буду. — Значит буду закачивать тебе еду через зонд, — Арс поправляет воротник, выходит в коридор — без проблем. — Что это? — Антон спускает со стула поджатые ноги, кряхтит, но встаёт. Слово знакомое, но не вспоминается ничего разумного. — Смотри в словаре, — Попов сегодня уходит без пальто, зато с двумя наборами ключей. Тепло. Ещё несколько дней, и начнётся май. Будет лето, сирень, черёмуха, одуванчики, и Антон, сидящий дома, потому что глупый и не может не находить на свою задницу приключений. Скорее всего ближайшие пару недель он не выйдет дальше балкона, если не улетит в окно. Зачем ему это? Правильно, совершенно ни к чему. Арсений достанет с того света, выходит и убьёт снова. Грустно. Грустно, но факт. Антон виноват сам. Антон ковыряется в тарелке, гипнотизирует бутерброд. Он бы поел. Поел бы, если бы не был слоном. Хотя бы сыр бы съел, но нет. Он спускает в мусорное ведро всё, оставляя только тарелку. И то потому, что она одна осталась.

* * *

Май. Уже шестнадцатое. Шастуну сдавать экзамены буквально вот-вот. Он сидит дома. Время тянется невозможно медленно и жара за зашторенным окном душит, совсем не радует и вызывает желание утопиться в холодной воде со вскрытыми венами. Учёба теперь – единственное занятие, потому что в кнопочной нокии, которую Антон даже разбить не может, кроме змейки никаких развлечений не найти, ровно как и хоть чьих-то номеров, кроме вбитого арсеньевского. Он не берет трубку. А если берет, то говорить нужно быстро и по делу. У Шастуна нет дела. Он просто хочет поговорить. Теперь это нужно буквально критически. Хотя бы с мошенниками сбербанка. Хотя бы с автоответчиком. С кем угодно, лишь бы поговорить. Арсений удостоверяется, что он сытый и живой, и снова исчезает из дома. Если Антон не ел, то буквально заставляет съесть хоть что-то. Шастуну хватило ума не вызывать рвоту из вредности, но желудок уже не принимает большую половину возможной еды. Блевать специально оказывается не нужно, но за счёт того, что хоть какая-то часть каких-то продуктов усваивается, он не худеет. Если говорить честно, ему уже насрать, толстый ли он. Он хочет Арсения рядом. Маму рядом. Оксану рядом. Диму рядом. Да любого живого человека рядом. В двери проворачивается ключ. Арс раньше вернулся? Антон с ещё теплящейся где-то в уголке сознания надеждой выходит в коридор. Может, сегодня будет особенный день, и Арсений оттает, обнимет его хоть раз? Пусть потом снова игнорирует. Главное, чтобы сейчас.. Порог переступает пара каблуков. Шастун скользит от щиколоток взглядом к коленям, бёдрам, телу, уже понимая, что пришёл не Арсений. — Чё вылупился? — Андра закидывает в рот жвачку, — Глаза запасные есть? Ладно, Антон хочет любого живого человека рядом, кроме неё. — Нет, — Антон разочарованно качает головой. — Арс не приедет, так что я временно выполняю его обязанности, — рыжая собирает волосы у макушки в пучок, чтобы не щекотили шею – раздражает, — Ел сегодня? — Ел, — кивает Шастун. Врёт. Сегодня не ел. И не планировал. В живот напротив желудка упирается щелкнувший между пальцев выкидной ножичек. Сейчас она вспорет ему брюхо и даже не моргнёт. Арсений, конечно, шкуру потом снимет с неё, но это другой вопрос. Она же чокнутая. — И что ты ел? — лезвие вдавливается в кожу, и Шастун понимает, что сейчас прорежется футболка, потом его бледная, тонкая кожа, мышцы, стенка желудка и.. — Ничего не ел! — выдыхает Антон, жмурится, вцепившись в её запястье, — Не надо! Пожалуйста! — Жалкий, — Андра цикает презрительно, отрывая от живота нож. Она ребром прижимала что-ли? Блять. А он уже молебен за собственный упокой вспомнил, хоть и не знал никогда. Сука рыжая. — Пойди пожри чё-нибудь, — Андромеда заглядывает в зеркало, подчищая ногтем контур бордовой помады, закусывает фильтр тонкой сигареты. Эстетично. Она светлокожая, и, как ни странно, курение ещё не дало желтизны в подтон за прокуренные пару лет. — Не хочу, — Антон уходит в комнату, закрывает дверь. В паре сантиметров от руки втыкается лезвие, и Шастун отдергивает руку, — А! Ёбнулась?! Конечно. Раньше было не особо разборчиво, а сейчас допёрло вдруг? — Ротик - ам, — она стянула все пальцы к большому, образуя какой-то гусеподобный жест, — Папке твоему позвоню – через зонд вольёт. Хочешь? — Нет, — Антон скукоживается, — И он не папка. — Ну да, — Андра задумывается на секунду, — он ненавидит тебя, — делает уверенный шаг за порог кухни, заглядывает в холодильник, — отцы так к детям не относятся. Мышь снова сдохла. Смешная. Будто бы к ней – родной дочери Арсений относится хоть сколько-то по-отцовски. — Ненавидит, — кивает Антон, и буквы одна за одной рассыпаются по черепной коробке, отскакивая от стенок, — Ненавидит, конечно. Странное чувство дежавю. Несколько месяцев назад, ещё до нового года Антон предполагал, что Арсений кроме ненависти ничего к нему не чувствует, но он заявил, что ненависть – слишком сильное и сложное чувство, глобальное. Да, оно всяко сильнее какой-то секундной слабости, если Арсений когда-то себе её и позволил, а это, очевидно, сказочный бред сказочного долбоёба. Он сказал Андре, что ненавидит его? Нет, не мог. Антон глупый, конечно. Делает глупости, творит невозможную дичь, страдает сам и втягивает в это его, но не до ненависти же. Арсений до сих пор в голове остаётся человеком слова, хотя, оказывается, врёт намного чаще, чем говорит правду. Он когда-то сказал, что заразился шастуновской любовью. Ещё тогда, в ноябре, когда они знакомы были от силы неделю. Он соврал. А может просто вылечился. Он говорил, что отвезёт Антона на кладбище. Он соврал. А может матери там не было никогда. Он говорил, что Антона сохранит живым, потому что об этом просила Майя. Он соврал. Он убил его. Сломал. Раскрошил. Уничтожил. Живого Антона, которого оставила на поруки в начале ноября мать, уже нет. Антон прижимается к первой твёрдой поверхности спиной, чтобы не покатиться на пол. — Ненавидит. — Ага, — безучастно мычит Андра, почёсывая бровь, — иначе он бы не забил на тебя. Правда. — И дома бы появлялся хоть немного чаще, чем никогда. Правда. — И трубку бы брал, когда ты названиваешь. Правда. — Ему уже даже голос твой противен, — смеётся. Правда. — Что уж ты там такого сделал, что он так быстро переключился – не знаю,— Андра смеётся, разбивая яйцо на сухую сковороду. Нужно признать, что в готовке она не сильна. Зато в психологических атаках – очень даже, — но это не так важно. Мне же лучше. Меньше времени на тебя, поганку бледнорылую, тратит. — Хватит, — Шастун вжимается в дверь лопатками. Вода течёт из глаз непроизвольно, и он даже остановить её не пытается. Слёзы скапливаются у уголков губ. Солёные. Андра могла бы соврать, но есть неоспоримые факты, подтверждающие, что это – конец. — Ну и чего ты разнылся? — рыжая бровь изгибается, — Не рыдай, Арсения тут нет. Никто тебя успокаивать не будет. — Хватит, — Антон поджимает губы. — Даже если бы он был тут, ему было бы плевать. — Хватит! — Шастун закрывает уши, садится на пол, прячется за коленями. Ему нужно стать меньше. Спрятаться. Нужно раствориться. — Пожалуйста, остановись. Заткнись. — Нытик, — Андромеда отключает газ и выходит на балкон, — Настрадаешься – постучишь. Шастун сжимает кулаки под коленями. Блять. Андра права. Как бы, сука, не хотелось обратного – права. Арсений к ночи возвращается домой. Андра вылетает за порог сразу, как видит его машину на парковке. — Чао, — она хватает сумку с тумбы, на ходу надевает туфли и выпрыгивает на лестничную площадку. Случайно пришла, случайно ушла. Антон слышит, как цокот растворяется за приоткрытой дверью. Пусть идёт. Интересно, Андра тоже его ненавидит? Или ей насрать? Наверное, Антон ей просто противен, как слабейшее звено в цепочке, где крепление – Попов, а он – первое звено, вместе с тем самое хлипкое. Если ломается он, отрываются другие. Арсений не здоровается с Шастуном, вытекшим в коридор. Давно уже не здоровается. Об объятиях вообще не идёт никакой речи. Антон уже привык, наверное, потому что сегодня он даже рта не открывает, только смотрит с какой-то щенячьей надеждой: наивно и пристально, прося, чтобы Арсений сказал, что его не ненавидит, что Антон до сих в пор в приоритете и хоть какое-то место в его жизни занимает. Пусть ничтожно маленькое, самое непостоянное, лишь бы занимать. Арсений выгибает бровь, смотрит холодно. Антон трезвеет. Нет. В жизни Арсения его место – снаружи. Попов не обращает внимания на едва ли не кричащие глазищи, втягивается в рутинный круг: спальня, ванная, кухня, спальня. Антон зависает. Безнадёга. Арсений мелькает где-то на периферии. Время тормозит. Нет, это Антон тормозит. Всё идёт, как надо, только он потерялся вне пространства и времени. — Ты ненавидишь меня, — Антон кусает нервно губы, сгрызая потрескавшуюся кожу. Кровь солёная, будто бы колючая. Арсений на секунду останавливается, уже выйдя из душа, — да? — Не льсти себе, — Попов берётся за дверную ручку, — Не дотягиваешь, — дверь спальни едва ли не бьёт по родинке на шастуновском носу, хлопая о косяк. Не дотягивает. Даже до ненависти не дотягивает. Он только что молился всем, кого помнит из евангелия бабушки, чтобы Арсений не ненавидел, а сейчас.. Что нужно сделать с человеком, чтобы он хотел быть ненавидимым? Не так много, как кажется. Достаточно вселенского похуизма, и ребёнок захочет любой эмоции. Вообще любой. Даже если его убить теперь, будет легче. Да с самого начала всем было бы легче. Арсений думает, что мог бы тогда отказаться. Не мог бы. Антона бы все равно накрыли рано или поздно, потому что о Майе, как о главной слабости Попова, знали все, а он – единственный отпрыск, какое-то продолжение. Он определённо нужен. Нужен всем, кому нужен Арсений. — Прости, — Антон не решается коснуться ладошкой двери. Он не знает, зачем извиняется и почему, но очень хотелось, чтобы от этого стало легче. Не стало. Антон теряет смысл. Почему-то в голове вдруг возникает такая каша.. Манная холодная, с комками неразмешаной крупы. Антон чувствует себя разжёванным комком. Антон садится под порог. Зачем он тут сидит? Зачем он тут? Зачем он? Зачем? Рано или поздно наступит утро. Был бы он ночной феечкой – мог бы пропасть с первыми лучами солнца, если бы оно, конечно, пробивалось сквозь плотные шторы. Антон не видит света. И лета не видит. И ничего не видит в коридорной темноте. И по жизни ничего не видит. Антон подрывется с места, кидается к курткам, ещё не убранным, сшибает гипсовую скульптуру женщины и какого-то рваного жгута под её ногами с тумбы, роется в карманах. Арсений уже изъял все фантики, и номер, соответственно, тоже. Наверное он уже и убил того мальчишку. Барыг он не выносит. Он Эда нашёл, зная только, что он Шастуна пиздит, а тут и номер есть, и радиус поиска. Антон не выходил из домашнего района. Кипиш никто не поднял бы. И не поднимет. Арсений умеет быстро закрыть рот. Весёлая конфетка была бы очень кстати. Даже ради нескольких минут эйфории и суток отходняка. Антону нужно как-то отключить голову. — Я тебя ненавижу! — рычит Антон, прижимаясь к стене лбом. Ему нужно отвлечься. Он знает, что врёт. Он знает, что Арсению плевать. Он хочет, чтобы было иначе. — Умница, — шепчет Попов, отрываясь от двери, — умница.

* * *

Июнь. Три часа ночи и одиннадцать минут двадцать восьмого числа. Антон сдал. Сам не понял, как, но сдал. Он не знает, что Арсений проплатил всё, хоть и сказал, что не будет. Что дальше? Есть вообще что-то вне уроков, книжек и квартиры? Окна точно не нарисованы на стенах? Антон не видел в этом году сирени, не кидался лепестками черёмухи, под тёплым дождём не ходил и не гулял хотя бы до одиннадцати, чтобы послушать, когда просыпаются соловьи. А было ли зачем? Антон ничего не видел и не слышал, зато два раза курил на балконе. Кашлял и курил, пока Арсения нет дома, а потом успевал улечься спать. Арсению без разницы, чем он занимается во внеурочное время. Он даже не подходит к его кровати. Он даже в его комнату не заходит. Он знает, что Антон не выходит из дома. Рассказывают об этом уши и глаза стен. Тактильный голод стал равносилен кислородному. Антон без касаний жить не может. Секс ушёл с первого на второй, третий, десятый, тридцать седьмой план. Антону бы просто обняться, просто рядом посидеть, просто не умирать от встречи взглядов, будто у Попова лазеры вместо зрачков. Антон каждый день повторяет, что ненавидит его, пытаясь в это поверить. Ничерта у него не получается. Совсем ничего. Арсений теперь, когда лето началось даже у выпускных классов, вообще никакого внимания не проявляет. Он вообще Антона не замечает. Появилась, конечно, какая-то минимальная свобода, но так ли она нужна? Шастун не хочет выходить. Там ничего интересного нет. Ни людей, ни занятий, ни разговоров. Есть ли смысл идти на улицу, когда что тут, что там – пусто? Солнечно. Берёзы листьями шелестят, но даже в окно смотреть тошно. Шастун прокрастинирует. Он понимает, что эмоции становятся чем-то чуждым, неважным, забытым. Он из комнаты выходит, только чтобы доползти от кухни до туалета и обратно в спальню. Он ест, но вкус еды не воспринимает. Раньше было вкусно. Ещё раньше было радостно, потому что вкусно. Ещё раньше, чем рано, было радостно, потому что вкусно, потому что приготовила мама. — Когда в следующий раз поедешь в порт, — Антон опускает в пол глаза, дрожащими пальцами вцепившись в простынь на матрасе. Арсений ждёт муторных наставлений, просьбы быть осторожнее, вернуться пораньше или ещё чего розового и сопливого, но упавший голос осаждает, — умри там. Арсений выгибает бровь, отворачивается от двери, грузными шагами смеряет комнату и оказывается напротив Антона, на расстоянии вытянутой руки, садится перед ним на согнутых ногах и смотрит снизу в потемневшие влажно-зелёные глаза. — Надеюсь тебя застрелят, — повторяет Антон, приготовившись к пощёчине, удару, ощущению удушья от холодных пальцев, сжавшихся на шее, не отводит взгляд. Губы дрожат. Арсений наверняка ударит. Пусть так. Пусть хоть как-то. Хотя бы такое внимание, такое взаимодействие. Пожалуйста. Попов щурится, пытается хоть что-то разглядеть в потускневших зрачках. Отголоски сознания, например. — Ещё раз, — Арс, уверенный, что что-то не понял, внимательно смотрит в глаза. Они скажут всяко внятнее заплетающегося языка. — Сдохни! — срывается Шастун, рывком подаётся вперёд и тут же жмурится, отрывая руки от кровати, прижимает к груди. Сейчас бы съежиться до размеров пылинки.. Капли вылетевшей изо рта слюны попадают на щёки Арса, полусомкнутые ресницы. Антон чувствует, как над его головой заносится широкая ладонь, как она приближается, рассекая резким движением воздух, и слышит удаляющиеся шаги, хлопок двери, чуть не слетевшей с петель, резкий, громкий щелчок замка во входной. Арсений ушёл. Адреналинщик-Антон сидит в ахуе. Ничего не получилось. Арсений ушёл. Арсению плевать. Может, Антону вообще померещилось, что он хотел ударить? Наверняка. Да. Бесполезно. Что бы он не сказал – Арсению насрать. Пусть и Антону будет насрать. Пусть ему тоже будет безразлично всё, что происходит между ними. Пожалуйста.