Крестник

Ничего не происходит. Арсений вдавливает педаль в прорезиненный коврик, круто выворачивает руль. Он едет не в развалины, не в порт. Он вообще не понял, куда едет. Машина сворачивает за тощие сосны. Куда-то, куда помнят руки. Арсений оказался на кладбище в три раза быстрее обычного. Даже быстрее, чем когда Шастун, полудурок, в сугробах в декабре валялся, выискивая могилу матери в третьем часу ночи. Тут можно отсидеться, пока не пропадёт, или хотя бы не сгладится желание размазать кишки Антона по стене, а на вытянутых из запястий и связанных в косу жилах подвесить под потолок за шею. Последние пятнадцать лет Попов проблемы решал именно так, потому что пожелать ему смерти лично может только конченный идиот, а размножаться таким нельзя. Земле-матушке их и так носить, не сносить. Антона трогать нельзя. Антон нужен живой. Арсений шагает по мокрым тропкам, поднимая из высокой травы звенящие своим противным «ззззь» тучки комаров. Был дождь. Антон – малолетний сучоныш, выродок, случайная ошибка чьей-то глупости и молодости, невоспитанный, неблагодарный и безмозглый кретин, которому что в лоб, что по лбу – один хер, и тот – в задницу. Арс на него тратит время, силы, деньги, нервные клетки, и вообще очень дохера всего, но эту фамилию «Шастун» уже можно использовать в крылатых фразах, вроде «ну ты и Алёша», только очень, очень, очень, очень жёстче. Если Алёша – дурачок, то Шастун – еблан!!! Арс полгода убил, чтобы он оставался хотя бы жив, а он взял и на наркоту сел. Причём на какую наркоту? Травища дешманская. Лучше, конечно, чем героин, потому что он бы сдох сразу, но блять, не легче! Арсений терпеть не может, когда обещаний не исполняют, а Антон клялся и божился, что ни при каких обстоятельствах пичкаться своей «мятой» не будет. Соврал, выпердыш. Да, основания были, но не так много, чтобы нарушать слово. Теперь злопамятный Арсений вряд ли когда-то хоть вздоху его поверит. Попов сильно зол, до хруста в сжатых зубах, но есть ли за что злиться на это несчастное малохольное создание, которое, объективно, уже и не нужно никому? Есть там где-то Дима. Ну, был. Пожалеть и поплакать, больше с Антоном сделать ничего нельзя. Арсений садится на скамейку у чужой, к нему не имеющей отношения могилы, где под безликим крестом чуть ли не гвоздём на каком-то камне под досками нацарапано «Ольга Попова». Арс сделал жизнь Антона похожей на ад. Это факт. Данность. Жизнь. Когда Майя только вручила мальчишку Арсению, Шастун был живучим,колючим и пылким, всеми зубами державшимся за жизнь, совершенно без чувства самосохранения, но смешной, настоящий – живой. Сейчас он шугается любого шороха и из комнаты вылазит через раз, чтобы не нервировать, потому что виноватым себя чувствует чаще, чем дышит. Дышит он, пока что, часто. Пусть дышит дальше. Дышать важно. Особенно ему. Арсений, пусть и делает вид, что существуют они отдельно друг от друга, в разных вселенных, поглядывает, как это восьмое чудо света, пусть и не особо удавшееся, живёт. Плохо живёт. Но Арсений смотрит всё равно, и видит, как он вздрагивает от каждого щелчка каблука и по потолку, звона соседской ложки по батарее, любого шума. Шуминки. Шуминочки. Сейчас Антон – несчастная, сломанная сиротинушка, которой, если бы не Арсений, с рукой протянутой пришлось бы у церкви стоять, потому что это длинноногое недоразумение в каком-то приличном детском доме или интернате терпеть не стали. Ещё не известно, где было бы лучше, но Антон всё чаще предполагает, что лучше бы его вообще нигде не было. Ни у Арсения, ни в интернате. Иногда пролазят откуда-то его старые ёрничества, но они неэффективны и гасятся быстро. Очевидно, что пытаться открывать рот в сторону Попова бессмысленно. Арсений должен был стать его спасителем, а стал чем? Тиран. Как бы не старался, он им останется. Арс складывает руки замком, уперев в колени локтями, опускает на них голову. Дышать.. Ты сам довёл его до этого. Терпи. Ему хуже, чем тебе, и виноват в этом только ты. Никто, кроме тебя. Мимо щеки пролетает что-то тяжёлое, бьётся о землю, и в лицо прилетает ударная волна с осколками гранита соседнего надгробия. Громко. И больно. И картинка краснеет...

* * *

Арсения вечером нет. Ночью нет. И утром нет. Обижается, наверное. Скорее, конечно, пиздец как злится, вот и вымещает желание разодрать Антона на ком-то другом. Шастун не допирает, что будь Арс дома – разобрал бы его по косточкам, а потом прикопнул бы где-то около Что-то, в могилке без имени. Он, в конце-то концов, не Майя, чтобы ему ставить какой-то дорогой памятник. Он-то только выпал из неё семнадцать лет назад, даже до сих пор жить не научился. Арсений и днем не появляется. И вот, снова одиннадцатый час ночи, Арсения нет, и Антон боится, что сказал слишком громко, и вселенная его услышала. Никогда не слушала, а тут вдруг акция подвернулась, и бац! Шастун хватается за уже новый телефон, молча оставленный ему на столе неделю, может, назад, нажимает на единственный в книге звонков номер, долгие десять гудков ждёт, и понимает, что это пиздец. Арсений не берет трубку. А что, если он реально умер? Опять тремор. Блять. Блять. Блять, нет! Антон звонит снова, и снова никто ему не отвечает. Ну хоть Хач, хоть Андра, хоть кто-нибудь, возьмите, блять, трубку, скажите, суки, что он живой! После восьмого монотонного «абонент недоступен», Антон осознает, что сдохнуть в этой квартире нужно только ему. Арсений не вернётся, а если и вернётся, то никогда больше не посмотрит на него, как на человека. Антон для него навсегда останется псиной. Он никогда и не был чем-то другим. Собаке собачья смерть. Вскрыть вены быстрым движением лезвия по запястью вдоль? Арсений перепрятал всё острое. В ванной захлебнуться? Соседей затопит. Умереть, страдая, явно херовая затея, но если Антон будет чахнуть от голода, то есть шанс, что Арсений, если вдруг вернётся – сжалится, накормит, и все снова будет хорошо. Ключевое слово, конечно, «если», но шанс есть. Антон очень хочет, чтобы так и было. Антон растекается по кровати взволнованной лужей, ещё раз набирает Попова, и слышит, как хлопает дверь. — Арс! — он подлетает, выскакивает в коридор, — Жи.. — Шастун отшатывается назад. Из дверного косяка смотрят два хищных синих глаза в бахроме светлых ресниц. На зубах чавкает переворачиваемая языком жвачка, — вой. — Монатки собирай. Поехали. — Куда? — Антон отшатывается, пятится к стене. Почему-то страшно. Пиздец как, — Зачем? Где Арс? Может, она сейчас его застрелит? Она же его явно недолюбливает. Даже не так. Она его на дух не переносит. Наверняка ушатает, пока Арс не видит. А он не видит. Он, блять, сдох! — Много вопросов, — Андра прикладывает к бордовым губам палец, — Одевайся, времени мало. — Да куда? — На папку в последний раз посмотришь, — рыжая толкает его в комнату раскрытой ладонью, и Антон бьётся спиной об открытую дверцу шкафа. Она близко. Очень близко. Настолько, что надутый из мятной резинки пузырь упирается в кончик шастуновского носа, — Быстро. — Ч-что значит «в последний»? — зелёные глаза моментально влажнеют, — Арс жив? Жив же? Пузырь лопается, оставляя на пушистых щеках куски жвачки. Пожалуйста. Пусть Андра подтвердит. Такие совпадения невозможны! Не мог Арс умереть сразу, как Антон сдуру ляпнул «сдохни». — Скажи, что жив! — Антон вцепляется в её запястья. Зрачки метаются по безразличному лицу в поисках хоть какой-то эмоции, — Жив?! — Ну-ка фу, — Андромеда с отвращением отнимает руки, вжимает Шастуна в полки со скиданными неаккуратно шмотками, — Живой, хули ему будет. Антон выдыхает с облегчением, несмотря на давление веснушчатого кулака на грудь. — Зачем ты сказала, что в последний раз? — Соврала, — Андра безучастно пожала плечами. Ей интересно наблюдать за чужой паникой, а эмоции Антона достаточно яркие, чтобы ими питаться. Не буквально, конечно, но по-вампирски. Она – отбитая, просто удовольствие от этого получает, — Сам врёшь через слово, — она цыкает презрительно, вкладывая в рот сигарету, чиркает зажигалкой у лица. От золотистых волос отскакивает жёлтый блик, — Арсу вот напиздел, что не торчишь. Андра тянет за рукав, чтобы глянуть на вены. Она не знает, как Шастун обдалбывается. — Я не пиздел! — Антон вырывает руку, за что получает ребром ладони по кучерявому затылку, — я правду экономил. — Хоть бы не палился, лошара, — рыжая затягивается, выпускает дым стрелой в сторону Шастуна. — Говоришь на меня – переводишь на себя, — Антон машет руками перед лицом, кашляет. Он так и не привык к сигаретному смогу. Арсений же пытался бросить. — В трусах поедешь? — Андра игнорирует выпад и оценивающе выгибает бровь, скользнув взглядом по царапинам на бёдрах к серым труселям, выглядывающим из-под футболки. Антон тянет край вниз, почти до колен. — Выйди, я оденусь. — Было бы у тебя на что смотреть, сопля, — Андромеда отвернулась, шагнула за порог, вынимая из губ сигарету. — Пошла нахуй, — почти беззвучно бросает Антон, хлопая за её спиной дверью, — сука рыжая. Щелчок, и дверь пробивается с внезапным хлопком. Пуля пролетает мимо. Двинулся бы Антон на двадцать, пятнадцать, может, сантиметров, попала бы. — Ебало завали, — цедит Андра, понизив голос, — Не промахнусь в следующий раз. И Попов тебя не спасёт. Шастун прижимается к шкафу снова, держась за плечо, рядом с которым просвистела пуля. Белая стена уже не идеально белого цвета, с дыркой в железобетонной прослойке Блять. Арсений, наверное, спросит, чё за хуйня, а Антон что ответит? Антон давно не был на улице. Солнце слепит, аж противно. Какая ирония. Когда-то сам Антон был светлым до противного ребёнком.

* * *

Андромеда практически вталкивает Шастуна в зал. Пафосно, как в фильме про мафиози, Арсений сидит где-то в центре, на каком-то кресле перед каким-то журнальным столиком. — Арс! — Антон рвётся вперёд и практически повисает на руке Андры, не отпускающей его капюшон, — Я..Прости..Дурак.. Никогда! Нет.. Знаешь.. Это...Не хочу. Я тебя люблю! — слова он выкрикивает бессвязно, рвано, переодически заикаясь. Он будет говорить о любви при каждом проебё. Почему-то мама переставала сердиться, когда он напоминал, что он её очень любит. С Арсением так, увы, не работает. Обидно. Шастун наконец поднимает глаза и ничего не видит в Арсении, кроме разочарования за полутемными очками. Отчуждённое осуждение. Полное безразличие с ощутимой долей опасности от холодного взгляда из-за тонированных линз. Это так выглядит арсеньевская ненависть? Наверняка. Всё внутри в который уже раз рухнуло. Сердце упало где-то, кажется, под коленки. — Тяжёлый, — Андра отцепляется, скривив максимально недовольное лицо, будто держать пришлось мешок с гниющим мясом, в котором уже роятся опарыши. Фу. Антон падает вместе с сердечком, бьющимся как-то через раз, явно халтурно пропуская удары, на колени, стучащие чашечками о голый бетонный пол, безвольно опускает голову. Мог упасть хотя бы рядом, на ковёр. Тело трясёт. Поздно. Да, Арсений живой, да, он не раскроил Антона охотничьим ножом на две доли, да, он, блять, даже голос на него не повысил, но, сука, почему-то от этого только хуже. Лучше пусть кричит. Лучше пусть бьёт. Лучше пусть душит. Лучше пусть снова доводит до приступов. Только, блять, не смотри так равнодушно! Это убивает. Убивает намного мучительнее, чем прострелы в теле. — Я подал твои документы в колледж, будешь дизайнером интерьера, — Арсений поправляет тёмные очки на переносице. Антон не смотрит на него, не задумывается о покрасневшем глазе. Да он даже не покраснел, кровью он буквально залит, но Антон не видит, — обивки диванам подбирать. Андра со смеху прыснула и облокотилась на стену спиной. Плечи трясутся от внезапной волны смеха. Да, Антону большего и не доверишь. Только цвет для пуфиков выбирать. Шастун кивает машинально. Без разницы. Пусть. Хоть в дизайн, хоть в эскорт, хоть на рею, хоть на панель дешёвой шлюхой. — Свободен, — Арсений хрустит чем-то в пальцах, — Погуляй минут пять, отвезу тебя в квартиру. Снова он не называет её домом. Режет уши. — Я могу увезти, начальник, — из прохода показывается портовый Хач, потирая бороду. Ему жаль мальчишку. Искренне жаль. Он видел его раньше, ещё в ноябре, когда он на человека был похож. Изменения в Шастуне фатальны. Из речи даже акцент выпадает, — Не долго же. Арсений буквально швыряет взгляд в его сторону, щурясь из-за тёмных линз. — Понял, — Матвиенко поднимает руки и шагает назад, — понял. Антон не поднимается, упираясь руками в недавно постеленный ковёр. Поповские руины жизнью пахнуть стали совсем недавно. По вибрации бетонных плит под коленями Шастун понимает, что к нему подошли. Андромеда смотрит на Арса в ожидании одобрения, чтобы вытащить Антона из зала. Попов кивает, отмахиваясь. — Если сказали «погуляй», то, мать твою, погуляй! — Антона она хватает за шкирку, чуть ли не утаскивая к распахнутой двери. Шастун тянется за ней безвольно, почти как труп. Лучше бы сдох. Как только в комнате остаются двое Поповых, как минимум по крови, Арсений поднимается с кресла, в несколько шагов смеряет пол, и Андра от неожиданности пятится к стене, выдавливая из груди нервный смешок. — Ты чё? — она прячет пустые ладони за спиной машинально, будто хочет что-то спрятать. — Ты поступаешь с ним, — Арсений дышит ей в лицо, — учиться будете в одной группе. — Чего? Я же в нефтяной хотела. — Следить за ним будешь. Андра опускает плечи, хлопает светлыми ресницами. — Я почти год в химию въебывала, чтобы что? Я же в ней ноль была, ты.. Блять, — Попов делает шаг назад, разворачивается, — Арс, это нечестно. — Не обсуждается. — Арс. Закрывается дверь за его спиной. — Пап! Тишина. Звуковые волны бьются о голые стены. Так нечестно. Нечестно. Нечестно. Нечестно! Острый носок нового сапога мнётся о ножку кресла, тут же перевернувшегося от мощного пинка. Удар приходится по пальцам. Андра скидывает с журнального стола недопитый кофе. Она, вообще-то, старалась! Арсений проходит мимо сидящего за стенкой Шастуна, шагает к шаткой лестнице, где Антона когда-то чуть не довёл до инсульта Что-то. Давно это было.. — Подъём, поехали. Антон плетётся за ним молча, в машине сидит молча, домой заходит молча, в комнату уходит тоже молча. — Долго собираешься играть в молчанку? — Арсений наблюдает с порога за Шастуном, сложившимся в кровати почти пополам. — Разве я её начал? — бубнит Антон, не разворачиваясь. — Хочешь обвинить во всём меня? — Арс поднимает брови. — Ничего не хочу, — Антон накрывается серым пододеяльником по самые уши, — просто спать. Так ли хорошо, что Арсений жив? Антон не знает. Он ничего не знает. Он хочет исчезнуть. — Как нравится, — цыкает Попов и уходит в ванную. Мог бы и в развалинах от крови отмыться, но хочется комфорта, хочется лечь сразу, как тело перестанет вариться в кипятке, которым он себя поливает. Антон не обратил внимания, что он хромал, пока шёл до машины. Да и ни к чему бы это не привело. Ну видел бы и видел.

* * *

Август. Приходит ответ – Антон поступил. Ещё бы. Арсений вложился нехуёво. Вклад в образование Шастуна не удался. Даже не не удался, а с треском провалился в глубочайшее очко. Зато на «Ура!» удался аванс педагогам и отпуск декана за границей. Меркантильные люди. Отвратительно. Зато Шастун будет учиться, не смотря на постоянные проёбы, может реализуется как-то. Научится хуйню в работу выбрасывать, а не в жизнь. Дизайн, всё-таки, типа творческая тема. Антон так и не вышел никуда за лето. Самое дальнее его путешествие было до развалин, остальные ограничивались балконом, где он стоял, пока Арсений курил. Сперва Арс выгонял, потом отодвигал на другой конец балкона, потом забил и держал дистанцию в метр, чтобы никому из них не взбрело в голову обниматься или хоть как-то друг друга касаться. Он уже ни на что не злится. Да, Антон дурак и не умеет думать, прежде чем говорить, но он всё ещё Антон. Только это его и спасает. Хорошо, что он остыл, зачерствел и отъебался. Арсений этого ждал, но рад ли он этому? Антон окончательно стал похож на живой труп. Он не выходит встречать вечером, утром не провожает и только много всхлипывает у себя в спальне, но как только слышит шаги по коридору – затихает. Слабак. Сопля. Нытик. Ничтожество. Пожалеть бы его, погладить по кучерявой головёшке, обнять.. Нет. Так надо. Всё. Может хоть что-то из него вырастет. Из Арсения же выросло. Выросло.. Нечто неспособное распознавать свои же эмоции и желания, не способное адекватно коммуницировать и любить кого-то. Не дай боже, Арс, мальчишке вырасти таким, как ты. К сентябрю Антон перестал приходить даже на балкон. Он не замечал разницы между Арсом в прозрачной оправе с прозрачными линзами и в тёмных очках. Он так и не узнал, что Арсений был похож на гуля почти месяц, потому что осколком кинутой кем-то гранаты проткнуло белок. Общение с Арсением всё ещё нужно, всё ещё хочется, но Антон уже переболел. Вроде. Антон уже не заползает ночью в его спальню и даже не думает, что может спать под его боком, не названивает, не просит быть с ним, не просит любить его. Больно, но терпимо. Антон перестал замечать в квартире даже себя. Он вообще есть? Он живой? Он до сих пор существует? Да. Почему-то так. Арсений дома появляется дважды в день, ежедневно, иногда приходит «на обед», как раньше приходила мама с работы, но Антон, кажется, уже в этом не нуждается. Он выстроил день так, чтобы не пересекаться, не мозолить Арсению глаза. Ему жаль, что Попову приходится его видеть так часто. Он ничего не может сделать. Он может только сдохнуть, но почему-то страшно. Было больно умирать от аскорбинок. Кажется, ударься он даже пальцем о тумбу – сознание из головы вылетит моментально. Кажется, он проснётся сумасшедшим. Кажется. Сперва Антон думал, что так было бы лучше, он бы больше не думал, не страдал, не пытался осмыслить происходящее ничего, но когда он нарочно расцарапывал в кровь рёбра, впиваясь в них сгрызанными ногтями, ничего кроме жгучего желания вынуть из себя кости не ощущал. Никакого сумасшествия. Он снова начинал прокатывать мысли в голове, прикрывая разодранную кожу широкой футболкой. Она уже Арсением не пахнет. Бесполезная тряпка. Как и Антон. Скоро начнётся учёба. Шастун не уловил лета. Было жарко везде, но не в квартире. В квартире Антон постоянно замерзал, и на балкон выходил, как не парадоксально, погреться. Теперь на улице мокро и слякотно. Конец августа, начало сентября. Бабьего лета, видимо, ждать не приходится, а Антон и не сказать, что хочет. Потолок всё ещё натяжной, матовый и белый. — Завтракать пошли, — Арсений проходит мимо спальни к кухне. Снова сухпаёк? Каша заваренная кипятком или, может, хлопья, размокшие в молоке? Антон лежит, закинув на стену ноги. — Шастун, остынет. Чему там остывать-то? Антон стекает с кровати и заползает на кухню, не поднимая глаз. Едой пахнет. Печеная рыба, картошка, крупными кольцами морковь. Просто, но, очевидно, Арс готовил сам. Непонятно, с чего вдруг. — Завтра утром отвезу тебя в шарагу твою. — Я сам дойду, — прожёвывает в полтона Антон, натыкая на вилку пласт молодого картофеля. Лишний раз сидеть в одной машине, без возможности выйти на ходу, потому что Арсений закрывает двери изнутри. — Нет, не дойдёшь. — Дойду, — Шастун не унимается. Полчаса с Арсом теперь больше на пытку похожи. Он не хочет с ним быть дольше пятнадцати минут. Некомфортно. — Нет, Шастун. — Да. Дойду. Попов бьёт по столу ладонью, и Антон подскакивает. Упрямый мальчишка. — Не дойдёшь, — он впивается взглядом в опущенную голову. Антон замирает, — Будет ливень. Шастун сглатывает. Блять. Даже пятнадцати минут в день достаточно, чтобы Арсений продолжал ненавидеть его. Блять. Блять!

* * *

— Пиздуй, — Попов всунул в дрожащие от волнения руки рюкзак с тетрадями. Пальцы буквально не сгибаются. Антон вытекает из машины. Там люди. Страшно. Как будто в первый раз. Как будто он вообще ни разу не был в социуме. Антон боится, что не найдёт с одногруппниками общий язык. Он периодически сомневается, что сможет разговаривать вообще. Он даже Арсению не сможет пожаловаться. Блять. Блять. Ну, блять. Ладно. Ладно, он справится. Он выпустится, Арсений наверняка снимет или купит ему квартиру и тогда Антон навсегда из его жизни исчезнет. Арс больше ни на километр его к своей квартире не подпустит. Да кому он врёт. Он не выпустится. — Удачи, — выдыхает Попов и закрывает дверцу. Поможет ли она ему? Очень, очень вряд ли. Антон шагает к аудитории. Блять. Он не помнит. Арсений отправляет СМС-ку:

- 312, не заблудись. -

Ладно. Ладно. А где это?

- Третий этаж. -

Логично. Арсений, видимо, читает его, даже не видя букв, составляющих звучное слово «долбоёб» на его лбу. На этаже пусто. Попов привёз его намного раньше. Видимо, чтобы найтись успел. Вообще, мог и довести, но, похоже, он пытается ещё вырастить из Шастуна что-то хотя бы околосамостоятельное. Бесполезная трата времени, но надежды есть. Ещё не умерли. Надежда будет жить до тех пор, пока будет жить Шастун, а под надзором Арсения и собственной совести сдохнуть у него вряд ли получится. Кто-то врезается в плечо. Антон вытягивает себя из обилия глупых мыслей, и видит рыжую копну волос и вздёрнутую бровь на веснушчатом лице. У неё тоже на лице всё написано, даже Антон читает беззапиночно: «Как же ты меня заебал, ёб твою мать». — Привет, — выдыхает она пар уже какой-то электронки, вспоминая разговор с Поповым, состоявшийся где-то в конце июля. Сказал, не курить около мальчишки, чтобы не сдох со своими пневманическими осложнениями. Вообще много чего сказал. Антон ошарашен. Даже не так. Он знатно прихуел. Чё это она здоровается? — Привет, — как-то отмороженно хлопает глазами, — Ты тут как?.. — Учусь, прикинь, — огрызается рыжая, тут же смыкает плотно губы. Тихо. Нельзя на него шипеть. Надо подружиться. Арсений сказал, значит надо. Да ну, блять, не надо это никому! Она и при условии отсутствия взаимодействия могла бы за ним следить. Но папка сказал, дочка сделала. — С детства дизайнером хотела быть, — сучье выражение лице сразу же сменяется каким-то спокойным, и Антон даже теряется. Это Андра вообще? Она так умеет? — Вот и поступила. Пиздец, она кажется вполне дружелюбной, когда не пиздит его башмаком. Странная, но Антон верит. Почему она не могла мечтать о том, как будет сама себе обустраивать дом? А она может, Арсений наверняка проспонсирует. Желание конкурировать у Шастуна отпало уже месяца два как. Не ему с ней тягаться. Арс, если бы выбирал, кого любить, явно не одобрил бы проблемного Шастуна. Однажды Антон уже заключил: они подходят друг другу. Они похожи. Они крутятся в одной сфере. У них одинаковые глаза. Арс знает её очевидно дольше, чем подкидыша-Антона. — Круто, — выдыхает Антон, замявшись. Он вообще не понимает, как с ней разговаривать, что ей говорить, а главное, какой реакции ждать. Андра стоит и смотрит выжидающе. Чего надо-то? — Многословно, — в итоге кивает она и садится на скамейку под окном, потягивая электронку. Невкусно, но слазить резко западло. Андра, ровно как и Арс, испытывает к вонючим ашкам лютую неприязнь. Кто-то с разлёту с весёлым смехом влетает в плечо, и Шастун падает назад, вместо того, чтобы очень киношно-романтично поймать девушку, как раз очень даже уверенно устоявшую на ногах, хоть и проскользив ещё метра полтора на скользких подошвах балеток. — Ой. Антон затылком бьётся о стену и выплёвывает мата таза три, но под нос, не так, чтобы услышали все этажи. — Блятьпиздецнахуйтыкудатаклетишьёпт.. Девочка подскакивает, тут же протягивает ему руку. — Прости, я тебя не увидела. Антон хватается и, опираясь на скамейку, поднимается под стабильно похуистическим взглядом Андры, которая вообще в этом действе участия не принимает. — Живой? Шаст моргает, каждый раз жмуря глаза, морщит нос и кивает. — Живой. — Тебя как зовут-то, валяшка? — о-о, что это? Точно, ключи от каламбурошной летят! Валяшка-неваляшка, ха-ха, остроумно. — Ша...— Антон хлопает глазами, на секунду теряется. А как его зовут? Его вообще зовут? — Антон. Да, Антон. Почему на языке так и крутится невыплюнутое «Шастун»? Почему он настолько отвык от своего имени? Ещё месяц, и он бы вообще забыл, что он Антон. Никто его так не звал уже очень, очень, очень долго. — Антон-Ша, — смеётся девушка, и улыбается так ласково, что Шастун теряется, — Антоша. А меня – Ира. Сердце ёкает, и падает куда-то в желудок. Антоша.. Как тепло, как нежно.. Как мама. — Антоша! Голова кружится. Антон из реальности вылетает почти сразу. Оладьями пахнет, маминым шампунем с крапивой. — Антоша, — звонко, солнечно откуда-то из кухни, — вставай, — Антон открывает глаза, смотрит на потолок, ублюдские стены в цветочек, на маму у пороге комнаты, стоящую с ромашчатым полотенцем на плече, — Пойдём завтракать. Как же, блять, ему нужны эти стрёмные цветки на обоях! — Мама! — Антон отдирается от кровати вместе с матрасом, который тут же скатывается на пол, — Мама! Ноги вязнут в бездонном, кажется, ковре. Змеиная голова в жёлтой чешуе появляется в дверном пролёте, длинное тело обвивает ноги, не покрытые ещё тёмными пятнами, которые Антон видел при последней встрече с матерью. — Мама! Змеиный капюшон раскрывается, змея скалит клыки, прикрытые мягкой тканью дёсен. Антон понимает, что не дойдёт до неё. — Мама! Антон понимает, что никогда не дойдёт до неё. — Мама! Антон хватается руками за крупный ворс, скребёт ногтями линолеум. — Мама! Ты слышишь, мама?! — он срывается на хрип, тянется к чешуйчатому телу, — Уходи, мама, я её отвлеку! Кобра бросается к нему, хватает за руку. — Укусит, мама! Мама! — Антоша.. Взгляд упирается в белый потолок медпункта. Майя, клыки, узкие змеиные зрачки – всё растворились в матовой извести. Мамы нет. И ничего у Антона больше нет. Ни мамы, ни друзей, ни Арсения, ни себя. Ничего у него нет. Он всё просрал. Антон ладошками чуть ли не затыкает глаза, чтобы не лились слезы, не утекали в уши. Кудрявую голову кто-то прижимает к груди, вцепляется холодными пальцами в завитки волос слишком сильно, до боли. Сердце под рёбрами бьётся быстро, почти оглушая Шастуна. Антон так жалко, так больно кричал, что Арсений, которого вызвала медсестричка, уже поставленная в известность, что Шастун болезный, неудачный, кривой, вечно в каком-то дерьме по уши, приехал, и около него сидел, пока он рыдал и звал маму. Арсению понятие семьи не знакомо, но очень хорошо понятно ощущение невозможности возвращения того, что когда-то исчезло. Он тоже скучает. Может, даже больше Антона. — Щ-щ, — шипит Арс, покачивая дрожащее тело, — Просто сон, Шастун, — прижимается к макушке губами, — просто сон. Попов сам давит желание завыть. Впервые за всё время ему жаль мальчишку настолько. Да, он и раньше понимал, что ему тяжело, но сейчас.. Сейчас он почему-то проникся его болью. Антон приложился головой серьёзнее, чем предполагал. Он пальцами вцепляется в поповскую рубашку до хруста в пальцах. — Прости-и, — ревёт Антон, — Прости меня! Я глупый, я дурак, я тебя очень люблю-ю! Прости! — запястья трясутся. Антон осознаёт, что мамы нет. Если ещё и Арса не будет, то всё кончится. Смысл кончится. Ему нужно, чтобы кто-то был рядом, — Пожалуйста, прости! Он готов рыдать, готов на колени сползти, готов ноги ему облизать, готов сделать всё, лишь бы Арс хоть чуть-чуть его любил, лишь бы он ему был хоть чуть-чуть нужен, самую малость, лишь бы хоть ненадолго вернуться в приоритет. За что простить? Он сам не понял. — Ну вы угомоните его как-нибудь, студентов пугает, — в двери показалась преподавательница, — Езжайте домой отношения выяснять. Арсений стреляет льдинками из глаз. — Выйди, — гремит он, и женщина, почему-то, тут же выходит, поправив шейный платок. Узнала? Узнала. Медсестра делает вид, что так и надо. У неё всегда в кабинете два взрослых лося рыдают. — Всё, всё, — Арсений целует в висок, — тихо. Я с тобой. Он уже не находит в себе сил, чтобы выдавить лживое «всё хорошо». Антон буквально размазывает по его шее сопли, уткнувшись носом под подбородок. — Не реви, — Попов гладит тощие плечи, — Не реви, всё. Правильно, Антон, не реви. Ещё немного, и заревёт Арсений. Нет, не заревёт. Он, в конце концов, должен быть хоть в чём-то примером для Антона. — Домой хочу, — всхлипывает Шастун, — Поехали, пожалуйста. Вот тебе и первый учебный день. На паре сидит с виноватым видом Ира, из которой Антон запомнил только русую макушку и милый голос, резанувший по сердцу этим маминым «Антош».

* * *

Дома из Арсения вся способность сочувствовать рассосалась. Антона он умыл, переодел, оставил спать, и ушёл к себе. Да, Антон, ты ему не нужен. Ты даже не в приоритете. Ты ни к чему. Вообще ни к чему. Тебя просто жалко. Ты же ничтожный. Ты ни о чём. Долго сидеть дома Арсений не дал, на следующий день Антон уже вылетел учиться, хоть и буквально за шкирку был доведён до аудитории. Андра существует параллельно, не особо вникая в Антоновскую жизнь. Антон сидит, что-то лениво записывает, не вникая в суть. — Эй, длинный, — кто-то тычет в спину, — ручка есть? — Есть. — Дай? — Ещё тебе чего дать? — оборачивается Андра, сидящая рядом, буквально под боком. — Ну ты можешь просто дать, — подмигивает пацанчик, ещё не убравший от спины Шастуна руку. Он, вроде, симпотный: лицо пропорциональное, плечи широкие, прическа аккуратная, кожа ровная, м-м, песня просто. Но Андре похуй. — А по еблу? — Чё? — красавчик, видимо, не поверил ушам или, может, подразнить решил. — Да ничё, — Андра бесшумно поднимается с места и размашисто бьёт под скулу. Паренёк улетает на пол. Такого он явно не ждал. — Что за шум там? — Иман Анатольевич — препод по теории строения, оборачивается, пересекается взглядом с рыжими ресницами и глотает слюну, чтобы избавиться от спазма в горле. — Проблемы? — Никаких. Знает он уже, кто эта особа, и чем череваты конфликты с ней. — Вот и веди лекцию, — Андра плюхается на скамейку, подвигая бедром прихуевшего Антона, чтобы не разваливался особо. — Учись, Шаст. — Он же просто ручку попросил, — Антон сам отодвигается к краю, совсем без желания тоже получить по мордасам. Может, у неё настроение плохое, конечно, но шанса на люли это не умаляет. — А потом бы на шею тебе сел, — Андра закатывает глаза, отворачивается в тетрадь, — Ой, пошёл ты нахуй, никакой благодарности. Шастун прикусывает губу, утыкаясь в тетрадь чуть ли не носом. Реально поблагодарить что-ли? — С-спасибо. Да, ему не понятно, зачем она шибанула парня и за что, но, может быть, это во благо? Антон не понимает, что хорошо, что плохо. Он вообще ничего не понимает. Лекция заканчивается, и Антон вместе с одногруппниками вытекает из аудитории. Андра уходит, не проинформировав особо, куда, зачем, почему, но сказала, что есть хочет. Видимо, ушла в кафе через дорогу. — Антош, — Антон оборачивается, встречается лицом к лицу с Ирой, вчера качественно выбившей его из жизни минут на пятнадцать, наверное, — Ты как? Сотрясения нет? — А, нет, всё нормально, — Шастун натягивает кривоватую улыбку. Раньше улыбаться было проще, — Просто шишка. — Прости, пожалуйста, — она, опустив глаза, теребит край блузки. Правда ощущает вину, — Мне жаль. — Да всё хорошо, — Антон роется в закромах сознания, пытаясь вспомнить, как её зовут. Ира же? Ира, да, — Ир, ты не волнуйся. Это я на ногах не стою. Кузнецова открывает рот, что-то собирается сказать, но отвлекается на прибежавшую одногруппницу. — Кузи-и-ик, мы сегодня на крышу идём, — очень, очень знакомая девушка повисает на плече Иры. Нина. — О, Антон! Пойдёшь с нами? Её вообще не удивляет, что Шастун пропал из жизни почти на полгода, а сейчас вот так выпал в каком-то колледже, где они, оказывается, в одной группе. Кажется, как будто так и надо, они всё время поддерживали связь, всё было хорошо, и не было всего того позора со жвачкой, не было проблем с аскорбинками, Арсением, мамой. Ничего не было. — Пойду, — Антон кивает, почти не думая. А почему нет? Интересно же. Удивительно, что с ним люди общаться хотят. Он же не презентабелен совсем. Ни о чём. — И подружку рыжую с собой зови, — Нина улыбается широко, ещё не отлипнув от Иры, уже чуть ли не сгибающейся от веса, навалившегося на неё.

* * *

— Никаких крыш, — Арсений с хлопком закрывает папку с документами, — сиди дома. — Да почему? — За шкафом, — Арс встает, выливает остывший кофе в раковину, — Не пойдёшь ты никуда. — Я вообще гулять не хожу, — Антон тянется за ним. Его, видимо, окрылило ощущение внезапного интереса людей к его не особо целостной персоне, — Один раз, пожа-алуйста. — Нет. — Ну Арс! — Включи голову, Шастун, — Арс взглядом вжимает в стену, — Ты на земле стоять не можешь – падаешь. Какая нахуй крыша? — Ну я же не один буду, — голос тихий, робкий. Антон уже понял, что загнан в угол. — Ты этих людей знаешь? — Попов шагает к нему, — Уверен, что им выгодно тебя спасать? Антон молчит. — Люди корыстны, — палец касается лба, буквально тычется в него, видимо пытаясь достучаться до здравого смысла, — с тебя нечего взять. — Но.. — Узнаю, что пошёл – ногу тебе сломаю, — Попов подворачивает рукава до локтей. Мешают. Антон больше не спорит. Нога нужна. Арсений ушёл. Работать дома невозможно. Совсем. Шастун стёкся в пододеяльный холмик на кровати. Блять. Когда ещё выпадет шанс побыть с кем-то вне дома? Он уже разговаривать толком не может, потому что не с кем. Что, если они больше не предложат? Блять. Блять! Антон берет телефон, строчит в чат, куда его уже по доброте душевной добавили: - сегодня не получится- - простите -

Нина: - Да ты чё, мы уже пожевать купили -

Андра: - Не выебывайся, давай руки в ноги, ноги в руки. Мы дождёмся. -

А что, если больше не позовут?.. Антон натягивает джинсы.