Крестник

Антон натягивает джинсы, и снова задумывается: а надо ли? Может, Арс реально отломит ему ногу? Он, вообще-то, отвечает за свои слова. Может, и без того шаткое спокойствие совсем иссякнет? Блять, а может Антон последний день живёт? Может у него сердце завтра остановится? А может у него больше не будет шанса влиться в социум? А может он вообще..вообще! Нет, надо идти. Арсений уже в нем человека не видит, так что насрать, что там будет дальше. Надо хотя бы немножко покутить, пока не сдох. Шастун дёргает дверную ручку и понимает, что он из квартиры не выйдет. Блять. А как. В окно? Высоко. Если он сиганет вниз с восьмого этажа, то Арсению его уже даже не по косточкам собирать, а по атомам, и только потом ломать ноги. Антон снова хватается за телефон. Блять. Ну блять! Желание писать в общий чат отпало. Стыдно как-то, что он как малолетний ребёнок решиться не может, когда ему, что и как. Антон пишет Андромеде. Она и так осудит, и так. Ничего не изменится. - меня арс закрыл дома - - не ждите, короче-

Андра: - Блять, как ты заебал.- - Сопли на кулак намотай. - - Я за тобой заеду. -

Несмотря на триггер, сосредоточенный на точках в конце сообщений, Антон рад. Может, они с Андрой всё-таки подружатся. Тяга поставить сердечко на сообщение, чтобы обозначить невъебическую радость, сменяется здравым смыслом: если она не оценит – уебёт. Главное, чтобы Арсений не узнал. Нужно вернуться до того, как вернётся он. Это уже сложнее. Никогда не угадаешь, когда он придёт домой, и придёт ли вообще. Антон сидит в стороне, куда открывается дверь, не задумываясь о том, что если она откроется, то ему прилетит по носу, и лицо станет похоже на плоский обрубок. Андра же всегда залетает с ноги. А, нет, подумал, пересел. Молодец. С хлопком дверь бьётся о тумбу с обувью, откуда Антон всё-таки перебрался на пуфик. — Здорово, Антик, — грузный ботинок разбрызгивает мокрые ошмётки грязи из луж асфальтных провалов по паркету, — Шевелись быстрее, нас ждут. Антон подскакивает, чудом не ударившись затылком о стену за спиной. Андра крайне не постоянна в выборе обуви: если идти кого-то мочить, то на шикарных каблуках, а если гулять, то можно и в непервосвежестных берцах. А какая, по сути, разница? Так удобнее, а убивать нужно красиво. — У тебя всегда был ключ? — Тебя Арс манерам вообще не учит, да? Хоть бы поздоровался. — Прости, — Антон пристыженно опускает глаза. Он не привык с ней здороваться. Он привык уворачиваться от ботинка. — Ага, почти, — Андра выдувает из жвачки пузырь, — «Привет», а не «прости», олух, — берёт за плечи и толкает за дверь, — Пиздуй давай, торопимся. Не наебнись. Шастун вылетает из квартиры, спотыкается на ступени и готовится падать, уже напрягая все доступные мышцы, чтобы не переломаться всему, будто бы это поможет. Постоянно падает куда-то, во что-то вляпывается, несчастный ребёнок. Колюче ощущаются пальцы на затылке, под капюшоном. Андра схватила. Не упал. — Когда я говорила «не наебнись», я имела ввиду именно «не наебнись», — рыжая тянет назад за шкирку, возвращая Антона в состояние абы-какой устойчивости, — Шага-а-й, — уже явно нервничает, подталкивая вперёд аккуратно, просто тычком пальцев в лопатки, — быстро, ну. Антон не часто ездит на переднем сидении, Арсений до сих пор спихивает его назад, уже непонятно почему, но так есть. — Значит, Арс тебе добро на гулянку не дал? — Андра выкручивает на повороте руль. Шастун мотает головой. — Не дал. — Ну не убьёт же он тебя, так? — Антон не видит, как на ярко-красных губах появляется ухмылка и тут же пропадает. — Так. — Ну и всё, — рыжая толкает в плечо локтем, и Антон морщится, потому что неприятно. То ли он неженка, то ли Андра силу не рассчитывает, то ли все сразу: Антон — сопля, а Андре поебать на то, что ему больно. В конце концов, она с ним носится не потому, что ей так весело. Он-то не знает. Крыша, на которой должна произойти внезапно образовавшаяся туса, оказалась не шибко далеко. Антон бы дошёл пешком, если бы не отсутствие ключа. Надо сделать дубликат и спрятать по-тихой. Нельзя же всю жизнь вне учёбы сидеть дома. Мальчик внезапно в себя поверил. Двадцатиэтажка со сломанным лифтом – прям доктор прописал. Способность Антона ходить вообще на честном слове и двух мебельных гвоздях держится, а тут шагать ещё и много.. Андра явно на руках его не потащит. Скорее за волосы. Кстати, надо подстричься уже. Сколько прошло с последней стрижки? Почти год, ужас. Странно, что Антон ещё не окосел от количества кучерях, свисающих на лоб. Ладно хоть мыть их он не забывает. Естественно, после того, как Арсений пообещал побрить его на лысо, если увидит хоть раз с грязной головой, приходится соблюдать себя в чистоте. Лысым Антон себя вообще не представляет. Тогда он выйти из дома не сможет не потому, что закрыта дверь, а потому что по коридору пройти будет страшно. Видеть каждый раз вместо Антона Шастуна упыря в зеркале – крайне сомнительное удовольствие. Антон тащится по лестнице, еле переставляя ноги. Десятый этаж. Ещё столько же. Андра резво скачет впереди, пролёта на четыре вперёд, успевая оглянуться, вернуться обратно, поторопить Шастуна, и снова подняться. Она бы уже дошла давным-давно, если бы не надо было вести Антона за собой. Он устал. Очень сильно устал, потому приваливается к холодной стене спиной. Шаги Андры слышно всё глуше и глуше, ровно как и ей шарканья антоновских кроссовок по ступенькам. Она поднялась значительно выше, чем Антон. — Антик, ну ты где там? — она перегибается через перило, смотрит вниз, — Шастун, блять! — быстрый топот вниз, — Ещё один бронхит хочешь? — Мне отдышаться надо, — Антон откидывает на стену голову, выдыхает. Ну серьёзно, он вымотался. Андра дергает за грудки, вытаскивая ближе к себе. — Размазня размазнёй. Антон не успевает понять, как Андра за руки дотаскивает его до пролёта и садит под окно, куда как раз светит садящееся солнце. — Лошадь тяжеленная, — отряхивает ладони, — вот тут дыши, тут хоть тепло. — Почём нельзя было посидеть на пятиэтажке? Ну любите вы верхотуры – девятиэтажке тогда. Почему двадцать?! — Антон слова выплёвывает, пытаясь дышать. К мокрому лбу кудри липнут. Андромеда бы выдрала их нахуй. Её невозможно раздражают волосы у лица, поэтому она всегда собирает своё рыжее богатство в какой-то полупучок. Невротик, получается. — Надышался. Давай, пошли, — рыжая снова тянет к лестнице, — не на руках же мне тебя тащить. — Да я бы уже не отказался. Научись следить за словами, Антон. Когда-нибудь это кончится плачевно. Андра хватает его за бока и перекидывает через плечо. Нет, тяжело. — Нет, пошёл на хуй, — она почти скинула его, но придержала, чтобы не упал. Уже уяснено, что склонность имеется. — Донеси, — шутит Антон, но забывает сменить интонацию со страдальческой до саркастичной. А разница-то? Что то, что это на «С» начинается. — Своими ногами пошёл на хуй! — Андра сдерживает желание отвесить пенделя под его тощую задницу и шагает уже за ним, чтобы не терялся и к стенам не жался. Всё-таки если его случайно сбросить с крыши, вопросов будет меньше, чем если он опять будет лежать полудохлый полгода. Наконец крыша! Антон вываливается из проёма покорёженой железной двери, упирается в перила напротив руками. Воздух, ура. И ногами двигать необязательно. Если счастье выглядит не так, то как? — Антоша! — Ира приветливо машет ручкой, отбегая от накрытой «поляны» к еле как дышащему Антону, — о, Андра, привет, — она улыбается в своей очаровательной манере, чуть щуря глаза. Локоны, хоть и выбившиеся из еле-как заплетённой косы, всё ещё выглядят аккуратно, подпрыгивая у затылка. — Привет, — Антон тоже улыбается, уже почти как живой. Из-за трубы, хуй знает зачем нужной в доме на газовом отоплении, высовывается Нина. Нина и ещё какой-то парень, у которого она отбирает кусок сыра зубами, вцепившись в тело и ногами, и руками. Год назад Антон бы от ревности сгорел. Ему очень нравились её серые глаза.. Да и так сложилось, что она мимо пропускала все его неудачные попытки подкатов, как и в целом косяки и проёбы, которых было ощутименько так. Сейчас Антону похуй, с кем она целуется за огрызок сыра. По большому счету сейчас всё похуй. — Да отсосись ты! — Нина всё-таки вырывает желанный сыр, соскакивает и бежит к Ире, чтобы за неё спрятаться и отдышаться, — Даров, гаврики. — Князева! — парнишка с какой-то жжено-белой чёлкой вылетает из-за трубы, — Ну-ка стой. — Хуязева, дай поговорить с человеком, — Нина толкает его рукой в грудь, — Вы долго. Андра с усилием глотает желание публично покрыть Антона матом, упомянув, что именно из-за него – глиста недоношенного, они так долго тащились, и слоны быстрее детей вынашивают, чем он передвигается. Антон краем глаза цепляет её взгляд, она хмурится и косится в его сторону. Он тушуется. — Да так вышло, — трёт неловко плечо, — Простите. — Ой, не страдай, пошли, — Нина хватает за руку и тащит к покрывалу, расстеленому на бетоне, — Тебе чего налить? Антон практически случайно заглядывает в серые глаза, но почему-то не наблюдает в них четкого блика, несмотря на садящееся за края многоэтажек солнце, которое должно напрямую являться причиной «звездочек» на радужке. Странно. Зрачки широкие. А. Ну, бывает. — Не на именинах, сам нальёт, — тот самый сырный мальчик с коцаной чёлкой притягивает к себе Нину, — Ты мне должна кусок Дор Блю, Князева. — Иди в жопу, Вадик, я тебе сиги стреляла сколько раз? Из своей пачки, между прочим. Имей совесть, — она подбирает с криво-клетчатого покрывала коробочку, откидывает крышку и поджигает во рту сигарету, — пока она не имеет тебя. — Ты куришь? — у Антона вдруг отвисает челюсть. Нина курит? Та Нина, по которой он семь лет сох, как по святому Граалю Эмия Кирицугу, курит! — Ну, — Князева поднимает брови, — А ты нет что-ли? Зелёные глазки округляются. А что говорить? Блять, ну.. ХУ.. Объективно, Нина изменилась сильно. Намного сильнее, чем должны меняться дети за лето. У неё неосмысленный взгляд, обломавшиеся волосы, нереально тонкие запястья, кожа из чуть смуглой и румяной стала полупрозрачной. Кого же она ему напоминает?.. Не его ли? — Я да, курю, да, — Антон для солидности хмурится, продолжая путаться в собственных словах, — бросаю щас просто, — он показательно кашляет, — лёгкие слабые. — Да давай, от одной ниче не будет, — под рёбра как-то по-дружески локтем толкает совершенно незнакомый Шастуну человек. Так раньше делал Дима, — Последняя. Это еба-ать честь, бери давай. Дима. Блин, а как там Дима? Он живой вообще? Шастун очень давно его не видел. Да, наверное, Поз не особо и горит желанием корешиться с каким-то педиком, но, кажется, эмоций было бы через край, если бы они просто пересеклись где-то на улице, около «горелой» пекарни, где самые дешёвые «московские» булки всегда гарью пахнут. — Кстати, Нин, — Антон из какого-то неловкого, кривого уважения, вытягивает из пачки тонкую kiss-ку, зажимает в зубах, — вопрос есть. Он пытался курить, когда Арсений долго молчал на него, но всё заканчивалось тем, что табачный дым попадал в рот, и Антон, закашливаясь, убегал чистить зубы. Арс тогда пропажи не замечал почему-то. И потом не заметил. Может, потому что Шаст брал сигареты из случайно обнаруженной нычки, а Арсений туда ещё не совался? Значит, всё ещё впереди. — А? — Князева чиркает у губ Антона зажигалкой, подпаливает кончик сигаретки. — А Дима как? — Позов что ли? — Нина глубоко затягивается, выпускает дым через нос, — Ну мы не общались как-то. Он же в десятом где-то был, да? В школе его не видно было. Ни тебя, ни его, — стройные плечи подтягиваются к ушам и сбрасываются вниз. Она не знает, что с ним. И никто, наверное, не знает. Антон задумчиво качает головой, прижав губами сигарету так, что дым в рот ещё не попал. Всё никак не осмелится затянуться. — Ты чего завис, Антик? — Андра падает на полу рядом, подгибая массивные сапоги под задницу, чтобы не отстудить ничего – маяться с циститом вообще не прикольно, — тягать разучился? — Я? Нет, — Шастун нервно глотает слюну, — задумался просто. Андромеда-то знает, что он комнатный цветочек – мимоза. Не просто же так Арсений с него пылинки сдувает. Антон просто выёбывается, чтобы влиться в компанию. Очевидно, почему ему так этого хочется. Андра не против, ей эта очевидно тупая мысль в его кучерявой башке даже нравится. Пусть общается с людьми, пусть влюбится в кого-нибудь, пусть ей не надо будет следить за ним, пусть отлипнет наконец от её Попова. — Ну так не тупи, вся истлеет, — в рот попадает бескосточная оливка из жестянной красноценной банки. Антон зажимает сигарету между средним и указательным, как это делает Арс, но если у него это получается элегантно, то Антон выглядит как накачанная транквилизаторами шлюха, которая даже сижку, стрельнутую у только что трахавшего её дальнобойщика, держать толком не может. Взгляд из-под прозрачно-золотых ресниц стучит по мозгам: «Ну, давай, чего ты тормозишь? Все тебя ждут. Будь как все. Тебе же нужны друзья.» Антон затягивается, но как только дым окутывает язык, выплёвывает его и садится, сведя брови к переносице. Кашлять хочется. А если Арсений учует? А он обязательно учует. Вообще лучше уйти от подветреной стороны, чтобы на него не несло все эти кнопочно-сигаретные запахи. Да ну, нет, он не такой. Он так не будет. Он хороший мальчик. Он вообще сейчас соберётся и пойдёт домой, потому что тут ничему хорошему явно не научат, а плохое он и без них умеет. Нет, не пойдёт. Нужно общество. Он всё ещё существо социальное, а Арсений от социума изолирует. — Да ну нет, — он тушит сигарету о пол, который, по сути, крыша, — я столько держался, чтобы сейчас сорваться? Нет, не буду, — несколько пар глаз, кажется, бурят в нем дыры, поэтому он давит из горла как-то натружно, — Простите. Голова опускается. Некомфортно. Нет, ему в эту компанию не влиться. Определённо. Точно нет. Он другой. Он скучный. Он сопля. На плечо успокаивающе ложится аккуратная ручка, и рядом садится Ира. — Да ладно, — она протягивает ему стакан из мятого тонкого белого пластика, — хорошо, что ты бросаешь. Нам бы тоже не помешало. Да, Нин? Князева кивает, закатив глаза. — Да, Кузик, надо, — Нина на вытянутой руке разглядывает бычок, прищурившись, — но точно не сегодня. Антон заглядывает наконец в стакан. По цвету что-то среднее между разбавленной мочой, разведённым пивом и яблочным соком напополам с минералкой. — Что это? — Антон поднимает голову. — Ёрш, — улыбается зубасто Вадик, залпом вливая в себя половину налитой дозы. Горло дерёт, но для него это не ново. Отбитым подросткам море по колено и горы по плечо, а эта компания, видимо, именно к таким и относится. Шастун с надеждой смотрит на Андру, уже что-то потягивающую. Судя по совершенно спокойной мине, либо что-то менее алкогольное, либо она привыкла к такой хуете. Чего он хочет от неё? Одобрения. — Чё? Антон прикусывает губы, тычется взглядом в стакан. — А, — доходит, — Да можно, можно, — отмахивается рыжая, зажав между рядов зубов шпажку от импровизированного канапе из чёрного хлеба, оливки и какой-то непонятной сырокопчёной колбасы, — пей. Антон смотрит в своей щенячьей манере. — Не сдам, пей спокойно. Всем плевать, что значит «не сдам». В любом случае выглядит всё так, будто знакомы эти двое давно. Явно дольше, чем с ними. А план хорош. Пьяного с крыши бросать легче. Антон касается жижи обглоданными губами, и шипит вместе с пузырьками пива, по ощущениям отрывающими остатки кожи. Жжёт! Андра очень старается не заржать, чтобы не подавиться оливкой. — Лох. — Да знаю. — Не обязательно пить, если не хочешь, — Ира почему-то пьёт не разведёно-желтую жижу из пива и водки, а что-то вишнёвого цвета. Судя по запаху, сок. Антон кивает. Он-то хочет! Мальчик выбирает влиться в общество, а не быть счастливым. Как минимум, призрачное счастье к нему уже давненько не заглядывало и, видимо, не планирует, так что терять нечего. Шастун заглатывает половину объёма и жмурится. Горло дерёт, будто по пищеводу проползает реальный, очень даже живой ёрш, втыкая иглы плавников в мягкие стенки. — Бля-я-ать! — Антон тычется носом в колени, занюхивает джинсами. Ужасно! Ужасно, ужасно! Фу! — Красиво, — хохочет неизвестный ещё пацанчик, покуривающий около сетчатой изгороди, расставленной по краям крыши. — Не блевани только, — хлопает по спине Андра. Ира отодвигается, встаёт и отходит, но Антон этого не видит. Так бы он понял, пожалуй, что в нем снова разочаровались. Может быть. Он не особо блещет умом, видимо. У уголков сожмуреных глаз копятся слёзы. — Ну не умирай, не умирай, — смеётся Нина, глотая мармеладного червя. — Жжёт, — хрипит Антон, — Очень жжёт! Смешно всем и весело. Весело наблюдать за Шастуном. Скоро весело становится и Антону, когда горло перестаёт драть, и пьяный ёрш добирается до мозгов. — Ты с кем живёшь-то? — С Арсом, — гыкает Антон, хмурясь. — А родители? — компания переглянувшись заключила, что Арс, видимо, сосед. — А нет их. Вот вообще , — язык заплетается, но в голове никаких барьеров, держащих здравый смысл и рамки морали отдельно от какой-то херни, которая, как он думает, покажется людям забавной. Антон пытается быть клоуном, — Мать раков обожралась и сдохла, отец в Америку укатил, потому что Лепса наслушался. — Чего? — Ну типа «я уеду жить в Лондо-он», — Шастун уже размазанный, но пытается копировать неповторимую манеру Гриши успевать во время песни сделать всё: и почесаться, и побриться, и издать свое великолепное «уу-еу». — Лондон не в Англии разве? — на секунду в Нине просыпается сомнение. — Да я шатаю? — По мамке-то скучаешь? — Вадик в компании уже знакомого Шастуну Юрки глотает что-то непонятного цвета. — Да пф-ф, нет конечно, — во втором стакане необходимости нет, Антона накрыло уже от недопитой половины первого, — Я не ребёнок же, нахуй она мне нужна? Ни одной приличной мысли в голове, ни единого адекватного слова. Пиво шлифануло желание рыдать каждый раз при любом упоминании мамы. Андра устала слушать пьяный бред, потому ушла к краю, за трубу, где, как оказалось, всё это время сидит Кузнецова. Никто даже не заметил, что её нет в общем веселье. Мышка. — Эй, красивая, — Андра опускает ноги через крупную сетку изгороди вниз, подвигается к Ире ближе, — сигаретку будешь? — Давай, — Кузнецова уверенно кивает, вытягивая из длинных пальцев Андры тонкую сигарету, — спасибо. — Да не «спасибо», — из кармана вынимается электронная невкусная дымилка, ибо сигарета была последней, — тебе она явно нужнее. Кузнецова делает вид, что не понимает, почему. Обычно прокатывает. — Почему? — Поверь на слово, — Андра хмыкает, поджигая сигарету, уже зажатую между губами, — так проще. — Хорошо, — Ира обнимает колено, прижимается к кирпичной кладке трубы спиной, отрывая сигаретный край от губ, — Ты права, так проще. — Не любишь объясняться? — Андра подкручивает одну ногу под себя, вытащив из-за решётки. — Не сказать, что это кому-то нужно. — Ну да, — рыжая жмёт плечами. Никому не нужны чужие проблемы, это на самом деле так. Тем более ей. Она так, из вежливости больше. А может ей Ира понравилась. Вряд ли, конечно. Андра на человека, способного хоть на какую-то симпатию, не похожа. Это же Андра. Антона дёрнуло посмотреть куда ушла рыжая, как он думает, подружка. Зря, наверное. Он застает её и Иру, уже докуривающую крайне вдумчиво и как-то недосягаемо. — Тебе чего надо, тощий? — Андромеда закидывает назад голову, оперевшись на руки. Антон что вверх, что вниз тормашками глист, разницы особо нет. — Да ничего, — Шастун подбирает челюсть в ладошки. Ничего ему не надо, а если и надо, то он уже забыл, — мимо иду. — Ну иди, — Андра сметает с края бетонную пыль, — иди. Скучно у них тут. Слишком тихо. Антону сейчас хочется кутить и падать, курить и падать, пить и падать. С Ниной и двумя лосями всяко интереснее. Они снова потягивают что-то. Может, поделятся? Даже Ира курит! Ему-то что будет? — Тоже хочу, — Антон около Юрца тянет руку, в которую ложится самоскрученная трубочка с какой-то травищей внутри. Да без разницы. Антон поджигает и тут же тащит в рот, глубоко втягивает в лёгкие запах болота и закашливается, отплёвывается, кряхтит в локоть. Глаза слезятся, но не долго. На языке появляется какой-то родной вкус жжёной осоки, слюна с третьей затяжкой пропитывается полностью и вязнет на языке. В широченных зрачках отражается уже бессолнечное небо с жёлтыми облаками. Так легко, так замечательно, так душевно и прекрасно, будто жизнь сначала. В голове пусто, не жужжит, мама на кухне с блинами ждёт, завтра в школу, потому что до пятницы ещё два дня, но уроки короткие, значит можно будет выцепить после всего Поза, схватить за локоть и убежать на площадку, чтобы бегать и материться, смеяться и падать в песок лицом, ловить друг друга, а потом приходить к маме домой, вытряхиваять кроссовки за порог, отпираться, чтобы не обнимала, потом сдаваться, падать на мягкое плечо, смеяться, когда щекотит под рёбрами, ужинать борщом со сметаной, с набитым ртом рассказывая, как весело прошёл день, как он сегодня мизинцем случайно коснулся Нины, и ложиться счастливым спать под стёганое одеяло потому что всё как раньше, всё замечательно, жить ещё хочется, и всё ещё впереди. Эйфория заканчивается быстро. Мама не ждёт на кухне с блинами. Ему не в школу завтра. Он не встретится с Позом. Он не придёт домой. Он не расскажет, как прошёл день. Он не поужинает маминым борщом на говяжьих костях. Он не ляжет спать счастливым под стёганым одеялом. Ему уже не десять. Мама умерла. Димка больше не его друг. Никому не интересно, как прошёл его день. Никак не получается уснуть счастливым под серым покрывалом. Телефон жужжит в кармане. Антон ватной рукой тащит его к уху. — А? — Ну и где ты? — Арсений давит желание вырвать гланды Шастуна через трубку, по блютузу. Естественно, блять! Сказал же – сиди дома, учись стирать трусы с утятами, но не-ет. Антон умный, Антон решил, что Арсения можно не слушаться, что Арсений ничего с ним не сделает. — Я? — запинка, — Я в депрессии... — шипит обкумареный голос в трубку. По виску стекает слезинка, скатывается в ухо. Мокро, противно, неприятно. Антон даже не понимает, кто ему звонит. Объективно без разницы. Хуже ему уже не будет. Мамы нет, друзей нет, жизнь уже нырнула коту в задницу. Ничего не изменится, если Арс сломает ему ногу. Умереть бы было неплохо. Да, было бы круто. Арсений кладёт трубку. Антон отодвигает от себя экран, читает имя. Ха. Ха-ха. Ха-ха-ха. Ха-ха-ха-ха! Истерика захлёстывает неожиданно. Шастун складывается почти вдвое, откатываясь от пледа на холодный бетон. Арсений приедет, и от него даже места мокрого не останется. Ха-ха, как забавно, блять! Весело содрогается тело, не соображающее, рыдает оно или смеётся. Ещё курить. Так же должно стать легче, правда? Конечно. Конечно должно стать легче. На целых три минуты должно стать легче! — Антик, ты чё? — Андра поправляет размазавшуюся помаду, опускаясь на согнутых ногах у Шастуна. Из-за трубы полубоком показывается Ира, протирающая губы. Антон не видит. Антону откровенно насрать что, кто и от чего оттирает. — Шастун, ты угашеный что-ли? — Андра за плечи прижимает к земле, перекинув колено через его грудь, чтобы не укатился, оттягивает пальцем веко. Широченные зрачки в радужке, мечущейся от угла к углу, — Суки, вы хоть понимаете чё сделали?! Такие же гашёные идиоты улыбчиво сидят по краям пледа, ещё не потеряв приятный эффект плывучей хуйни в мозгах. — Долбоёбы, блять, — Андра трясёт Антона за плечи, — Оживай, дурнина. Не так надо было! Антон болтается гогочущей соплёй в её руках, пока в уголках губ образовывается пена. Тело судорогой прошивает не резко, как обычно, а постепенно, но пальцы крепко сжимаются на чёрных рукавах водолазки Андры. Антон ни черта не соображает. — Ёп, — Андромеда чуть не выпускает тело из рук. Хорошо, что не выпускает. Головой бы приложился, — У тебя бешенство что-ли? Пиздец. Как снять-то тебя, — Андра бубнит, пытаясь отцепить от себя тонкие пальцы, поочерёдно их разжимая с усилием. Ничего не выходит, они тут же снова впиваются в кожу. Больно, вообще-то. — Стой, стой! — подбегает Ира, всовывая в пока ещё не сжавшиеся зубы то ли кошелёк, то ли клатч, — У него эпилепсия, видимо. Приступ. Ты только пальцы ему сломаешь, — ну да, Андра может, — Надо что-то под голову. Она, видимо, не раз уже сталкивалась с такой херней, раз действует так выверенно, быстро и спокойно. Андра оглядывается. — Рюкзак вон лежит. Дотянешься? — рыжая кивает в сторону облезлой, потёртой сумки. Сама она взять не может, потому что пока держит Шастуна хоть на каком-то расстоянии от пола, чтобы не бился трясущейся головой о бетон. Кузнецова комкает рюкзак в сомнительную, но всё же подушку, помогает опустить Антона аккуратно, и выдыхает. Несколько минут, и все кончится. Наверное. Она, конечно, знает, как это всё проходит, но каждый раз снова пытается переступить что-то внутри себя, чтобы помочь. Поэтому она и не подошла сразу, как только увидела – нужно было время. Компания, за это время вышедшая из состояния тупого счастья, ретировалась по тихой, потому что страшно. Что Нина, что Вадик, что Юрец – утекли в затрубную дверь. Шастун сейчас, конечно, не из приятных зрелище, но не по-товарищески как-то. — Ты иди, — Андра слегка касается Иры, превратившейся в комочек рядом с ней, локтем, — Я домой отвезу его, как оживёт. Ира кивает, бессмысленно сверля уже потемневшее небо взглядом. Она, вроде, волнуется как-то за Антона, хоть он и спит теперь. — Иди. Ира поднимается, открывает рот, чтобы сказать что-то, но Андра шлепает по голени. — Нормально будет, шуруй. Темно уже. Кузнецова уходит, освещая себе дорогу телефонным фонарём. Как-то...некомфортно. Она бы осталась. Антон проснулся, разглядел в силуэте напротив Андру. — Что было? — Припадок. — Блять, — Антон закрывает лицо сгибом локтя, — все ушли.. — Ну, знаешь, не всем нравится на такое смотреть. У всех разные сексуальные предпочтения. — Я снова останусь один, — в руку впитываются слезы, — Опять буду в заточении сидеть. — Ну-ка не ной, — рыжая отвешивает лёгкого шлепка по макушке, — Хватит. — Всё плохо, все очень-очень плохо! Андра умеет приводить в чувство: залила минералкой – чуть не захлебнулся. Очухался, естественно, встал, держась за изгородь, расставленную по краю. Успокоился. — Стой, дыши, я прогуляюсь пока, — рыжая, выдыхая, хлопает по плечу и шагает назад, спрятав руки в карманы, — Не выпади. Шастун молчит, держится за перилу. Холодно. Стемнело уже совсем. Антон чувствует, как его хватают за загривок, буквально сжимая кожу на затылке в хватку кулака. Блять, пожалуйста, можно не надо? Эмоций на сегодня хватило даже более чем. — Что сказано было? — Не ходить на крышу, — Антон сглатывает. — Но ты где? — На.. — осознание неизбежного пиздеца, — На крыше. — Как думаешь, я тебя похвалю за это? — Арсения в темноте видно ужасно, но Шастун чувствует, что холодные руки касаются его правого колена. — Не надо, Арс, — шепчет Антон. Рыдать уже нечем. Сейчас в голове кроме полного осознания нет ровным счётом ничего, — Пожалуйста. Голос сипит. Сердце в груди ебашит жесточайше быстро, до треска в ребрах. Он понимает, что сейчас будет, боится, но понимает всю свою ничтожность, поэтому даже пытаться бежать не будет. Арсений сказал, что сломает ему ногу, значит он сломает ему ногу. Антон в этой последовательности действий занимает самую последнюю роль. Ладонь спускается к щиколотке. — Блять, — Антон закрывает лицо руками, — пожалуйста, Арс..Сень.. Сень. Сень. Сень.

— Сень! — Майя смеётся, протягивая руку, — Ну пожалуйста, давай сходим! — Нет, Май, — Арсений заталкивает руки в карманы, — это опасно. — Ну раз в жизни, Сень! — круглые зелёные глаза смотрят в душу, — Давай, семь этажей всего, а там такой закат! — Я ноги тебе оторву, если пойдёшь, — ворчит Попов, глядя исподлобья. — А если вместе? — Майя складывает руки на груди, очаровательно улыбаясь. Арсений молчит, прокручивает между пальцев брелок. Он не может отказать этой улыбке. — Пошли.

— Сень, не надо, — у Антона глаза остаточно влажные, в бликах загоревшихся окон соседних зданий. Быстрое изолированное движение с характерным треском разрывающейся связки и смещающейся таранной косточки, и Шастун зажимает себе рот, чтобы не визжать, пищит тонко, сползая на пол. Ногу прошибает целиком, до бедра. Боль ползёт выше, растекается по всем мышцам, парализует мозг. Он был готов, но легче от этого не стало. Никогда не становится легче, когда знаешь, что будешь страдать. Арсений за шкирку поднимает его, перебрасывает через плечо, шагает к выходу. Майя его никогда не простит. Точно никогда не простит.

* * *

С появлением Антона в графике Арсения, график пошёл по пизде. Арсений не спит, не ест, даже не срет периодически, кажется, судя по отсутствию времени. С появлением Арсения в жизни Антона, жизнь пошла по пизде. Он вообще не живёт. Существует. Любая попытка подняться на ступень выше кончается падением вглубь возможного пиздеца. Арсений сложил Антона на кровать, уложил опухающую ногу на изголовье, чтобы немного отлила кровь, перевязал эластичным бинтом, так и не отстиранным от бурых пятен после последней носки на переломанных ребрах, на израненном мясе. Антон ничего не говорит, только вздрагивает, стискивая в зубах край одеяла, когда Арсений вправляет смещённую кость, и тихо пищит, хрустя пальцами. Косячок, ненадолго поднявший настроение, от боли, почему-то, не спасает, поэтому Шастун тихо плачет, раздирая короткими ногтями бедро, в попытках удержать ногу на месте, не дернуться. Когда-то, чуть меньше года назад, Антон лягался, когда Арсений обрабатывал ему колено, а теперь он находит в себе силы не въебать ему, пока чинит им же и сломанную ногу. Антон не боится. Антон болит. Арсений уходит, с порога швыряет в него пачкой обезболивающего, и скрывается за хлопнувшей входной дверью. Уехал. Антон сжимается в калачик, обнимает себя за тощие плечи, уткнувшись лицом в промокшую наволочку, чтобы самому не слышать, как тело пытается выть охрипшим голосом. Силы кончаются. Он устал. Устал очень и очень сильно. Андра так и не вернулась. Всё ушли. Его бросили. Антон засыпает. Может, утром проснётся, и всё будет хорошо. Может, приснилось всё. Может, он проснётся, а рядом мама, ему всё ещё десять, у него ещё вся жизнь впереди.

* * *

Попов наводит на спящего мальчишку пистолет, заверяя себя, что Антон даже не почувствует пули, вошедшей в его лоб. Он просто не проснётся сегодня утром, и никому из них больше не будет больно. Никогда. Никакой эстетики, да Арсению она и не нужна. Её нет нигде. Он уже видит, как мозги Антона разлетятся по серому белью, как подпрыгнут уже слишком длинные, отросшие завитки чёлки у лба, как глаза, с расширенными ещё после скуренной травы зрачками, застеклянеют и застынут. Антон – его слабость, его новая боль. От него нужно избавиться. Испортить всё, что было построено, будто что-то когда-то было. С ним крови больше, чем без него. Антон его достал. Антон – проблема. Антона жалко, это основная деталь дискомфорта совместного проживания. Шастун сопит, до треска в нитках прижимая к себе холодную подушку. Арсений держит кольт на вытянутой руке, в готовности выстрелить в любую секунду. Он себе врёт. Он не готов свести курок. Не готов убить его. Шастун слишком важен. Слишком. Слишком, блять. Арсений обещал, что ничего не сделает ему. Он столько раз нарушил ёбаное обещание, что его за это убить мало. Он несколько часов назад практически без зазрения избитой совести сломал ему ногу, а он ведь обещал. Обещал! Только ли в этом проблема? Кому не насрать, что он обещал? Майя мертва. Пора с этим смириться. Трупу уже до фени, что там, с кем, как, когда, и в какой позе кого ебёт жизнь. Арсений до сих пор отчитывается перед мраморным ангелом, сидящим на надгробии каждый вечер, перед тем, как вернуться в квартиру. Прошёл почти год. Никак не свыкнуться с этой мыслью. Попов снова сбегает из квартиры, тихо закрыв дверь. Он не ушёл. Он сбежал. Сбежал не от несостоявшегося трупа, ежесекундно остывающего – к ним он привык, а от своего отражения в зелёных радужках, когда Антон проснётся. Отражения монстра, которого мальчишка всё никак в нем не увидит. Он же, глупый, проснётся и простит его. Арсений не может оградить его от себя. Антон должен пройти все грабли сам, получить каждый удар черенком по лбу, и тогда, может, он поймёт, что Арс не просто так не выпускал его из квартиры. Арс за свою спокойную жизнь печётся или всё-таки за жизнь несчастного мальчишки? Обещание его держит, или Антон реально в приоритете? Арсений не знает. Никто не знает. Арсений ничего не понял. Арсений ужасен. Арсений достоин смерти. Несчастный Антон.

* * *

— Даров, Антик, — Андра на том конце фантомного провода что-то жуёт, — ты как там? — Ты меня бросила, — Антон не отрывает щеки от подушки, но трубку всё-таки берёт, — Сбежала. Прошло три дня. Антон втупую втыкал в потолок всё это время. Арсений дома так и не появился. Он ничего не узнал о том дне, но по дороге в туалет Антон заметил, что ключей хоть от одного из восьми замков на тумбе, конечно, нет. — Ты думаешь, мне надо было остаться возле тебя, чтобы тоже валяться со сломанной ногой? — Ты знала? — Мне рассказали, представляешь? — Шастун не видит, конечно, но слышит, как от стен подъезда отскакивает шуршащее эхо, — Не только у твоего папки везде уши. — Не напоминай, — почти беззвучно цедит Антон, всем лицом вжимаясь в поролон под наволочкой. — Окей. Надеюсь, ты не голышом валяешься. Не хочу на это смотреть. Дверь открывается, и Антон слышит, как начинает двоиться недовольный голос. Часть из динамика, как положено, часть из коридора. — Поднимай жопу, я привезла тебе костыли. Ноготь клацает по экрану, когда она кладёт трубку. — Я не хочу, — выдыхает Шастун, подтягивая к себе больную ногу. — Ну нихуя себе, — Андра зашагивает в комнату, не разуваясь, — хочешь тут закиснуть в одиночестве? — Да. — Пизда. Тебя все потеряли. Веки над зелёными глазищами раскрылись. — Меня? — Нет, хуй резиновый, — рыжая отодвигает здоровую ногу от края, садится, — тебя конечно. Хорошо врёт. Никому нет никакого дела, где он, как, почему не в шараге, оправился ли после истерики, и только Ира усердно пыталась выведать у Андромеды его номер, потому что в сети он не появляется, благодаря Арсению, отключившему интернет. Андра дважды ответила, что всё с ним нормально, а потом просто перестала реагировать и говорила о чем-то своём. Например о том, что хочет новый маникюр. Как мило. Эта рыжая стервозина отлично знает, что общество для Антона имеет огромную ценность, именно поэтому он так пытался влиться в компанию, вот она и находит нужный рычаг. По сути, ей это не нужно. Арсений сказал оживить Шастуна, вот и всё. — Спрашивают «А где Антон?», «А как Антон?», а я, блять, попугай каждому отвечать что ли, что ты жив? — Прости, — неловко как-то. О нем помнят. Ого. — Костыль в руки, и вставай давай, — Андра стаскивает здоровую ласту с кровати через одеяло, чтобы не пачкать руки, — Пожрём пойдём чё-нибудь, пока ты совсем не стал глистой. Антон находит в себе силы подняться. Надо жить дальше. — Есть чё? — Андромеда уходит к холодильнику, открывает дверцу, щурится на лампочку и вздыхает, — Ясно. Открывается приложение какой-то доставки, и заказывается куча всего. Естественно, с одной из карт Арса – Андра наизусть успела выучить все цифры с обратной стороны. Антон заползает на кухню, падает на стул. Понимания, как идти, опираясь на костыли, нет, потому что слабый. Еду привозят скоро. Андра впихивает в Шастуна несколько кусков рыбы и отправляет спать, из закромов Арсения вытаскивая бутылочку бренди. Интересно, Антон вырастет когда-нибудь? Андра хочет, чтобы он растворился в закате когда-нибудь, чтобы даже фоновой мысли о его существовании не возникало. Вообще, если так подумать, было бы неплохо, если бы он сдох. И ещё лучше, если он сделает это сам, чтобы ей руки не марать и не получать от папаши. Да, было бы замечательно. Она может его довести до этого, но нужно сделать это красиво, чтобы ни единого подозрения на неё не упало. Придётся потерпеть его общество, конечно, но ничего, это того стоит. Что будет, когда он наконец откинется? Будет просто великолепно! Андра будет ощущать..Андра будет..Что-то наверняка станет значительно лучше! Антон просыпается, когда уже темнеет, слышит, как на кухне гремит «Танго смерти» Вивальди, и не понимает, что происходит. Может, спит ещё? Абы-как опираясь на костыль, он доскакивает до порога и наблюдает, как Андра выкладывает остатки еды в чьё-то покосившееся лицо. — Ты чего? — Уйди, Шастун, — направляет в его сторону вилку, свободной рукой встряхивая тарелку, — голова болит. Вилкой тыкну. — Но.. — Но-но, — голова соскальзывает с упёртой локтем в стол руки, лоб почти бьется о столешницу, — говно. Антон спросонья не улавливает связи между молекулами алкоголя в её голове, поэтому переспрашивает, подавшись вперёд. — Чё? — Го-вно, —Андра делит на слоги, — Ты говно, и я говно, ты – недавно, я – давно, — рыжая голова бессильно падает на руки, сбивая стоящую рядом бутылку, теперь совершенно пустую, лбом, — Пиздов от бати получим, у-у. Да, Арсений вряд ли одобрит распитие его алкашки, явно не для этих двоих стоявшей. Антон не то что бы очень причастен к преступлению, но сосуд с терпением Арсения, очевидно, давно переполнился. — Ладно, пойду я, — выдыхает Андра, глядя на нацепленные на запястье, по образу и подобию Попова, часы, прикидывает что-то, еле-еле шевеля губами, кивает и встаёт, — Зови почаще, хорошо посидели. Заспаный Антон не успевает вникнуть, поэтому качает головой, мол, да, да, замечательно, иди, попутного ветра тебе в ноги, флаг в зубы и скатерть вдоль тропинки. Арсений приходит совсем скоро, как только убегает Андра. Он проходит мимо кухни, даже не заглядывая. Его не ебёт, чем Антон там занят. Совершенно поебать. Хлопает дверь ванной, шуршит по раковине струя воды, утекает в слив. Антон не здоровается. Он знает, что проблема, объективно, в нем, но Арсений, блять, сломал не только ногу ему! Вся жизнь идёт в неизмеримой глубины жопу, потому что Арс холодный, потому что Арс состоит из маски и пиздежа за ней, потому что Арс никогда не примет и не полюбит его! Антон в упор не понимает, почему Арсений до сих пор не всадил ему пулю в лоб, если Антон настолько огромное бельмо в его синем глазу. Почему, блять, Арсений давал ему надежду на какие-то эмоции, на чувства, на корявую, но всё же любовь? Чтобы потом сломать. Конечно, наверняка так и есть! С самого начала же было понятно, что он деспотичный садист, который просто с ним играется. Антон — игрушка. Антон знал об этом ещё с того ноября. На веках копится солёная влага, и Шастун крепко жмурится, глотая всхлип. Обидно. Обидно. Обидно, обидно, обидно, блять! Антон просто хотел быть любимым, просто хотел быть нужным, просто хотел быть. Арсений убивает. Арсений убил. Он убил не только Антона, но и себя. Может, он поэтому закрылся в ванной? Нет, он бы не стал убиваться из-за какого-то мальчишки. Шастун не нужен ему. Пусть и ему Арсений нужен не будет. Антон будет внушать себе безразличие всеми силами, будет исполнять всякую дичь и всё делать наперекор. Пусть Попов увидит, что Антон не нуждается в нем. Пусть увидит, что Антон самостоятельная личность. Пусть видит, что Антон прекрасно проживёт и без него! Арсений выходит из ванной одетым и быстро вшагивает в спальню, закрывает на ключ дверь. Попытки углубиться в работу, чтобы отвлечься от Шастуна, закончились парой новых шрамов. Возвращай холодный ум, Арсений. Так ты долго не проживёшь.

* * *

Шастун случайным утром, всё-таки приноровившись хоть как-то управляться с костылями, выперся за порог сперва квартиры, потом подъезда, а потом и автобуса, на котором с помощью всех божественных сил, удачно сконцентрированных на нём сегодня, доехал до своей шаражки. — Нихуя себе, Антик, — Андра швыряет в сторону не скуренный толком бычок. Пока Антона не было, можно было спокойно курить, — Ты тут чё забыл, калека? — Не хочу пропускать учёбу, — коряво улыбается Антон, сложив из пальцев неуверенный «peace». — Мир да мяч, — ухмыляется рыжая, шагая от крыльца в сторону Антона, ещё не поднявшегося, и вероятно, не способного сделать это самостоятельно, а если и способного, то таблом вниз. — Чё? Антон не понимает, о каких мячах Андра ему говорит. — Да забей, — Андромеда великодушно подставляет плечо, чтобы помочь сделать пару шагов по ступенькам вверх, — Пошли, пара начнётся буквально, — смотрит на наручные часы, — уже. Сейчас идеальный момент, чтобы сломать ему вторую ногу. Главное, совершенно случайно! Или хотя бы оторвать уже контуженную. Но всё-таки Андра решает придерживаться имеющегося плана. Арсений бы сообразил, что это она. Ей не свойственно оступаться. — О, Антошка, — Вадик, сложившийся на стульчике напротив аудиторской двери, смеётся, поднимая лохматые брови, — У тя чё с ногой? — Да запнулся, — неловко хихикает Антон, уже отцепившийся от Андры, чтобы никто ничего не надумал. Им обоим не нужны лишние слухи, — спускался когда. — А-а, — кивает уже Юра, внезапно оказавшийся буквально за спиной, — Ну не запинайся больше. Блин, а так хотелось.. Вот если бы не сказал, Антон обязательно бы повторил! День течёт муторно, но в перерывах между парами им с этими идиотами так смешно и замечательно, что Антону и уходить-то не особо хочется, но Андра предложила довезти его домой, чтобы в автобусе ему не отломали ни ноги, ни костыли, значит надо пользоваться моментом. — Пока, Шаст! — Нина машет с крыльца увешанной браслетами рукой с огромной амплитудой. Возможно даже с угрозой жизни для окружающих, ибо если в голову прилетит охапка металлических цацок, жизни особо рад не будешь. — Пока, — улыбается Антон, высовывая из машины ладонь. Давно забытое ощущение какой-то важности, дружбы, ценности приятно греет его коцаную душу. Мимо проходит Ира, заглядывая в приоткрытое окно. — Пока, Антош, Андра, — карие глаза светятся, и даже улыбаются вместо розовых губ. Антон кивает, глотая кусок столовской булки, а Андра отворачивается и закуривает. Не слышит. Кузнецова вместо повтора шагает в сторону и уходит. Странно. Ну да неважно. Может, характерами не сошлись. Андре свойственна резкость. Ничего нового. — Не жри в машине, — холодно отсекает рыжая, выворачивая с парковки на основную трассу. Шастун чуть не давится, убирает булку в ободранный рюкзак, оставшийся ещё со школы. Надо бы выпросить у Арсения новый. Можно и не выпрашивать, самому купить. Карта всегда в доступе. Ну, раньше была точно, сейчас что и как – не понятно. Антон смотрит на желтеющие листья. Семнадцатое уже. Он долго пролежал дома, и осень действительно стала золотой за это время. — Андра, — Шастун наклоняется к переднему сидению. — Ну? — Андромеда хмуро поглядывает за лобовое. Она целый день какая-то не особо весёлая после встречи с Кузнецовой утром. Что-то случилось, может быть. А может и нет. А вообще Антону в это лезть не обязательно. — Можно мне тоже? — Что «мне тоже»? Минутка тишины. Антону стыдно, что-ли, сказать, но он взглядом уже прожёг лежащую на панели пачку. Андра оборачивается, прослеживает, на что он вылупился своими зелёными глазами и цыкает. — Чтобы меня Арсений потом трахнул? — рыжая бровь недовольно выгибается, — А впрочем на, — Андра протягивает ему вскрытую пачку с торчащей сигаретой и пласт мятной жвачки в блестящей упаковке, — Выкуришь – зажуй, чтобы не фонило. — Спасибо, — Антон рад, что его не послали нахуй, что в целом Андромеде очень даже свойственно. В лоб, прикрытый кучерявой чёлкой, прилетает зажигалка. — Чехлы мне не прожги только, — Андра выбрасывает в окно бычок, скуренный до фильтра, — Кожа. Антон учится курить: в лёгкие попадает сигаретный дым — Шастун закашливается, приводит себя в чувство и пробует снова. Андромеда хитро скалится, проезжая по дворам в сторону поповской квартиры. Арсения в ней нет, так что Антон без лишних осторожностей заскальзывает в ванну, чтобы почистить зубы. Он отчётливо слышит запах табака от себя, поэтому пытается отмыться, но длится это недолго. Общение с Андромедой не приносит ничего хорошего, но Антон ощущает себя живым. Она ему улыбается. И ребята улыбаются. И он улыбается, кажется, снова искренне, не криво в ассиметрии поднимая уголки губ. Совсем скоро Антону становится плевать, пахнет ли от него сигаретами. Арсений не принюхивается. Он высасывает по три штуки за день, и это уже мощно для его полудохлой тушки, раньше задыхающейся от одного дыма чужой сижки. Он влился в компанию быстро, за пару недель. Ира смотрит с какой-то жалостью, по-матерински, но ничего не говорит, чтобы переубедить, зато Нина и два идиота, устраивающих драки за сыр, по-братски хлопают его по плечу, когда он стреляет у Андры очередную «самку» . Необходимость в костылях пропала достаточно быстро. Видимо, Арсений только разорвал связку, а кость трещины не дала. Вот и замечательно. Очень любезно с его стороны. Антон ходит, прихрамывая, но без палок в руках. — На, — Андра, забирая его с утра, протягивает что-то в утреннем туманном полумраке. — Что? — Пачка своя, — рыжая поправляет очки на переносице, — Заебал. Мне не прикольно по три пачки с собой таскать. Давно она очки носит? Странно. Антон как-то не замечал. Или раньше их не было. У Арсения похожая оправа, это он помнит точно. Не важно. Ему-то какая разница? — А, — Шастун протягивает ладошки, в которые коробочка тут же падает, — спасибо. — Садись, опаздываем. С Арсением Антон пересекается минимально. Рюкзак он себе так и не купил, зато затарился новыми шмотками: несколько пар джинс, толстовки, футболки, кофты, какой-то эпичный мерч хуя с горы, кроссовками, носками до середины голени – всё, как сейчас носят все, имеющие хоть минимальные задатки к «style», чтобы не выглядеть обдергаем. — Шаст, может заплатишь за нас сегодня? — Нина роется в новом кожаном рюкзачке с ушами Минни Маус в поисках телефона. — Ну кстати, — поддакивает Юра, — обмоем новое шмотьё. Антон смотрит на Андру в ожидании одобрения. Всё-таки она – важный элемент его связи с соцуиумом. Сам Антон всё ещё не «алло», потому что так сложилось, так совпало, так получилось, что гуру коммуникации он не был никогда, а тут ещё несколько месяцев квартирного ареста, и вот, Антон стал отшельником, который живёт, ориентируясь на рыжую подружайку, которая уже просекла, что он пытается слизывать с неё модель поведения, и умело этим пользуется, когда нужно. Она жмёт плечами. — Как хочешь, Антик, — в слюне на языке хлюпает ярко-зеленая мятная жвачка, окрашивающая вкусовые сосочки в болотно-салатовый цвет при наложении на их естественный розовый, — Твои деньги, твои шмотки, твоя жизнь. Антон задумывается на секунду. — Друзья тоже твои, — хмыкает Андромеда, и тогда в шастуновской голове щёлкает окончательно: это его друзья, значит ничего плохого нет в том, что он их разок-другой накормит после пар. В конце концов, от него, то есть с карточки Арсения особо не убудет, а всем остальным весело и радостно. — А почему бы и нет, — Антон с улыбкой поднимает плечи почти до ушей, заглядывая под чехол телефона, где карта Арса уже поселилась.

* * *

— Шастун, я тебя обожаю! — Нина губами отпечатывает зелёную помаду на его подбородке. Музыка долбит в уши. Снаружи уже наверняка стемнело. Антон ещё не в слюни, но уже смеётся от любого лишнего движения чьего-то плеча перед носом. Все танцуют, у всех всё хорошо. Они сегодня пьют за счёт Антона, конечно им хорошо. Андра прижухалась к дивану. Не любит она шумиху среди челяди. — Ты чего сидишь? — Антон протискивается сквозь толпу и плюхается рядом, — Всё нормально? — Да, заебись, — рыжая отпивает из бокала розовое шампанское. Она дешмань не пьёт. — Пошли танцевать? Андра косится с ухмылкой. — Нинку вон охмуряй. Отстань, Шаст, — Антон протягивает руку, но Андромеда свои складывает на груди, глядя многозначительно саркастично и холодно. Слишком похоже на Арсения. Антон сглатывает. Неинтересно ей тереться и около него, и около идиотов, с которыми он скорешился. Ира отказалась идти. Скучно теперь. Андра бы тоже не пошла, но нужно блюсти Антона, чтобы он хоть какую-то жизненную ценность имел. В противном случае, ей придётся отвечать за каждую царапинку на его теле. — Да я не из-за этого, — Антон смущается и тут же прячет руки в карманы толстовки, — Просто по-дружески. — По-дружески отстань, — Андра встаёт и вместе с бокалом уходит в другой конец зала. Ей-то всё равно откуда выслеживать кучерявую макушку на двухметровой высоте. Антон напивается окончательно, и тогда Андра спрятаться уже не может. Шастун начинает сутулиться и жаться к стенам, приходится торчать рядом с ним, чтобы не сдох. — Андра-а, — хнычет Антон, повисая на её плече. — Ну? — рыжая раздражённо скидывает с себя руки, шагает в сторону. Антон липнет везде, всегда, при любых обстоятельствах, потому что для него ценна возможность быть рядом с кем-то живым, а сейчас для его пьяного мозга это вообще апогей радости. Он не один. — Ты, случайно, не дикобраз? — Чё? — она с омерзением морщит нос, — Нет. — А я бы тебя дико и не раз, — Шастун подмигивает половиной лица. —..Ёбу дал? Синие глаза щурятся, различая виноватое лицо в бликах свето-музыки. — Прости, — Антон тут же пристыженно опускает голову, — мне просто скучно.

* * *

У Антона в голове пусто, но в этом вакууме разрастается невнятная обида. Как только карта выдала «недостаточно средств», вся радость как-то подрассосалась. Лимит на карте Попова? Нихуя себе. Специально для Антона, видимо. Вадик, Юра и Нина быстро слились, но, наверное, так и должно быть. Они говорили, что на мели, поэтому сегодня и проставлялся Шастун. Смысла продолжать дикий тусич без доступа к алкоголю, видимо, нет. Жаль. Антон бы до утра покутил. Ему понравилось быть центром какой-то маленькой вселенной, когда всем внезапно становишься кумом, другом, братом, богом, но всё кончилось. Андра докинула его до двора и засвистела истирающимися шинами в сторону своего дома, чтобы залечь в ванну и отмокнуть после наитяжелейшего учебного дня и бутылки моета, а потом довольной, что хотя бы до утра не придётся наблюдать счастливую морду Шастуна, лечь спать. Звонка перед квартирой Арсения нет и не было. Антон знал об этом, конечно, но сейчас почему-то, это очень огорчительно, потому что оказалось, что квартира закрыта не на три замка, от которых есть ключи, а на все восемь. Значит, Арс вернулся. Вернулся и уже стоит напротив двери, потому что услышал, как Антон за ней скоблится. — Какого хуя тебя принесло ночью? — Я гулял, — Антон прижимается ухом к двери. Голос чуть сел после дикого расколбаса в караоке, но звучит ещё вполне разборчиво. — Замечательно, — кивает Попов, не меняя похуистично-кирпичного выражения лица, — Вот и пиздуй туда, где шлялся. — А-арс, пусти, я замёрз. Не удивительно. Ночь, значит темно, значит солнце не греет, значит мокрая после вылитой на себя алко-жижи бочина не высохла. — Уйди нахуй, — Арсений отрывается от двери, — Мне до пизды, замёрз ты или умер. Можешь бухать дальше. Ты тут больше не живёшь. Как пафосно и по-женатиковски, Арсений. Ведёшь себя, как ревнивая жена из российской мелодрамы, когда муж приходит домой в пурпурно-блестящие щи. Хорошо, что Арсений никогда не интересовался этим жанром кино. Ему в целом некогда было углубляться в область кинематографа. — Арс, мне некуда больше пой..! — слышит, как шаги растворяются в коридоре и совсем исчезают за хлопнувшей дверью, —..ти. Арсений ушёл. Видимо, спать. Почему именно сегодня ему надо было вернуться домой? Не как обычно, через два дня, а сегодня, сразу же? Блять. Блять! Арсу насрать на него всецело. Пусть он там себе замёрзнет в парадной, поймает ещё одно воспаление лёгких, или вообще сдохнет от холода. О, да, он бы наконец выдохнул спокойно, отоспался бы дома, чтобы не сбегать от Шастуна и его недовольной мины. Антон кутается в новую ветровку, облитую дорогущим пивом с ванилью, которое пила Нина. Фу. Не так оно мило-ванильно пахнет. Липко и мокро. Холодно. — Арс. Тишина. — Арс. Тишина. — А-арс! Опять ничего. — А-а-Арс! Только собственный голос скачет по неосвещённому подъезду. Соседи наверняка в восторге от его ночных молитв. — Ну Арс, мне холодно.. — Шастун обнимает колени, чтобы согреться, или хотя бы не так сильно мёрзнуть. — Как же ты заебал меня, — из-за двери высовывается жилистая рука и за шкиряк утягивает в квартиру, бросая тут же, на коврике. — Ага, взаимно, — Антон тут же встаёт на ноги, будто не страдал только что от лютого желания свалиться компостной кучкой на пол, и ныряет в комнату, Арсений даже не удивлён. Антон превращается в отвратительное создание, но не виноват в этом никто, кроме самого Арсения. Он из него сделал это, но лучше так, чем намазывать на стены розовые слюни. Идти от противного легче. Арсений потом найдёт способ выровнять их отношения до минимального уважения, а дальше уже и не нужно. Попов отвыкнет быстро, ему не привыкать, а Антон уже сам почти поверил, что Арсений ему нисколько не важен. Шастун прижимается к закрытой двери спальни спиной. Пиздец. Зелёные зрачки скачут из угла в угол. Пиздец! Он только что на Арсения огрызнулся. Сам. Осознанно. Давно такого не было.. Опасно, но приятное ощущение вседозволенности где-то под рёбрами зародилось и греет замерзшие лёгкие. Громыхает. Видимо, намечается последняя в этом году гроза. Потом зима, снег, мокрый снег, дождь со снегом, снег с дождём, слюни с соплями и, конечно, снегом. Антон всю осознанную жизнь грозы боялся до кирпичей в карманах джинс, поэтому старался чем-то себя занять, или приползал в комнату к матери, раскидывался по её кровати, и прижимался к ней боком, чтобы точно знать, что он не один, пока в телефоне крутится какое-то трум-трумовское видео.. Сейчас матери нет, понимания жизни нет, и отношения с Арсением уже не те. Антон не может к нему прийти и сказать «страшно, пусти поспать». Нет, может, конечно, но Арсений его распустит на лоскуты. Сегодня он явно им недоволен. Неудивительно. Антон пробухал лимит кредитки с какими-то объебками и пришёл домой в ночь, когда все хоть немного порядочные люди планируют улечься спать. Арсений к ним не относится, естественно, судя по тому, чем занимается, но спать-то, блять, хочется! Антон зажимается под подушки и плотно сжимает веки, чтобы не видеть вспышек за оконной рамой. Интересно, если у него начнётся приступ, Арс поможет ему или оставит захлёбываться собственной слюной?

* * *

— Андра! Кузнецова не может выцепить Андромеду уже вторую неделю, чтобы поговорить раз-на-раз, один-на-один, тет-а-тет, ещё как-то, чтобы в радиусе слышимости были только они. Рыжая, как только видит её, сворачивает в проулок. Попытки Иры спасти её от чего-то, вывести на беседу о жизни, желательно так, чтобы всё было прозрачно честно. — Андра, поговори со мной, — Ира квадратными каблучками рыльно-розовых туфелек наступает в какую-то переулочную жижу, возможно даже блевотину, судя по аромату, шагая за рыжеголовой фигурой, обходящей лужи и кучи мусора на своих сапогах-шпильках. — Мне нечего тебе сказать. Андра от разговора уходит уже давно. Кузнецова пыталась прижать ещё на крыше, тогда Андромеда быстро перетянула внимание поцелуем. Ира миленькая, у Андры моральных принципов минимум, а главное, что она хоть и ненадолго, но всё же оставила попытки доебаться с вытягиванием правды. Ира считает, что должна помогать всем и вся, но Поповская дочь не дура, хоть и конченная, поэтому догадывается, откуда у этой тяги бешеной самоотдачи растут ноги в милых бежевых гольфах. — Тебе же нужно выговориться, я могу, — Ира спотыкается, почти летит вперёд и успевает схватиться за плечо в пальто, — могу помочь! — Не надо меня спасать! — Андромеда вдруг за горло прижимает к кирпичной стене соединением кожи между большим и указательным пальцем, — Мне твоя жалость не нужна, ясно?! Не строй из себя психолога, — чуть давит на трахею, не душа, но обмораживая зелёную душу осколками своей голубой, и отпускает, вытирает руку о кожаную куртку, — Себе помоги. Ира не боится её нисколько, хоть и кашляет, глотая воздух, когда появляется к нему маломальский доступ. Кажется, будто это происходит не в первый раз. Она даже не пыталась вырваться, обхватить веснушчатые запястья, что-то сказать. Она просто ждала, когда её отпустят. Рыжая макушка исчезает в проулочной темноте. Мерзко. Ира мерзкая. Что за идиотская манера пытаться помогать, когда об этом не просят? Андра терпеть не может к себе сочувствия. Всё что ей нужно – она достанет сама, без помощи сопливой девчонки, которая свои травмы пытается закрыть способностью заботиться о ком-то. Ира мерзкая, конечно, но саму Андромеду ей никогда не превзойти. Андра знает наверняка – ей никто не нужен. Только всеобщее признание. Только она сама и, может, чуточку отца, и только потому, что в детстве его не хватило. Если так подумать, то не особо он ей был нужен, но это другой вопрос. Она хотела, чтобы из сомнительного состава не менее сомнительной семьи хотя бы отец был нормальным. Чтобы отец хотя бы просто был.

* * *

Антон с Арсением старается не встречаться. Ни глазами, ни касаниями, ни как-либо ещё. Через неделю он уже верит, что с Поповым его связывает ровным счётом ничего, кроме жилплощади. Арсений больше не пытается следить за Антоном. Ему поебать. Или он делает вид, что поебать, а потом требует от Андры полноценный отчёт. Она ему сливает всё, кроме того, что Антон курит. Арсений не одобрит. Арсений давит ей на мозги, чтобы не давала Антону пить, но все её «да разберёмся» кончаются вечерними тусовками, как только у Антона появляются деньги. Арс не стал проводить воспитательных бесед о пагубности алкоголизма и не стал наезжать за потраченные за вечер семьдесят тысяч. Ладно. Антон пьёт вместе с Андрой, она не допустит, чтобы с ним что-то произошло. Хотя бы потому, что Арсений пустит её на уху, если что-то пойдёт не так. Она буквально ангел хранитель Шастуна, но если её вакансия была на hh-ru, то в оценках не было ничего выше добровольной единицы. Волнения за Антона влияют не лучшим образом на качество поповской жизни. Антон не знает, конечно, что у Арсения проблем теперь значительно больше, чем было до прогулки на крышу, и о том, что у него пропорото плечо тоже не знает. Размышляя о состоянии длинноногой хуйни, неизвестно где болтающейся, трудно сохранять холодную голову и реагировать моментально. В этом всегда была и будет проблема: пока гангстер думает о чьей-то сохранности, он не убийца, а бессильный труп. Антон заметил, что чёрного вранглера Попова во дворе нет, даже когда он дома. Продал? Паркуется в другом месте? Шастун пытается себя убедить, что его это не касается. Ему правда не обязательно знать, что Арсений меняет машину раз в два дня, чтобы его маршруты не отслеживались. Арсений буквально рискует сдохнуть, пока Антон существует. В кармане жужжит новый телефон. Антон решил, что ему он жизненно необходим, поэтому Андра великодушно накинула ему недостающие тридцать тысяч от семидесятитысячного лимита. Арсений звонит. Ого. Редкость. За неделю он звонит в лучшем случае раза два. — Слушай, Антон, — Арсении голос какой-то непривычно спокойный, тон не приказной. И дыхание сбито, — Езжай домой. Ты мне нуж- — Не хочу. Пока, — Шастун тычет пальцем в экран и гасит его, не дослушав. Антон усиленно старается быть эгоистом. — Это не просьба, Шас.. Антон запихивает телефон в карман, уверенный, что завершил вызов, выдыхает сквозь гортанный рык. — Ты чё? — Андромеда отрывается от телефона, вытаскивает с характерным чмоком изо рта чупачупс. — Он ко мне относится, как к вещи. Туда ходи, сюда не ходи. — Ты не привык ещё? — Андра в знакомой манере выгибает бровь, открывая дверцу у водительского сидения. — Как к этому можно привыкнуть? — Антон, скорчив недовольную мину, садится в машину, прикуривает. — Привыкнуть можно ко всему, — Арсений по ту сторону незаконченного телефонного разговора протирает руки, отбрасывая окровавленную тряпку в угол, к стыку кафельных плиток, где тут же растекается грязно-бордовое пятно, — там уже или сумасшедшим стать, или мазохистом – не особо принципиально. Из телефона вынимается СИМ-карта и летит в унитаз. Арсений зубами разрывает бинт. Антон отучился на сегодня. Антон с Андрой едет кутить. Арсений-то зашьёт дыру под рёбрами сам, но к вечеру телефон Шастуна становится недоступен, и это уже совсем не весело.