Крестник

— Шастунё-ёша! — подвыпившая, румяная Андромеда тянет Антона куда-то вдоль лесополосы. Ночью красиво. Осенью звездопады.. Сейчас, конечно, сезон, когда кажется, что звезды ссыпаются на голову, кончился, но небо ещё ясное, а сознание Шастуна, еле волочащего ноги по обочине, совсем наоборот. — Тут холодно, — он ёжится от холода, пихает руки в карманы. — Да пошли, не ссы кругами, — Андра утягивает за поворот основной трассы, вглядывается в неосвещённую темноту, ориентируясь на тонированный огонёк стекла единственной машины, стоящей в третьем часу ночи в такой глуши, — Щас согреешься. За неоформленным из-за туманного мрака внедорожником вагончик: железные стены из гафрированых пластов стали, крыша, пара болтов и спайка по швам, чтобы не продувался. Дверца открывается, и Андра хлопает по плечу, переминаясь с ноги на ногу. — Ну быстрее, холодно! — бурчит, потирая плечи, — Заходи уже! Стоит Шастуну перешагнуть порог невнятного вагончика, как за спиной захлопывается дверь, и он оказывается отсечён от мира и социума в лице единственной рыжей подружки, с которой тут же спало напускное похмелье. В ноздри буквально втыкается резкий запах диэтилового эфира, и Антон по стене бесформенной субстанцией стекает на пол. Естественно ему непонятна этиология сладкого запаха в ржавом вагончике метр-на-полтора, но мозг плывёт, и Антону становится невозможно весело лежать на холодном пласте железа. С корешами Андры тоже весело было. Предложили чего-то скурить, чего-то выпить, а Антон дурак что-ли, чтобы отказываться от такого замечательного предложения? Только Антон совсем забыл, что не нужно верить каждой встречной придорожной собаке. Арсений говорил: ты нужен ровно до тех пор, пока от тебя есть польза. Арсений был прав, наверное, но Шастун ещё не вдуплил. Пока ему хорошо и радостно. Он теряет сознание быстро, поэтому уже не слышит, как дверь открывается снова, и не чувствует, как его за шкирку перетаскивают через порог, гремя его же костлявыми ногами. Синяков будет много. Антон не знает, и даже более того – не задумывается, куда его везут. Например потому, что он обдолбался, или потому, что спит, или потому, что в целом думать не умеет. Кудрявая голова бьётся о стенку, когда тушу забрасывают в не особо освещённую комнату. По планам Андры здесь он должен умереть. Даже не так. Здесь он должен сдохнуть, как и предполагалось, собачьей смертью: от болевого шока, от потери крови, от множественных переломов, от внутренних кровоизлияний, возможно мальчик даже самоубьётся, как только представится такая возможность: вскроется осколком штукатурки или повесится на собственных джинсах на решётке окна. Арсений его не спасёт. Арсений уже не тот. Арсения бы кто спас. — Wer ist es hier? — челюсть обхватывает широкая тёплая ладонь, приподнимает голову со впалыми щеками от цементного пола. Голос бархатный, с мягким «R», но доверия только открывшему глаза Антону, у которого в черепушке вороны не только орут, но и гадят параллельно, не внушает. Он отодвигается, хмурится, подтягивает к себе, как выяснилось, скованные ржавой цепью, ноги. Во рту все пересохло настолько, что выдавить задуманное «а какого хуя я здесь забыл?» невозможно физически, поэтому Шастун откатывается, прижимая к груди замерзшие руки в ментовских браслетах. Темно. Разглядеть своего, казалось бы, товарища по одиночеству пока нельзя. Глаза не привыкли к освещению, а Антон не привык быть связаным по рукам и ногам. — Маленький Russisch мальчик, — размеренный немецкий превратился в рваный русский говор, — Мальчик, который выжил, — басистый грудной смех буквально заставляет вздрогнуть. Слишком громко. Голова у Антона болит неопиздически. Почему? Потому что не надо ходить куда попало, что попало курить, с кем попало пить и что попало жрать! Может, если бы он придерживался хоть половины этих элементарных правил, то сейчас бы здесь не лежал. — Пёсик Попова, — голос глубокий, и несмотря на то, как переодически неумело распадаются звуки на более слабые, акцент добавляет ощущения грядущей жути, — Мой русский nicht sehr gut, но тебе совсем не обязательно меня понимать, — дело не в том, что мужчине не хватает знания лексики. Детали привычного языка льют бальзам на душу. Ему нравится, как это звучит, — Можешь просто говорить «вав», — тонкие губы растягиваются в хищной ухмылке, — In Russland собаки «вав» говорят? Антон молчит. Молчит, потому что страшно, потому что непонятно, потому что во рту сухо, потому что что за дичь вообще происходит? — Если ты языком не пользуешься, можно отрезать, — в полублёклом отражении какого-то источника света из щели в стене, которая, наверное, должна быть хотя бы спорным подобием окна, мелькает тонкий блик выкидного длинного лезвия, — Во рту свободнее будет. И напьёшься заодно. Мужчина одним рывком оказывается совсем рядом с Антоном, тут же втискивающимся в, судя по ощущениям, каменную кладку стены. От стен комнат снова заотскакивал смех. Кажется, что звуковые волны, долетающие до Шастуна, сминают его в ещё более неоформленную субстанцию. — Боишься. Естественно боится. Он, несмотря на то, что не отличается умом и сообразительностью, допёр, что мужик с ножом, проявляющий к нему хотя бы минимальный интерес, ничего хорошего не предвещает. Мясо предплечья вдруг рассекается быстро и тонко настолько, что до Антона жжение не сразу доходит. — А! — Шастун дёргается, но осознает, что укатиться ему уже некуда. Он с самого начала сам прижал себя к стене. Скованные руки бьют воздух наобум и не попадают, зато углубляют порез, — За что? Хрипло, едва шевеля ссохшимся языком, Антон умудряется что-то высипеть. — Можешь проклинать имя Herr Kleiman, — в волосы ласково впутываются крепкие пальцы, и вдруг сжимают и вздёргивают голову наверх, отрывая вместе с торсом от пола, — Это меньшее, что с тобой здесь случится. Действительно. Как минимум, когда дверь закрылась и грузные шаги растворились и перестали отдавать вибрации, которые Антон считает рёбрами, в пол, пришло полное осознание: вот он – пиздец, а это отличный повод загнаться. Надо думать. Почему и зачем он тут – непонятно, да и не особо важно. Важно другое – кто его отсюда заберёт. Андра.. А когда они вчера расстались? Антон поток здравых мыслей ощущать перестал ещё в клубе, когда бармен насыпал в бокал с сексом на пляже сахарно-кристальное украшение, а кореш Андры любезно предложил стрельнуть у него сигаретку. Может, Антон выпал где-то по пути домой из машины? В любом случае Андра же знает, что он где-то потерялся, значит уже ищет его. А если нет? Да с чего бы нет-то? Они же друзья. Она расскажет Арсению, а Арсений придёт, вытащит его отсюда, отчитает с первого по тридцатое, и..снова не будет с ним разговаривать. Да и не важно. Антон замечательно живёт и без его участия в жизни. Лишь бы были деньги. Антон уже привык, что Арсению он не нужен. Привык, что и ему Арсений не нужен. Нормально, комфортно. Блин, Арсений.. Арсений вроде просил о помощи. Чтобы Арсений, и просил о каком-то содействии.. Может, что-то случилось? Антону некогда было думать всё это время. Он был занят: у него были тусовки с друзьями, беготня по магазинам, по крышам, по улицам, он в компании Андры напивался до ломоты в зубах и скакал по лужам в белых кроссовках. Ему было весело. Он чувствует себя живым с ней, с ребятами, и думать о том, что что-то не так, не было ни времени, ни желания. Антон буквально забыл о том, из скольких пизд Арсений его вытащил, сколько ночей просидел возле него, горящего с температурой под сорок, сколько денег потратил на его лечение, сколько нервов, сколько раз он переступал через свои принципы, чтобы Антон оставался в приоритете, но не забыл, что он скидывал с кровати, доводил до приступов, не разрешал заводить котёнка, испортил его и без того безнадёжную репутацию в школе, никогда его не любил и никогда не полюбил бы. Антону просто обидно. Арсению-то насрать, он железобетонный, у него нет ни души, ни чувств. Антону даже в голову не приходит, что Попов не может выразить всё, что накопилось в нём за тридцать с лишним лет не потому, что ему так нравится, а потому, что нельзя. Жизнь показала, что нельзя. Проявлять слабости нельзя. Даже обретать их нельзя! Нельзя показывать эмоций. Нельзя показывать, что ты человек. Человек слабый. Слабый – мертвый. Шастун прижимается к стене. Что, если Андра не придёт? И Арсений не придёт? Что будет с его несчастной худосочной тушкой? Его пустят на субпродукты и скормят собакам! Ха-ха, как мило, как нежно, как вкусно! Да ладно, спасут его. Андра не даст ему тут сдохнуть. Они друзья. Друзья всегда помогают друг другу. Она-то ему помогает, денег одалживает, домой возит, перед преподами оправдывает, в социум его выводит, а он ей чем помог? Ничем. Но это пока! Он тоже может ей пригодиться. Чем-нибудь.. Друзья же не для того, чтобы долги считать. Друзья просто есть. Такие, как Димка, например. Такой и в огонь, и в воду, и в медные трубы. Он – да, но Андра точно нет. Только Антон пока этого не знает. Он же не в курсе, что она отдала его Клейману, чтобы он развлёкся. Взаимовыгодно: ему нахуй не нужны ни Развалины, ни Север, ни Юг, ни люди, ни деньги, а Андромеде не нужен Шастун, путающийся под ногами. Таким образом оба в максимальном плюсе. Андра заручилась его поддержкой взамен на никому ненужного мальчишку, который вдобавок стал причиной смерти ненаглядной кибер-Оленьки. Совсем же необязательно упоминать, что тёрки между Севером и Югом начались бы и без Антона. Он просто катализатор конфликта. Любого. Антон садится, пытается разглядеть в темноте плачевность пореза, но не различает даже самой руки, поэтому отодвигается от стены и наваливается на отбитые и об асфальт, и об пол колени. Остаётся просто ждать.

* * *

— Ты, блять, понимаешь, что сделала, лошадь рыжая?! — Арсений сжимает в кулаке угвазданную кровью простынь. — А что я сделала? — Андра задумчиво прокручивает между пальцев сигарету. Как же Арсения вымораживает её безучастность. Будто бы, блять, нихуя не произошло! Будто она нихуя не сделала. — Я не нанималась охранником в вашу кучерявую организацию. — Где он? — Арсений поднимается, опираясь на тумбу. Дыра под рёбрами болит ужасно. Нет, ничего у него не болит. Антон у него болит, всё остальное прекрасно. Прострел в мясе – меньшее из всех возможных зол. — Как обычно, в какой-то пизде, — Андра цокает языком, скрипит подошвой новых берцев о паркет, оставляет чёрные полосы, поворачиваясь на пятках к двери, — Я откуда знаю? Ищи сам, ты же всемогущий. —Андра, это уже не смешно. Говори. — Я не нянька вам, — скалится из-под бордовой помады, — Уволь, папань. Чао. — Андра, — Попов кряхтит. Ещё немного напрячь мышцы, и из расходящегося шва выпадет печень. — Одержимый старик, — бросает Андромеда раздражённо и уходит, хлопнув дверью так, что петли скрипнули как-то болезненно. Она надеется, что это последний шанс Арсения думать о Шастуне. Потом думать будет не о ком. В планах чётко обрисован худосочный бледный трупик, выброшенный в лесу около Развалин, чтобы его обязательно нашли и показали Арсу. Он переболит, успокоится, и всё будет просто замечательно. Арсений опирается на стену. Он бы схватил Андру за волосы, тряхнул, грудным басом бы ещё раз переспросил, в какой дыре она бросила Шастуна, и она бы выдала, потому что слишком ценит свою никчёмную жизнёшку, но пока он слабый и, можно даже сказать, полудохлый, она как нехуй делать его добьёт. Он сам её этому научил: бей всегда, особенно когда тебя не уважают. Да, параллельно Арсений прививал ей простую истину — избитый не тобой, тобой добит быть не должен, но Андра основы морали проебала. Важнее было научится без малейшей жалости проворачивать нож в левом предсердии после чёткого попадания. Если она захочет – превратит его в сопли, размазанные по стене, пока он слаб, пока он ранен, пока он не сможет вырвать её лёгкие и замариновать так, чтобы стояли долго и красиво на полке кабинета рядом с губерниевской головой. Дочерняя любовь ей непонятна, ровно как и Арсению отцовская. Оба готовы сожрать друг друга в любой момент. Только если Андре отец хоть сколько-то нужен, то Попов в дочери не нуждается нисколько. Ему Шастуна более чем хватает. С ним проблем достаточно. Андромеду это раздражает до невозможного: какой-то хилый Шастун перетянул и такую же хилую толику внимания Арсения на себя. Законную, на минуточку, ей принадлежащую толику! Мало того, что теперь Арсений живёт буквально его жизнью, Андре приходится страдать точно тем же, чтобы Арс был спокойнее: всюду таскаться с Шастуном, следить за ним, по головке кудрявой его гладить, чтобы в депрессию не впадал от недостатка стороннего тепла, подружайкой прикидываться. Очень кстати всё-таки сегодня повернулась возможность сплавить его Клейману — мужу той самой женщины, носившую очки в золотой оправе и дорогие шмотки, благодаря чёткому положению в иерархии южного дома. Он наконец получил доступ к выезду из Германии и очень кстати узнал о смерти «горячо любимой жёнушки». Никакой жалости, никакой печали, только старые личные счёты с Поповым. Оказалось, связи Андры посерьёзнее поповских будут. Северные-то — моралисты. У неё всё везде схвачено. Не так крепко, конечно, но на более обширных территориях. Люди слепы и глупы: плати монету и успевай прикапывать трупы уже получившие последний гонорар. Изначально Антон должен был умереть сам. Самовыпил был бы менее подозрительным, но теперь, даже когда Арсений знает, дело обязательно выгорит. Она уверена.

* * *

Арсений вызвонил Хача и вынул из телефона СИМку. Светиться ему нельзя. Нет ни единой мысли, куда двигаться. Ни одной. Вообще. Кроме Андры никто не знает, где Шастуна искать. Нужно время, чтобы прочесать город. Никто не гарантирует, что Антон в Питере. Ну-ка соберись, тряпка! Сгребай себя в кучу и пиздуй за ней. Мальчишка нужен живой. Хотя бы живой.

* * *

— Где Шастун? — за приоткрытой дверью Попов с привычной безразличной миной. — Не знаю, — Андра жмёт плечами, перезапахивая халат на голом теле, — Ищи сам, я сказала уже. — Мне выбить из тебя адрес? — Кишка тонка, — скалится самодовольно, наклонив голову, исподлобья смотрит, — на родную дочь рука не поднимется. — Слушай меня внимательно, — тонкая белая шея рывком оказывается прижата к стене. Андра не успела выставить блок, поэтому только пикнула от неожиданности и вслепую упёрлась локтем слева от трахеи Попова, пока не сжавшего её горло, — Мне нужен Шастун. Твоя жизнь нисколько меня не ебёт. Андромеда тянется к тумбе незаметно, перетянув внимание на картинный испуг. Изобразить невинные напуганные глазки отлично получилось, но Арсений знает, что веснушчатые ручёнки помнят, где в квартире сныкано оружие, а бояться его Андра никогда не умела. — Андра, — пальцы на горле смыкаются плотнее, и дышать становится действительно трудно. Затылок ещё раз бьётся о стенку. — Да я знаю, — рыжая хмурится от резкого толчка, но тут же улыбается, роняет показательно осколок зеркала. Давно разбила? Случайно? Давно. Не случайно. Оно раздражало. — Знаю, что ты ни о чем думать не можешь, кроме своей псины. — Где он? — Ну пусти, скажу, — Андра дотягивается до рёбер и ласково оглаживает косые мышцы. — Кого ты хочешь наебать? — Систему, видимо, — в шов сквозь бинт втыкаются два стилета, разрывая кровоточащую плоть. — Подло, — Арсений ослабил хватку. Больно. Больно настолько, что он терпеть не может, поэтому Андра успевает выскользнуть и схватить с комода револьвер. Раньше он бы стерпел. Раньше он бы сломал руку, тянущуюся к нему. — Папа научил, — криво усмехается Андра, ссасывая с ногтя кровь, — Ты совсем раскис, старый. Шастун негативно сказывается на твоём восприятии реальности. Арсений опирается на дверной косяк плечом. — Ты ревнуешь, — выдох болезненный. Ладонь пытается зажать снова разодранный шов, — Отец из меня никакой, но Шастун-то в этом не виноват. — Да пошёл ты нахуй со своим отцовством, — Андра проводит по смазанному контуру бордовой помады языком. Сосредоточена, — Я развлекаюсь. Ты мешаешь. — Андра. А что Андра? Дальше-то придумал, что скажешь или снова затолкнёшь язык в задницу? Тебе нечем оправдаться. — Может раньше ты и нужен был, — щурится, — сейчас – нет. — Андра. Даже если ты захочешь, ты не придумаешь ничего, чтобы аргументировать свой пожизненный проёб. — Может дочери надо было бантики завязывать и кукол дарить, а не учить убивать? — Зато ты в безопасности. Правда. Её никто не тронет, а если и тронет, то Андра все трогалки оторвёт. Этому научил. Единственное, что полезно в общении с тобой, Арс. Ты разрушил и её жизнь тоже. Даже не разрушил. Просто не помог построить. — Зато тебе важен щенок какой-то залётной дуры, а не родная, блять, дочь! Сказать теперь точно нечего. На самом деле всё так. Андра изначально воспринималась как самостоятельная, взрослая личность. Шастун нуждается в опеке. Нуждается во внимании. Нуждается в том, чтобы быть нужным. А ты, Арсений, в чём нуждаешься? Тебе не хватило детства. Может, стоило разрешить своим детям им насладиться? Может, стоило разрешить им то, чего не было у тебя? Арсений пытается найти в разочаровании Андры хоть что-то, за что ещё можно зацепиться, но соскальзывает. Появляется желание извиниться. Арсений вообще размазался совсем, хотя да, прощения просить есть за что. — Шастун у Клеймана, — после двух минут гляделок Андромеда опускает пистолет, — А теперь уйди нахуй из моей квартиры. Голос дрожит, что ли. Конечно. Обидно. Она создала себе кумира. Арсений знал об этом. Знал, сука, и ничего не сделал! Только показал, что она такая же, как другие дети, другие люди. Ничего особенного в ней нет. Он не всемогущий. Он никогда не был богом. Он такой же слабак, как и все. Она такая же как он. Она тоже слабая. Дверь закрывается, и Андра скатывается на пуф, отбросив револьвер, чтобы не нажать случайно на курок. Она сейчас сильнее. Она могла убить его. Нет. Она слабая. Она не смогла ничего сделать. И давно ей жаль людей? Никогда не было и вдруг... Арсений ей нужен, чтобы когда Антон сдохнет, он наконец увидел её. Она должна быть центром земли. Она, а не кучерявый щенок! Она, а не Развалины! Она, а не Майя! Она! Она! Она! Она сделает всё, чтобы доказать Попову, что она лучше. Она сделает всё, чтобы доказать это себе.

* * *

Найти Клеймана оказалось сложнее, чем можно подумать. Ещё сложнее оказалось до него добраться, потому что, как выяснилось, цена за голову Попова выросла вдвое. Можно было разосраться со всеми сторонами света, но перейти дорогу Варнаве надо было додуматься. Арсения можно оправдать: он думал об Антоне, потому что его тощая задница не отвечала на звонки, ровно как и не тощая – Андры. В любом случае, теперь на него буквально открыта охота. Хорошо, что только на него. Развалины, Андромеда, Хач, Антон – не интересуют Екатерину вообще. Она остынет обязательно, потому что Арсений ей нравится, но сейчас ему лучше сдохнуть, чтобы не убили. Уже пришлось сменить несколько машин, телефон, СИМки... Такой заёб! Щас ещё и с Шастуном проблем будет... Лишь бы живой. Остальное всё насрать. Главное, чтобы Арсений его нашёл, а он дышал, кричал и желательно даже плакал, что страшно было. Так Арс убедится, что он чувствует ещё, значит ещё не сломался, значит ещё не всё потеряно, значит все ещё может стать лучше. — Слушай, начальник, может мы как-то с тобой? — Нет, — Арсений снова перематывает рёбра, — Чем больше подохнет – тем хуже. Нам с Клейманом делить нечего. — Мальчишку заберёшь и уйдёшь? — Если отдаст. — А если нет? А почему нет? Они знают друг друга. За что им воевать? За Шастуна? Так он просто игрушка. Что для Арса, что для Клеймана, только если для Арсения это дело слова и маломальской чести, то Гансу просто нужно на ком-то оторваться. Арсений предложит другую развлекуху. Арсений отдаст другого забытого богом ребёнка. А если все изменилось? Что, если Ганс не отдаст пиздюка? — Тогда будете нужны вы. Хач кивает, потирая бороду. — Сколько? — Спросишь и, если сами пойдут, вышлешь сколько будет. Разными машинами, через лес. — Внезапная размытость ни к чему, — Матвиенко хмурится. Акцент исчезает, — Просто скажи, никто не откажет. — Снова будешь упрекать меня в том, что я ради мальчишки растрачиваю жизни, — Попов снова застегивает рубашку, закрепив край эластичного бинта. — Ради тебя, Арс. Арсений давно не видел Хача серьёзным настолько. Что значит «ради тебя»? Он становится бесполезен. Все живут ради себя. Это правильно. Если бы не наработанное уважение жителей Развалин, валяться бы ему трупом где-нибудь в канаве уже месяц как. Попов уходит пешком, потому что ехать на машине, где цена километра не в бензине измеряется, а в длительности жизни, вообще не прикольно. Надо вытащить Шастуна. Арсений знает, зачем он Гансу. Он садист. Он не будет заниматься с Антоном сексом, но как пить дать изрежет его тело на кусочки, пока он ещё жив, пока он ещё кричит и дёргается. В этом вся суть. Арсению не так страшно запнуться о труп Антона, как увидеть его ещё не остекляневшие глаза, залитые изнутри кровью лопнувших капиляров. Арсению не так страшно увидеть мёртвое тело, как страшно узнать, что его мальчика живьём жгли в промышленной печи, что он сорвал голос, прося спасти его, что он похож на уголёк, в котором ещё не остановилось сердце. Арсению не страшно не услышать ничего, когда он вечером по возвращении бросит в пустую комнату «Шастун, спишь?», но страшно, что Антоша – его Антоша! —, который просил любить его хоть немного, застыл с нестираемой гримасой ужаса, но ещё может дышать, может понимать, может чувствовать. Арсений сгорает от невообразимого чувства вины. Он Антона не смог соблюсти рядом с собой. Он не просчитал, он не продумал, он не смог даже представить, что так может случиться. Идёт третий день, как Шастун ушел из дома в ёбаный колледж. Почти сутки ушли на поиск здания в пригороде, а теперь ещё нужно добраться до него окольными путями, чтобы никто не пропалил и не пристрелил Попова на полпути. Арсений тащится уже третий час и ноги от усталости отказывают. Отказывает и мозг, потому что страшно. Страшно подумать, что может быть. Год назад Арсения волновал сам факт наличия Антона или его отсутствия, а сейчас, почему-то, жалко его. Или себя? Нет, себя Арсений не жалеет. Не умеет. Антон вдруг стал так невероятно важен, как только его стало в жизни меньше. Он голову заполонил всецело, как тля, как саранча, поедающая любые здравые мысли. Арсений только и делает, что пытается понять, где он, как, с кем, потому что когда не видишь ребёнка – всю душу вымотаешь, на жопе вырвешь все волосы, пока он блять трубку не возьмёт! Как было удобно и замечательно, когда он сидел дома, тыкался в телефон.. Сейчас Арсений готов терпеть даже закидывания на свой бок тощих длинных ног во сне, лишь бы Шастун был на виду. Это сейчас так. Зарастёт рана, найдётся Антон, и Арс успокоится. Не сможет работать в старом ритме, естественно, потому что Антон въелся в мозг. Квартира ощущалась какой-то крепостью, местом, где можно находиться вне опасности, где Антону ничерта не страшно, кроме самого Попова. — Сука.. — Арсений припадает спиной к сырой стене с размаху, опускает голову. Ноги не держат. Поджилки под коленями дрожат не от страха и не от боли. Не от страха, конечно. Не страшно ему. Не страшно! Не страшно, блять! Он никогда ничего не боялся, никогда и не будет! Никогда и ничего, но Шастун со своими мокрыми глазищами каждый раз тычет его носом в то, что он тоже слабак, в то, что он вовсе не бог, в то, что ему важен Антон, что дело не только, блять, в приоритетах и обещании! Так сложилось: когда маска изнашивается, она спадает. Антон стал неотъемлемой частью быта. Без него пусто. Сложно. Без него будто бы и не обязательно жить вовсе. Арсений не может вдохнуть. Ком, вставший поперёк гортани спазмом сковал горло. Арс сейчас слабее, чем может себе признаться. Раньше такого не было, раньше он был сосредоточен на работе, раньше его не особо ебало состояние Шастуна, незнамо где болтающегося, раньше он не позволял ломать себе рёбра, раньше не думал никогда, что его убьют во сне. Ему плевать, выживет ли он. Антон. Антона нужно достать. Антона он обещал сохранить живым. Он обещал не оставлять его одного! — Blood, — расплывчатые звуки не соединяются в целостное слово. Арсений не понял. Не важно. Послышалось. Неудивительно. Он уже не чувствует пространства. — Кровь на боку, — внезапно перед замыленным взглядом вырастает пара светлых, чистейших кед на фоне мокрого, грязного асфальта. Женский, совершенно безучастный, нисколько не заинтересованный голос над головой заставляет вернуться в реальность, вытащить себя из состояния аффективных мыслей, — Скорую звать? На улице смерть – не очень хорошо. Сама знаю. — Чего? — кряхтя переспрашивает Попов, на трясущихся от напряжения сухожилиях поднимая голову. — Вам помочь? Арс щурится недоверчиво, круглое лицо расплывается кашей, смешиваясь краями со взъерошенным блондом и серостью переулка. Из-под спокойно опущенных бровей красные радужки смотрят бесхитростно и до непонятного безразлично. Она относится к дому сторон света? Повстанцам? К гончим Варнавы? Она не похожа на Андру, не похожа на Арсения, не похожа на тех, кого он видел, кого знал, с кем работал. По её лицу Попов, посвятивший несколько лет изучения физиогномики, не прочитал ничего. Оно как будто сгенерировано компьютером, а не жизнью. Вся она похожа на детище дорогостоящей 3D программки. Но может дело в другом: Арс просто не смог сфокусировать взгляд. Так похуистично реагировать на кровь, на всем известного в сфере гангстверства Попова, подыхающего в проулочке между старыми, неприглядными хрущовками, на ситуацию, уже наверняка известную не ему одному. Кто, блять, она? — Нет, — Арс практически выдавливает из себя связную речь, — Не надо мне помогать. Блондинка пожала плечами, бросила отчуждённо «окей», подёрнула расстегнутый бомбер и зашагала дальше по прямой посыпанной мелкой асфальтной крошкой дороге. Арсений повернул голову, чтобы проверить действительно ли она ушла, но в туманной последождевой дымке не осталось даже силуэта. Она просто растворилась. Что это было? Галлюцинация? Не важно. Важно, что она вернула его в чувство. Важно достать Шастуна живым.

* * *

Антон не ощущает кончиков пальцев. Холодно. Зубы стучат друг о друга. — Эй, Popowas Hund, — дверь открывается скрипуче, и скребёт по каменному полу, — Как твоя рука? Антон молчит. Что он скажет? — Я спрашиваю, как рука? — мужчина с ломанным от кривых лучей света лицом, улыбаясь, хватает за предплечье и дёргает наверх, впиваясь пальцами в порез. — Болит! — пищит Антон, повисая на его запястье, чтобы не тянуть себя вниз собственным весом, — Пустите! — Куда? — вдруг тело Шастуна вытягивается. Клейман с ним примерно одного роста, но значительно крупнее и сильнее, поэтому когда он поднимает руки, Антон буквально виснет на нём. Попытки отбрыкнуться оборачиваются ничем – Ганс наступает на цепь, смыкающую кандалы на щиколотках, — Мне продали тебя. Ты мой. — Глупость какая.. — замирает Антон, втягивая живот, когда от пупка что-то колюче скользит к груди, — Меня Арсений заберёт, — почти плюёт он, пытаясь убедить в этом хотя бы себя. Логически кажется, что Арсением можно кого-то напугать. Кого-то – да, но не Клеймана. — Арсений? — брови, которые Антон наконец разглядел в темноте, сползлись саркастичным домиком, — Арсений уже сжёг всё, к чему ты прикасался в его квартире. — Быть не может, — дрожат челюсти от волнения и напряжения, в попытке не надеться на нож, — Он не стал бы. — Может, он устал от тебя? — пальцем в небо, но как чётко! Может и устал. Арсений невыносимо заебался, он даже сам говорил об этом. Очевидно, если он не запускал его домой – значит он не горит желанием его там видеть. Антон опускает голову, изучает лезвие и рукоять взглядом. — Glaubst du mir, russischer junge? — Ганс хищно улыбается у уха, — Скажи «ваф». Антон всхлипывает. Значит за ним не придут, его не заберут домой, его даже не найдут. — Гав. Доигрался в самостоятельного, в борзого, в независимого. Теперь он никому не нужен. И Андра знала наверняка, что его вот так продают, как вещь, как старый диванный пуфик, как беспородную собаку на Авито. Слёзы с длинных ресниц капают на выставленную вперёд руку, резную рукоятку. Ему сейчас только расслабиться, и он буквально сам напорется на нож, а там и кровью истечь недолго, но получится ли? Страшно. Вдруг больно будет умирать? Конечно будет. Долго и больно. Лезвие сперва проткнёт брюшную стенку, потом распорет кишки, упрётся в позвоночник – Антон же плоский, может даже насквозь выйдет, если насадиться на него резко. Антон боли боится. Очевидно, больно ему будет и без этого: неизвестный мучитель уже пообещал ему долгую, хоть и не особо счастливую жизнь в пределах закрытого квадрата комнатёшки, а знакомство уже впилось в руку порезом. Несложно догадаться, что подобного будет много. — Что вы будете со мной делать? — голосишко дрожит. Антон не осмеливается поднять головы, поэтому практически вслепую палит под ноги, — Изнасилуете? — Ни в коем случае, — Ганс, видимо потому, что устала рука, накинул цепь оков на какой-то припотолочный крюк, — это отвратительно. Твоё тело будет моим..Leinwand! Холстом! Шастун шмыгает, проглатывает слюну вместе с соплями. — Вы явно не боди-артом занимаетесь, — самое время поёрничать, когда на кону буквально вся жизнь. С другой стороны, она уже ему не принадлежит. — Смешно, — улыбается Клейман, точным быстрым движением срезая с Антона кофту. Перед глазами обтянутая кожей бледная грудь, выпирающие ребра, живот впалый – Шастун ничего не ест вторые сутки, джинсы висят на тазовых костях, и самое забавное, что это не худшее состояние, в котором Антон побывал за этот год. Прямой короткий клинок, вынутый из-за пояса, на груди вычерчивает непонятный узор от соска до ключицы. Неприятно. Пока нельзя сказать, что больно – Ганс не проникает в плоть и царапает только кожу. — Места на тебе, конечно, как говорят у вас, кот плачет. Не сказать, что это проблема. Кончится Антон – выкинул за лесом и найдут другого. Ганс приподнимает за цепи, поворачивает спиной к себе. «Рисовать» наощупь, интересно, наверное, но Антон и не горит желанием видеть, что происходит. Будет свет – будет страшно. Да, будто бы сейчас слышать, как тебе по-немецки дышат в шею, совсем не страшно. И чувствовать, как по спине стекают капельки собственной тёплой крови тоже не страшно.

* * *

Старое здание из бетонных панелей в глуши похоже на большую будку, недостроенное предприятие, какую-то архитектурную нелепость, оставшуюся за пределами южных владений, очень кстати пришлось Клейману, которому, как выяснилось, и податься толком некуда. Властолюбивой и богатой жёнушки больше нет, а все излишки с собственных счетов ушли на покрытие долгов и временную заморозку проблем с бумажной вознёй. У Ганса людей не много, только для поддержки штанов. Арсений внушил себе, что сквозящей дыры в ребрах не чувствует. Мотивация верить своей лжи имеется, потому он переступает облупившийся порог. Трёхэтажная коробка давит стенами, давит полом и потолком, ощущением опасности, от того Арсений и торопится быстрее передвигаться по пустым коридорам, уже не пряча пистолет под полами пальто. Ручка, давно уже заменённая на лезвие в футляре от чернильного пера, вряд ли спасёт, но даже если малейший шанс есть, то стоит его урвать. Попов держит её в кармане приоткрытой, чтобы хоть попытаться резким движением вспороть артерии на чьей-то шее при острой необходимости. Что-то прогремело за стеной. Арсений разворачивается, чтобы убедиться, что в затылок ничего не прилетит, и тут же пересекается с красными радужками, промелькивающими напротив, но мимо. Он их уже видел сегодня. Блондинка выскакивает в окно, ногами выбивая давно треснувшее стекло. Странно так вылетать со второго этажа, конечно. Арсений-то знает, что внизу склад ломаной арматуры, но в голову даже мысли не приходит, что нужно остановить выскочившую девушку. Ему, если честно, плевать. Может, она на самом деле только его галлюцинация. Странная, непонятная, внезапная, ни разу до этого не встреченная, но хорошо освежающая. Так сложилось, что от неё не пахнет опасностью. Значит, её попросту нет. В комнатке перед лестницей в самом конце коридора люди – это Арсений понимает по несвязной немецкой речи, перепутаной и с русским матом, и с английскими словечками. Туда ему и надо. Раньше Попова в проёме показывается кольт, направленный на первого попавшегося человека. — Nicht guten Morgen , — несколько пар глаз вперяются в руки, которые внезапно перестали дрожать, хотя только что прошибались тремором, — Ich brauche einen jungen, den dir ein rothaariges mädchen geschenkt hat, — ломаный немецкий Арсения очень даже пригодился. Он не помнит, чтобы Ганс учил русский, а переговоры вести надо. Тишина. В стаканах с тёплой жидкостью зависли ложки, — Ферштейн, блять? — Ферштейн, дорогой, — разводит руками Ганс, отставляя в сторону железную кружку с глинтвейном, — чего так кричишь? — Шастун где? — Твой мальчуган зовут «Шастун»? — высокий мужчина клыкасто улыбается, сводит домиком брови, — Мне подарила его Андромеда. Сказала, что всё схвачено. Нельзя забирать подарки, Арсени-и-ий. Кто-то хохочет сзади, пихая друга в бок: «не тобой подарено, не тебе забирать». Попов быстрым неразмашистым движением всаживает дротиком ручку с пером-лезвием в чей-то лоб. Кто-то умирает, рельсой падая на пол. — Отдай мне мальчишку, — рычит Арсений, втыкаясь холодным взглядом в окровавленные ножички на столе, — Только его. Больше ничего не нужно. Замнём вопрос. Так Арсений пытается донести, что отдав Шастуна без лишних выяснений, Клейман избежит неизбежной кары, которую на него обязательно обрушит Попов, как только оправится. Арсений злопамятен, и мстить будет долго и болезненно, чтобы каждая частичка, каждая клеточка почувствовала все страдания, пережитые Антоном. Ганс не конфликтен, даже труслив. Внешняя напускная наглость отшлифована нагладко делом, которое изначально характеризовалось, как «шито-крыто». Андра обещала спокойное пребывание на территории Петербурга, а в итоге припёрся Попов и угрожает едва ли не четвертовать его, если пиздюк не будет возвращён. — Ну забирай, — Ганс скалится, гогочет, пряча злость с тоской, — Ich dachte nicht, dass du ein nekrophiler, — Пошёл нахуй. Ему наплевать. Пусть глумится. Главное забрать мальчишку домой. — Где? — В подвале. На первом этаже третья дверь, там лестница вниз. Он влетает в дверь, в абсолютную темноту, в которой проглядывается только тощий силуэт тельца посреди комнаты. Вот сейчас. Сейчас! Сейчас Арсений в темноте нащупает его руку, вцепится в изломанное запястье пальцами, выловит тонкий, почти неслышный толчок крови, гонимой еле бьющимся сердцем, сгребёт его в кучу, увезёт домой, в больницу, в развалины – куда угодно, где есть свет, где тепло, где Шастуну никто не будет угрозой. Антон оживёт, страдальчески вцепится в него взглядом, тощими ручонками, и всё обязательно будет хорошо. Обязательно, блять, будет хорошо! Другого развития событий быть не может. Попов находит руку, от локтя перебирается к запястью, ощущает пальцами влажные рытвины в мягкой плоти, ещё не покрывшиеся даже коркой, шероховатости жжённых ран, тонкие порезы. Он практически молится, чтобы подушечками не найти случайно выпирающую из мяса кость. Арсений не верит в бога, но сейчас вспоминаются все священные писания, о которых рассказывали «коллеги», вспоминаются все молитвы, читаемые теми, с кем он делал то же самое, что сделали с его Антоном. С его маленьким, беззащитным, хлипким, несчастным Антоном, который ничего не мог сделать, которому было страшно, который звал на помощь до потери голоса. Наверняка был и припадок, наверняка Антон бился головой об пол, наверняка если Арсений заглянет ему в рот, то увидит искусанный язык, щёки, может покрошившиеся от гипертонуса сжатых челюстей зубы. Вот они! Вот! Невскрытые вены, ещё мягкие, кровь еще не застыла, значит он успел! Только почему-то пульса Арсений под тонкой оболочкой синих, почти фиолетовых вен не чувствует. — Шастун?.. Тишина. — Антон? Под горлом колышматит, аж глушит собственное сердце. — Шастун! Арсений трясёт тело за плечи, чувствует, как безвольно назад откинулась голова, ударилась затылком об пол. Нет. Быть не может. — Антон! — оглушающе. Арсений сам чувствует, как от его крика закладывает уши. — А? — дрожит из угла, — Ч-чего? У Арсения сердце удар пропускает буквально, и в груди вдруг невыносимо колет. Дышит он чаще, чем легкие успевают раскрываться. — Шастун, — Арсений бросает тело, очевидно принадлежащее не голосу, воткнувшемуся в мозг, рывком наощупь перемещается в угол, нащупывает холодное, влажное от пота тело в драной одежде, прижимает к себе, — Шастун! Шастун.. Сумасшедший старик. Бубнит невнятно, по голове гладит мокрыми ладонями, в себя объятиями буквально впечатывает, ко лбу губами прижимается и ощупывает, как будто пытается понять, живой он, или нет. —Ну-ка дыхни, — ухо прямо у губ Антона, дрожащего в его руки, — дыхни! Шастун выдыхает, и Арсений сжимает его сильнее. Блять. Блять, да! Живой, дышит, дрожит, и в венах у него ещё бежит куда-то незастоявшаяся кровь. Тощие руки висят вдоль тела незаинтересованно, голова на плече Попова тоже лежит бесчувственно, слюни на шею Антон пускает, сухо рыдая, не потому, что за ним пришли, а потому, что больно. Он хотел бы сейчас потерять сознание, чтобы как в прошлый раз проснуться уже дома, в ванной, когда по головушке ласково гладит мягкая ладонь. Нет никакого детского восторга: вот он – Арсений, он пришёл, он заберёт, он увезёт домой, но почему-то Антону всё это совершенно никак. Не холодно, не жарко, не грустно, не весело. Может, потому что тело теперь болит намного больше, чем душа, и Антон готов потерпеть? Может. А может мальчик от стресса забыл, что умеет радоваться. Может, ему кажется, что Арсений – его глюк. В конце концов, он не должен был за ним прийти. Антон уже просчитал, хоть и примерно, когда умрёт. — Держись, — забыв к херам о дыре под рёбрами, Попов поднимает Антона на руки, и он машинально придерживается за его плечи, чтобы не скатиться. Осталось вернуть ребёнка в квартиру. Арсений опасается, что сейчас кто-нибудь любезно захлопнет нахуй дверь перед самым носом, и если они оттуда и выйдут, то только вперёд ногами, пусть и вместе, потому что дверь с тонкой решётчатой щелью, как в тюрьме, и что-что, а ствол туда точно просунуть можно. Арс может закрыть собой ободранного Антона, но будет ли от этого толк? Не будет. Антон сам до дома не доберётся, даже если останется жив, потому что он дурной и слабый. Если так случится, то будет обидно. Андра тварь, но досуг придумывает качественно. Попов выносит полутруп на свет и быстро шагает к выходу ветиеватыми коридорами. Навстречу попадается Хач, который даже рот за отросшими усами открыть не успевает, потому что вылетает Арсений быстро. Он узнает машину Матвиенко, и укладывает Шастуна на заднем, неведомым способом открыв дверцу. Антон сипит что-то неразборчиво, не отпускаясь от ворота поповского плаща, и дрожит мелко-мелко, но страха Арсений в его глазах не находит: Шастун уставился в затянутый кожей потолок отрешённым взглядом. — Тихо, тихо, тихо, — звуки сливаются в одно длинное успокаивающее «тщ-щ». Арсений щупает взмокший лоб, облепленный влажными прядями чёлки, проверяя на наличие повышенной температуры. Такая у Шастуна уёбищная особенность – прочухать, что у него жар можно только по ладоням и лбу. Остальное тело по-лягушачьи холодное абсолютно всегда. Холодный. Весь холодный, но живой, и этому Арсений внезапно рад, как никогда до этого. Прилипшая случайно сентиментальность спадает сразу, как только Антон оказывается на кровати, над ним склоняется знакомый каждому в развалинах врач, изучающий каждую гематому и ссадину, каждую царапину на бледном шастуновском теле. Арсений выдыхает, сжимая кожу на переносице под очками. Ему самому бы не помешал врач или, хотя бы, пара дней безмятежного лежания на целом боку, но, учитывая все обстоятельства, он будет скакать вокруг Антона кругами и танцевать с бубном по ночами, чтобы он не окочурился на фоне очередного жесточайшего стресса. Арсений вспоминает, что хотел в прошлом году сводить Антона к психологу, но, похоже, теперь в лучшем случае – к психиатру, пока не поздно, и пока нет необходимости колоть транквилизаторы, чтобы он ночью не подыхал от накрывающих судорог, как последствия ночного невроза или ещё чего поинтереснее. Врач ушёл, вручив Арсению три пачки обезболивающего и бумажку с названием противовоспалительных таблеток, а ещё вселяющую неебическую надежду на лучшее фразу: «В лучшем случае у мальчика травма на всю жизнь, в худшем – кончит в психушке». Арс, конечно, не верит в сказки, но Шастуна так жалко, что в груди вдруг досадно щемит. Никакой сентиментальности, одно только осознание неоспоримого: Антон снова мучается по вине Попова. Не по вине, конечно, но по случайному стечению обстоятельств, в которых он имеет не последнюю роль. Стоило его застрелить тогда, и ничего бы не было. Арсению было бы хорошо, Антону было бы ещё лучше, потому что гнил бы он себе тихонько в гробу, обитом мягким бархатом, а не валялся в сыром подвале в компании чужого трупа, весь изрезанный в мясо кривыми узорами. Ганс уёбок. Арсений пусть и пообещал, что всё замнёт, мстить будет, и будет страшно. Он пересчитает все шрамы на Антоне и своими руками выдерет куски кожи Клеймана, даже если ради этого придётся перебить к хуям всех и вся, кто будет рядом или в пределах досягаемости пуль. Стыдно осознавать, что он от Антона стал зависим не меньше, чем Антон от него, но так есть, и принять это рано или поздно придётся. Арсений уже понял, чем заканчиваются попытки отречься от человеческого. Никому из них не будет от этого лучше. Антон на живого не похож. Мертвеннический пустой взгляд в потолок, разомкнутые бледные губы в ранах из-за сожранной кожи, тонкие царапины, сплетающиеся в неумелые картинки на лбу, щеках, шее, ключицах, голых рёбрах, на лопатках, вдоль позвоночника, на пояснице, на бёдрах, в разрезах джинс – по всему телу. Арсений садится на полу, опасаясь лишний раз пошевелить ободранного Шастуна. Маленького, сука, Шастуна, который никогда бы не был замешан в играх дурной рыжей девки, в борьбе за территории и власть, во всей нескончаемой жести, творящейся вокруг, если бы не Арсений. Если бы не Арсений, Антон был бы солнечным ребёнком, скачущим по лужам в новых белых кроссовках, роняющим с полок дорогущие статуэтки, весёлым, улыбающимся. Арсений вдруг осознаёт, что больше не видит в Антоне Майю, и это намного страшнее, чем прострел в боку, чем отключенный к хуям мозг, чем желание избавиться от Шастуна, чтобы его же и спасти. Руки аккуратно подцепляют тонкое запястье. — Арс. — Да? — Почему ты меня спас? — голова поворачивается чуть ли не со скрипом, и в самую льдинку Поповской души остро вцепляются блеклые радужки, — Зачем? Арсений не знает, что может ответить. Зачем он спас Антона? Так было надо. Кому? Никому. Он просто это сделал, не задумываясь. Если вникнуть в суть его жизни, то становится очевидно, у большинства совершенных им действий причины нет. Так просто было нужно. Нужно сказать хоть что-то. Что-то воодушевляющее, чтобы Антон хоть одним опущенным уголком губ измождённо улыбнулся. И как на зло в голове почему-то ни слова подходящего нет. Только огромные зеленющие глаза, отражающиеся от зеркальных стен пустой черепной коробки. Арсений понимает, что ничего не придумает. Совестно. Совестно до ломоты в пальцах. Он не сможет ему соврать. — Не знаю, Антон. Шастун скривляет губы презрительно, выдыхает хрипло, отворачивается, сжимая свои тощие плечишки такими же тощими, тонкокожими руками, в которых каждая венка на просвет. — Ненавижу вас всех, — шуршит сухими губами, и еле слышно добавляет, — Тебя особенно. Пускай. Ладно. Ладно! Пускай ненавидит. Пускай, лишь бы ожил. Что хочет пусть думает, лишь бы жил. Ненависть – тоже чувство, тоже толкает жить. — Выйди из комнаты, — Антон нащупывает где-то под боком одеяло, тянет на себя, но сил не хватает, и мысль укрыться отпадает, — Я чувствую, как ты мне затылок глазами сверлишь. Арсений поднимается на ноги, вытягивает одеяло из-под бока и укрывает им Шастуна, тут же скукоживающегося, выхватывающего угол и шипящего сквозь стучащие от перенапряжения зубы: «уйди». Ушёл. Встал к закрытой двери спиной. Кажется, сейчас Шастун должен в подушку разрыдаться, пальцами втыкаясь в синтепон, но в квартире тихо. Совсем тихо. Лопатками Арсений находит стену. Только слышно из кухни часы. Они всегда так громко долбили?

* * *

Арсений от Антона почти не отходит. Антон так и не проявляет признаков ранешней жизни. Ест, пьёт, спит, лежит, но почти не дышит, не смеётся, в телефон не заглядывает раз в три минуты, в надежде, что хоть кто-то ему написал, не убегает никуда ни с утра, ни вечером. Андра не приходит по очевидным причинам, которых Антон не знает. Он вообще ничего не знает. Арсений не спит, не ест, в зеркало смотрит не чаще, чем мимо стекляшки с серебряным напылением проходит ссутулившийся хромой Шастун, намазанный не то йодом, не то ещё какой-то лечебной приблудой, которой Арсений тычет трижды в сутки, чтобы последствия неординарного творчества Клеймана скорее зажили. Синяки и содранные коросты на коленях Антон трогать не даёт. Шипит, огрызается, прячется в пододеяльник и лежит там, пока не становится совсем темно. Попов из квартиры не выходит вообще. Дом уже не крепость, но дома Шастун, и так сложилось, что Арсений дракон, который должен его защитить от внешнего мира. — Антон, — Попов стучит в дверной косяк пальцами, — нужно умыться. — Не хочу, — отстранённо отворачивается Антон, подгибая ноги так, чтобы казаться маленьким настолько, насколько тело вообще позволяет сложиться, — Хочу спать. — Я знаю, что не хочешь, — Арсений резким выдохом выталкивает из лёгких воздух и поднимает Антона на руки, — Это не отменяет факта того, что нужно. Антон вообще не горит желанием, чтобы его трогали, поэтому слазит, болтая ногами, попадает по затягивающемуся шву, о существовании которого не задумывался никогда, а Арсения настолько сильно обглодало ощущение вины, что он вздрагивает от удара, приходящегося буквально в мясо. Давно не было желания выть от боли. Арсений за свои тридцать четыре уже придрочился не показывать, что ему плохо, пока мозг сам выключаться не начинает. Всё из-за Антона. Надо было убить, но не получилось. Под сиплые возмущения и однообразные матерные хрипы Попов прополоскал Антона в полутёплой воде и снова оставил в комнате. До вечера. Он бы и до утра про него забыл, потому что и сам бы полежать после перевязки не отказался, но нужно впихнуть в Антона, слоняющегося по коридору бесцельно, просто чтобы не отрофировались ноги, ужин. Арсений держится на грани между желанием сломать тонкую шею, быстро отщёлкнув друг от друга несколько позвонков, и желанием прижать несчастный полутрупик к груди, по голове погладить, облюбить. Кажется, что сейчас это ему нужно, сейчас это ему можно, сейчас Арсений просто способен это сделать, потому что вина на плечи, голову и сознание давит явно жёстче, чем атмосферное давление. — Антон, пойдём. Накормлю тебя. — Не буду, — Шастун на пятках разворачивается на коврике перед дверью, шагает в другую сторону до упора, снова крутится и повторяет цикл сначала. — Без «не буду». Поешь и займёшься, чем хочешь, — Попов подцепляет перебинтованное запястье пальцами, чтобы увести мальчонку на кухню. — Да отъебись! — Антон дёргается и скидывает с себя руку, дёргает с запястья бинт, но не рвёт – силёнок не хватает, — Отстань от меня и займись собой. Рубашку в конце концов погладь, побрейся. На бомжа становишься похож. Арсений слушает, сжимая до хруста в кулаки пальцы. — Антон. Прямо нужно, нужно, хочется добавить «заткнись нахер», но Арсений держится. — Солидный, блять, человек. Продал машину, ведро какое-то купил, сидишь дома, только мне мозги ебёшь. Отвали и приведи себя в порядок. Шастун смотрит с отвращением, с пренебрежением. Он, конечно, актёрствует, потому что сердится, обижается, вот и лезет под кожу. Арсений не отреагирует. Он взрослый и сильный мужчина, ему наплевать на подколы несостоявшегося по жизни подростка. — Антон. — Ты сам сказал: «ты мне никто». Вот и исчезни нахуй из моей жизни! Я из твоей исчезну сразу, как смогу! — Неблагодарная сволочь, — вдруг гортанно рычит Арсений, впечатывая Антона в серую краску стены, — Малолетний идиот. Я стараюсь ради тебя! Я всё время думаю о тебе, о том, чтобы ты не сдох, чтобы ты был одет, сыт и, сука, хоть немного доволен жизнью! Весь быт пошёл по пизде, как только ты появился. Я, нахуй, умираю, пока ты рядом. Я же, блять, стараюсь, чтобы был жив ты! Вена на лбу выпирает. Арсений при всем стремлении не может сдержать эмоций, желания вмять Антона в бетон, раскрошить каждую его косточку, а сверху наклеить уёбищные обои с медведями. Он из человека за то время, что Антон лежит трупом, превратился в непонятное существо, во что-то несчастно мятое, небритое, уставшее. Арсений перестал быть похож на Арсения. Арсений стал человеком. — Да тихо. Пусти, — Шастун хрипит, безуспешно пытаясь разжать пальцы, — Не смешно уже. Поставь меня! — ноги болтаются в воздухе, в попытке как-то ударить Арсения, отогнать от себя, но не попадают. Попов скидывает Антона на пол, все ещё держа за горло, нависает сверху. Арсений красный, распалённый, готовый живьём сдирать с Шастуна кожу, а Антон скоро начнёт синеть, потому что силу Арс уже не может рассчитать, и держит только так, чтобы не сломать трахею. — Я каждый ёбаный день, каждую сраную минуту провожу возле тебя, лишь бы ты не сдох! — Я тебя об этом не просил! — огрызается Шастун, ощущая, что воздуха не хватает категорически. — А не ради тебя это делаю! — Если бы ты матери должен не был, убил бы уже давно! — Антон жмурится, — Потому что ты жестокий эгоист! Не строй из себя святого! Сердце заходится в ударах, тело уже перестало предпринимать попытки вырваться. Арсений сошёл с ума. На щеку приземляется тёплая капля – лёд за синими радужками растаял и потёк по щекам. Антон открывает глаза, вдруг видит не грозного Арсения, сдавливающего горло едва не до хруста, а Сеню. Сеню, которого никогда не видел раньше. Слабого, маленького, не способного сжать на его шее руки так, чтобы переломить позвонок или разломить трахею. Арсений мог бы, но не Сеня. Его Антон никогда не видел. Его вообще никто и никогда не видел, потому что Попов в себе его убивал очень и очень долго, качественно и усердно, стараясь избавиться от всяких следов его существования в сетке своей биографии. Арсений не может позволить себе эмоции, но может Сеня. Маленький Сеня, которого Антон сверлит глазами. Может просто крыша течёт. Нет.. Это Арсений плачет. Не Сеня. Это Арсений не может сжать на шрамированной шее руки, чтобы облегчить страдания им обоим. Не Сеня. Это Арсений слабый. Не Сеня. — Арс, — Антон перекладывает руку с вен на предплечье на влажную, колючую щёку, шепчет, стирая с любопытством слезу, сливающуюся с основной массой воды на лице. Настоящие.. Надо же. — Арс, мне тяжело. Арсений всем телом вздрагивает, поднимается тут же, понимает, что Антон на полу, видит перенапряжённые вены на его шее, и тут приходит осознание – это определённо новый уровень пиздеца. Он чуть не задушил его. Ладно бы осознанно задушил, но в аффекте! Он монстр. Он опасен. Ему нельзя находиться рядом. Антон и так на грани всего своего существования. — Блять, — с вешалки хватается плащ, и Арсений выскакивает из квартиры, как будто дверь и не была закрыта на восемь замков. Антон остаётся лежать, растянувшись посреди коридора. Дышать не стало легче. В кожу впитались слезы Арсения. Ощущаются они, как капли кислоты, разъедающие череп. Они крепче, соленее, горше, чем свои. Арсений впервые плакал при нём. Может быть и вообще впервые. Попов летит по улицам, не замечая людей вокруг, не замечая чужих глаз и глаз знакомых. Дыхание сбито, руки нервно всунуты в карманы, тискают пачку сигарет. Ужас. Ужас, блять, ужас! Он – ужас. Он разрыдался. Разрыдался, как ребёнок! Почему? Потому что болит. Не рана. Что-то внутри трещит и с каждым шагом ломается. Его гордость, наверное, или эго, или достоинство. Нет, это рассыпается и без того тонкая грань между ним и безумием, которое он усердно пытался оставить в юности, в детстве, в давным давно забытом прошлом. Скоро темнеет. Темнеет. Приходится вернуться домой, потому что там Антон. Он спит, свернувшись на кровати клубком. Тянет что-то за рёбрами. Так тянуло, когда Майя рассказала, что опухоль совсем не доброкачественная. Не сердце, не душа, что-то физически трещит и хрустит под весом навалившейся вины. Арсений разувается, не поднимая от пола ног втекает в спальню Шастуна, садится у кровати, чтобы обработать царапины, пока Антон спит. Что бы не происходило – он всё ещё должен о нем заботиться. Тыча ватным комком багровые полосы, Арсений что-то шепчет почти неразличимо. — Я тоже был ребёнком, — невыносимо нужно сказать, излить, вывернуть, но связки давят звук еле слышно, — Слабым ребенком. Вся жизнь на грани смерти, на самом острие общества, — голова ложится на матрас, но Антона не касается, — Я боялся. Всего, — выдох, — Боялся, что ночью мне проткнут грудь заточкой из зубной щётки. Боялся, что перережут горло крышкой консервной банки из-под сгущёнки. Я боялся всего. Каждого шороха. Я был слабым, — голос садится, — Потом вырос, и мои слабости меня покинули. Осталась только одна, но я её придумал сам – Май. И вдруг абсолютный вакуум во рту: язык липнет к нёбу, отказываясь произносить звуки. Арсений не может. Арсений не слабый. Арсений не.. — Я считал себя богом. Я решал, кому жить, кому умирать, но когда она улыбалась, я готов был сложить весь мир к её ногам. Каждому, кто мог её сломать я вспарывал живот, и прятал тело в лесу за западной стеной, — в тонких полосках губ читается кривая усмешка, — Твоя мать была моей слабостью, Шастун, а ты.. — голос совсем пропадает, — вдруг стал смыслом. Я чуть не убил тебя. Исповедь заканчивается, пусть наверняка есть что ещё сказать, но Арсений, опасаясь, что Антон проснётся, исчез из комнаты и потерялся в квартирной тишине. Может заснул, может умер, может, просто сверлит потолок взглядом.

* * *

Утро. Арсений оставляет на столе завтрак, карту, и уходит, по рассеянности не закрывая двери. Шастун просыпается внезапно, как от тычка в спину. Что было? Было много всего. Антон ночью выяснил, что Арсений тоже чувствует, что Арсений не каменная глыба, что Арсений, нахуй, живой! Антон отдирает себя от кровати. — Арс! Ты дома? Никого. Заглядывает в ванную, в спальню, на кухню – ушёл. Значит нужно успеть. — Арс! — выскакивает на лестницу, шлепает босиком по ступеням, выпрыгивает из подъезда. Ветер бьёт в лицо холодными кристалликами снега, — Арс, Прости! Я вёл себя ужасно. Я больше не буду. Честно! Я буду дома, буду с тобой, буду нормальным! Арсений оборачивается через плечо, слушает, и вдруг обрывает: — Ничего не было. Забудь. — Но я правда виноват. Я же тебя люб.. Попов разворачивается полностью, зашагивает на крыльцо и, поравнявшись с босыми ластами Антона туфлями, заглядывает в глаза. Кажется, что он сейчас возьмёт за плечи или щёлкнет по лбу, рыкнет и отправит Шастуна домой, потому что он, дурной, на снегу стоит, и Антон сразу поймёт, что он совсем не сердится, а если и сердится, то не сильно. — Ничего не было, — холодно. По телу от кончиков пальцев до плеч проскальзывает изморозь, колет кожу, душу, мысли. Антон неправильно трактовал спокойствие в синих глазах. Это было безразличие, полное опустошение. Арсений никогда не был слабым. Даже тогда. Он держал себя в руках настолько, насколько эти же руки и позволяли. — Забудь обо всём. Мы друг другу никто. Хлопает дверца синей лады, и Попов исчезает со двора, а Антон так и остаётся стоять, пока в волосы впутываются крупицы замерзших капель. Может, Антону вообще всё только приснилось.

* * *

Время идёт, и Антон в который раз уже осознаёт, насколько всё в жизни дерьмово. Дерьмово не только по определению, но и из-за самого Антона. Если подумать, то Арсений вот уже был мягкий, плюшевый, заботливый – всё, как Шастун мечтал, но всё кончилось, потому что ничего вечного нет. Антон все испортил, а потом испортился сам. Арсений снова стал холодным, стал исчезать на сутки, проверять, сыт ли Антон, одет ли, сданы ли вовремя конспекты, и исчезать опять. Антон пытался вернуть всё в правильное русло недолго: нашёл повод обидеться, вспомнил все косяки Попова и пришёл к мнению, что неделей случайной жалостливой нежности всю чернь не перемазать, и вернулся в состояние мрази, только теперь не в колледже, а дома, не выходя из спальни показательно, пока Арс в квартире. Может, на самом деле исповедь оказалась глупым сном, дорисованной реальностью, сказкой, как и случайный срыв, слезы. Арсений всё ещё Арсений, и с этим ничего не поделать. В квартире скучно. Антон хочет к друзьям. Хочет забыть всё, что было, не думать о том, что будет, и просто сидеть на парах, ржать и курить в окно туалета в перерывах между лекциями по социологии и основам дизайна. Одним утром, пока Арсений не приехал проверять, Антон собрался, запаковался в закрытую одежду, натянул толстовку, перемотнул драную шею шарфом, напялил джинсы, и ушёл. Учесал пешком, ещё вечером брякнув Андре СМС-ку, что придёт завтра, и будет учиться. Не учиться, ладно, но придёт! Не дай боже узнает Арсений. Он настоятельно просил, чередуя маты с «пожалуйста», сидеть дома, потому что ничем хорошим очное обучение не заканчивается. То Антон в коридоре подыхает, потому что его головой пизданули, то его увезли и потеряли, то ещё, блять, что-то. Да, прошёл почти месяц, но Арсений вспоминать будет до конца жизни. Чьей-то из них двоих, очевидно. День замечательный, только никого из корешей на первой паре не оказалось. Ира была, но она не братан, она так – девочка с милой улыбкой и убийственно маминой интонацией «Антош». Андра пришла к концу третьей, села в дальний угол, не поздоровавшись, и молча пропялилась в телефон все оставшиеся пятнадцать минут. Планам и надеждам на встречу свершиться было, видимо, не суждено, но Ира очень любезно предложила дозвониться до ребят и позвать просто походить по району перед тем, как рассосаться по домам. Антон, естественно, мысль одобрил, но как только он, зеркально улыбаясь Кузнецовой, всё никак не решающейся спросить про обилие рубцов на щеках, спустился с крыльца, из ниоткуда вырос Попов. Ладно, было очевидно, что он поймёт, куда Антон смылся. — Шастун, поехали, — Арсений нараспашку открывает дверцу, кивает в салон, — Садись. — У меня планы, — Антон вынимает из кармана пачку сигарет, показательно вытаскивает одну губами, откинув крышку. — Антон, некогда страдать хернёй, — Попов хватает его за запястье, — Поехали. Шастун пищит и выкручивает руку, морщась. — Больно, больно! — как только Арсений отпускает, кисть прячется в карман, и страдальческая гримаса сменяется надменным зелёным взглядом, — Не поеду я никуда с тобой. Попов оглядывается, когда мимо пролетает чёрный джип. Блять. — Сел в машину, — указывает на серую славуту, — быстро! — Да закрой рот! — Антон зажимает руками уши. Голова от переутомления болит невозможно. С непривычки учиться-то, ну. Арсений вгрызается в мозг взглядом, и Антон вдруг трезвеет. Нельзя так с ним разговаривать. — Смотри, чтобы твой у ширинки не открылся, — бросает Попов, хлопает задней дверью, падает за руль и уезжает ещё до того, как Антон успевает понять, что испортил всё окончательно и бесповоротно. Не велика потеря, конечно. Всё и так было безнадёжно. — Шастунец! — навстречу, весело попрыгивая, летит Нина в компании парней, уже ставших Антону друзьями, напрыгивает ему на шею, виснет, обнимая, — Даро-о-ова! Её не было на парах. Они не виделись сегодня. И вчера. И все то время, что Антона не было в колледже. — Привет, — Шастун улыбается отстранённо, протягивает под её плечом руку Юре, Вадиму, с которыми уже пересекался сегодня на теории дизайна, потому что на других лекциях они нужным появляться не посчитали. — Ты теперь расскажи где был вообще, ептвамать, — у Вадика всегда все маты в одну лужу сливаются, — Интересно же. — Не хочу, — Антон вдруг смурнеет, отводит глаза. Обычно он с улыбкой рассказывает о пиздеце, который застал его на протяжении жизни, но сегодня хочется молчать. И завтра тоже будет хотеться. Это не та тема, которую он готов обсмеять. Ему было слишком больно. Юра улыбается, приобнимая Антона за плечи. — Ну, не хочешь – не говори, дело твоё. — Ладно, вы там идите. Мы в магазин с Кузиком сходим, — Нина вдруг хватает Иру за руку и прицепляет к себе, — Да, Кузь? — А? Мы же хотели в парк зайти вместе, — Ира в упор не понимает, что за резкие смены планов, но Князева продолжает, не отцепляясь от её рукава. — Ну блять, вы чё? — картинно возмущается Юра, поднимая брови, — Не по-пацански делаете. — Ну вот надо мне трусы купить новые, — Нина просовывает руку в карман Иры, потому что замерзает, — Пока, получается. — Пока, девчат, — скалится Влад, морща нос. — А, — Ира осознает, что выбора ей особо и не дали. Ну, что ж, с Антоном она поговорит в другой день. Андра за сложившейся ситуацией наблюдает молча, не вставляя в разговор ни единого слова. Антон не понимает, почему она на него смотрит. Смотрит как-то..выжидающе. Шастун зависает. Пока все решают, кто куда идёт, он втупую смотрит в лысую крону клёна. — Ладно, бывайте, — руки всовываются в карманы, — Антик, — толкает в плечо своим, и Антон вдруг выпадает из размышлений, — позвони, как домой дойдёшь. — Ага, — Шастун кивает. Может, ему показалось, что она на него смотрит как-то странно? В конце концов, он не показывался уже очень давно, а она вроде дружит с ним. Обижается, наверное, что молчал. Ничего, он обязательно ещё раз извинится при встрече. Андра садится в машину, Ира с Ниной уходят в сторону торгового центра, а Вадик и Юра шагают с Антоном в сторону дома. Сложилось, что они будут растворяться по дороге: Юрас минут через пять упадёт в метро, Антон пешком дочапает до дома, а Вадик уже как-нибудь сам. Они уже ходили проулочками, когда Андра уехала домой раньше, и Антону пришлось переться пешком. А говорят ещё, что мужской солидарности не существует. Дискриминация по признаку наличия члена в портках. Женская, значит, есть, а мужской нет. Несправедливо. Идти с кем-то всяко веселее, чем одному. Антон не особо включается в диалог, но слушает, попинывая камушек. Вдруг Юра тянет за локоть в проулок, и Шастун вздрагивает, почти отскакивает. — Ты чего? — Да тут быстрее, пошли. А. Блять. Антон стал слишком шугливым с недавних пор по понятным причинам. Надо успокоиться. В конце концов, они его друзья. Чем дальше шагают три пары ног, тем тише становится. Не слышно ни трассы, ни детей на площадках, и вдруг тонкие руки до хруста заламываются под лопатки, строительные стяжки, вынутые из кармана Вадика, скрепляют запястья, передавливая вены. Пальцы замерзают моментально. Кровоотток практически прекращается. — Ребят, вы чего? — голос дрогнул, язык на несколько секунд перестал двигаться вообще. — А чего? — гогочет Вадик, роняя Шастуна на асфальт, — Поиграем немножко. Блять. Блять, блять, блять! Антон соображает, что игра будет односторонней, и его желание не участвовать, естественно, не учитывается. — Нет, ребят, п-пожалуйста, — Антон отползает, раздирая штанины джинс на коленях об асфальтную крошку, перемешанную с битым стеклом, как полагается любой подворотне. В колени впиваются осколки. — Да заткнись ты, псина, — под дых прилетает колено, и Антон скручивается, пытаясь пережить резкую ломоту в рёбрах, не потеряв сознание, — Арсюше же ты наверняка сосал, а братанам что, западло? — Открывай рот, пидор, — пальцы под скулами сжимаются, на щеках появляется до боли чёткий оттиск зубов, — Открывай! — О, Вадь, смотри, — перед зелёными глазами мелькает не менее зелёное стекло, — бутылку нашёл. — Прекрасно. Проверим, как растянется его очко. Где-то читал, что два енота могут влезть, — смеётся, вздёргивая лицо Антона наверх, — Рот, Шастун! Антон всем телом вздрагивает. Шастун. Шастун. Шастун. Шастун. Шастун – пусковой крючок. Сопротивляться сложно и физически, и морально. Собственная фамилия теперь втыкается в разум тупыми лезвиями. Антон размыкает губы, и головка тычется в сомкнутые резцы. — Открывай, — третья, уже другая рука хватает за подбородок, рвёт вниз челюсть, — Бля, Юр, может ему стеклишка скормить, пока выёбывается? Антону не впервой жрать стекло. Грязное горлышко пивной бутылки упирается в десну, скол царапает уздечку под губой. — Я открою, открою, — скулит Шастун, — открою! Бутылка падает, скобля верхние зубы, разбивается на непрокатанных камнях. На них его и трахнут. Додушат остатки и без того полудохлого человеческого достоинства. Лучше бы убили. Антон сплошь каждый день этих несчастных двух недель уверен, что лучше бы его убили сразу. Он опускает челюсть, и по языку рывком тут же проскальзывает солоноватый член, упирающийся головкой в гланды. Отвратительно. Ужасно. Мерзко. Хочется блевать. Хочется сразу же прополоскать рот хлоркой. — Ну, щёчки-то втяни, — под подбородком внезапно появляется что-то холодное, острое, колючее. Антон вспоминает звон бутылки, разбившейся, видимо, не полностью. Розочка. Губы дрожат сами. Спазм под кадыком тоже появляется сам. Всё само. И Антон виноват во всем сам. Приходится унимать тремор, достигший челюстей, пока кожу не разодрали кривые, рваные края. Антону страшно. Антону больно. — Будь хорошим мальчиком, Антош, — гогочет Юра где-то над макушкой, — может, мы тебя отпустим, ты, главное, слушайся. А слушаться нужно было Арсения. Нужно было ехать домой. Нужно было включать голову. Нужно было спрятаться за него. Он бы, блять, защитил! Руки за спиной вдруг вспоминают про то, что в заднем кармане джинс есть телефон, а в телефоне прекрасная кнопка – нажми трижды и включится геолокация, а уже по адресу приедет наряд. Пальцы, онемевшие из-за нарушения кровооттока, нащупывают уголок, но не могут удержать его. Новенький, чуть ли не вчерашний айфон падает на асфальт, царапается о стеклянную и каменную крошку, и вдруг попадает под ногу Юрки. — Аа-а, чё это у нас? Рука с подбородка пропадает и вытаскивается член из горла. Антон откашливается. Взгляд, замыленный из-за накативших слёз, различает только резкое движение кисти сверху, из-за головы, вниз, а уши улавливают треск корпуса. Антона теперь никто не спасёт. Хорошие, однако, у него друзья. — Зачем он тебе, Антошка? — смеётся Юра, впутывая пальцы в кудрявую чёлку, рывком тянет голову назад, — Щенки телефонами не пользуются. Щенок, значит. Опять. Так и надо. Это правда. Он заслужил. Он долго игрался со струнами нервов судьбы, и сейчас она всего лишь смачно даёт ему леща, чтобы в себя пришёл, только оплеуха явно вышла за грань дозволенных пиздюлей. Чужие пальцы до боли вцепляются в поясницу, вздёргивают наверх, и Антон бьётся лбом о землю. В глаза попадает песок, отлетевший от подошв чьих-то кроссовок. Он не успевает придти в себя до того, как поймёт что джинс на нем уже нет. Не чувствовать бы ничего. Ради всего святого. Господи, ну ты же видишь! А ничего ты не видишь.. Нет тебя. Если бы был, Шастуна бы сейчас не держали за горло, втрахиваясь в гланды по самые яица. Должна же быть в мире какая-то справедливость. Антон прокручивает в голове, ещё надеясь на сверхсилы, магию, телепатию, связь между ним и Поповым – «Арс, спаси». Он знает, что не спасёт, но молится. Может, получится. Нет. Не получится. Невыносимо. Антон перестаёт различать голоса. Спасибо! Он не хочет знать, кто из друзей сейчас лезет ему в задницу, впиваясь грызаными ногтями в тонкую кожу, и чья рука почти вырывает из соска штангу, расцарапывает кривой узор на груди, только зажившие царапины и ссадины. Ужасно. Ужасно. Ужасно! Арс, Спаси! Пожалуйста, Арс! Ты всегда успевал за секунду «до», успей и сейчас! Арсений не успеет. Арсения нет. Арсений даже не узнает. Антон спустя минут пятнадцать перестаёт ощущать движение в прямой кишке, перестаёт соображать, перестаёт пытаться хоть как-то рваться в сторону, пытаться остаться хоть немного, хоть где-то целым. Простата чем-то истыкана. Может, крупной пылью, мелкими осколками, камешками, засыпанными щедрой горстью внутрь. Тело болит. Буквально на части рассыпается. Изрезанные осколками бёдра в малиновых гематомах из последних сил жмутся друг к другу. Запястья ломит. Антон практически не чувствует онемевших пальцев. Новая, такая модная, дорогущая толстовка, которую он купил недавно на Арсеньевские буквально кровно заработанные, теперь скорее половая тряпка. Лохмотья. Больше похож на тряпицу для вытирания параши только сам Антон. Он уже не следит за теряющимися в дымчатом полумраке светло-серой питерской ночи ногами, не вслушивается в охрипший смех, к запаху своих сигарет, спизженых Вадиком, не принюхивается. Он ощущает, как гудит всё тело, всё его существо. Ему больно, но он этого уже не понимает. Сознание наконец вбросило адреналина, становящегося в нем анестетиком. Поздновато. Слезы солёно обжигают щеки, ободранные о кирпичные стены. Он знает, что в нем сейчас куски битого стекла, лужи сперматозоидов, грязь, царапины от неаккуратно стриженных или жёваных ногтей, только никак не поймёт – а за что? Что он сделал такого, чтобы больно теперь было настолько? Нагрешил за свои несчастные семнадцать так, что его выебали только-только появившиеся друзья. Холодно. Очень, очень холодно. Очень холодно и очень обидно. Антон не помнит, как рядом остановилась пара каблуков, не помнит, как растворилась в холодном полумраке рыжая макушка. Антон не хочет больше ничего помнить. Антон стабильно хочет закрыть глаза и больше никогда не открывать, пытается разучиться дышать. Надо было сдохнуть ещё когда дома был фен и ножи. Надо было стать сильнее желания вернуться в социум. Надо было сидеть дома, тихо вздыхать в сторону Арсения и ныть под бок по ночам, когда он разрешал. Сам виноват. Сам дурак.

* * *

Арсений зол. Шастун снова не появляется дома даже ночью. Путём сложных ухищрений те, кто катился мимо колледжа на джипе, поймали ложный след. Надо как-то мириться с Варнавой. Эти догонялки становятся невозможными. Арсений пытается выдохнуть, обдумать, принять как данность, что Антон снова завис где-то со своими «корешами», но как только где-то на задворках сознания мелькает Андрино «опять в пизде», из квартиры он вылетает и заскакивает в машину, снова вызванивает Хача, снова поднимает на уши весь Питер, потому что его мальчишки опять где-то нет. Андра на звонки не отвечает. В квартире она не появлялась, в Развалинах тоже – Арсению донесли глаза и уши стен. Она снова в этом замешана. Или набухалась с кем-то, возомнила себя патологоанатомом и теперь разбирает по частям чье-то тело. Она и своих разодрать никогда не брезговала, когда Арсений для неё хоть смутным авторитетом, но всё же был, а теперь он ей никак. Никто. Она сама решает, с кого снимет кожу. Она уже взрослая. Она сама решает, как будет развлекаться. Почти два часа поисков, и выясняется, что Антон только вышел с территории колледжа, и затерялся в переулках за спинами многоэтажек и гаражей. Никому особо неохота найти трупик, а потом за него огрести, поэтому Попову дорога одна – идти самому, доставать Антона из канализационного люка или из кучи картошки в чьём-то гараже. Он бы и так пошёл за ним, чтобы отчитать и вынести окончательный приговор – безусловный домашний арест. Арсений затрахался с желанием вздёрнуть Антона на рее в каждый момент жизни, когда он не умирает. Из-за угла протянута нога в посеревшем от земной копоти носке. Хотелось бы верить, что нога эта совсем не Антона, а какого-нибудь алкоголика, но надежды на лучшее бьются сразу, потому что Арсений разглядывает на пятке нарисованную зелёным маркером букву «П» – право. Он видел ещё давно, месяц, наверное, назад, как утром Антон носился по квартире, опаздывая, а на пятке чуть ли не светилась эта несчастная «П». — Шастун, не дай боже ты снова пьяный, — гремит Попов, заворачивая, но вместо весёлой хмельной рожи видит раздетое изодранное тельце, прижавшееся к стене, — Блять. Антон не подаёт никаких признаков сознания, ничего не говорит, но и без комментариев всё более чем понятно. А Арс, блять, говорил! — Какой же ты долбоёб, — Арсений несколькими широкими шагами сокращает пространство между ним, рыча, заворачивает замёрзшее тело в драповое пальто, — сказано «поехали домой», значит, сука, поехали домой! Антон молчит и дышит беззвучно, теперь даже не цепляясь за Попова. — Никогда не слушаешься, идиотина. Арсений цедит звуки сквозь зубы, мельком оглядывая разодранную кожу на шее и плечах. Сука! Только зажило. — Больно? — вопрос глупый, по-наседчески странный, поэтому Арс отвечает сам, — Да конечно больно. Антон неслышно сипит, когда Арсений поднимает его, безвольной тушкой повисает на руках. Попов даже не пытается разобрать, что он говорит, и говорит ли. Ему, блять, просто жаль его. Маленького, тощего, несамостоятельного, глупого, слабого – жаль. — Не..больно... — закрывает глаза, прислоняясь ободранным холодным лбом к плечу в льняной рубашке, — Совсем не больно... — Дурак. Дебил. Идиот, в конце концов! — Арсений практически не дышит, осторожно раскладывает Антона по заднему сидению, осторожно подгибает ноги, потому что в ниве места не так много, накрывает пальто, везёт домой, ворчит, — Припадошная истеричка, долбоёб. Бедный его мальчик.

* * *

Сапоги на высоких шпильках процокали по коридору, остановились у порога. — Ты мне звонил. Чё хотел? Попов прикладывает к губам палец. У него самого невыносимо сильно болит голова от всего, что произошло за последние сутки. Андра пожимает плечами, разглядывая Антона, покрытого баклажановыми пятнами от вмятых в бёдра следов чьих-то рук. Она знает, чьи это руки. Она знает намного больше, чем стоило бы хорошему человеку, чем стоило хотя бы абы-какой подруге, чем стоило бы хотя бы абы-какой знакомой. Она уже видела его там, в подворотне, но разглядывать не стала. Мерзко. Антон шевелит пересохшими губами, уже не пытаясь разлеплять глаза. Ресницы в сперме, тело липкое, изваляное в грязи. Отвратительно. — Не больно, — сжимает ручёнки в кулаки, прижимает их к груди, — не больно, — всхлипывает, — не больно, не больно.. Антон – синица, размазанная по лобовухе камаза. Реальность распадается на отдельные друг от друга, как будто бы несвязные картинки. — Не больно, не больно, не больно, не больно.. — шепчет сам себе, сжимаясь в комочек, — Не больно.. Больно. Ещё как больно. — Грустно, — Андромеда всё-таки включается, отстранённо шагает по комнате до окна, к двери, обратно, и останавливается около кровати, сверху вниз оглядывая ещё подрагивающее тельце, — Даже жаль его как будто бы должно быть, да? Привычной насмешки в голосе почему-то нет. — Я убью тебя. — Я ничего не сделала, чтобы у тебя было на это право, — рыжая щёлкает рычажком на прикроватном светильнике – Антон стал бояться спать в темноте, — Даже пальцем к твоему Шастуну не притронулась. — Ты не человек, Андра. — Какая жалость, — саркастично, скаля белые зубы из-под почти стёршейся помады, — Без тебя знаю. Арсений сглатывает, влажной тряпочкой стирая с Антона всё, что на нем есть. Сам бы он искупался в водке, в хлорке, в кислоте, чтобы смыть с себя запах чужой спермы, пота и кожи. — Чего ты хочешь? У Попова голос измождённый, безэмоциональный. Он едва-едва касается тонкого запястья, следа стяжки на полупрозрачной коже. Бедный ребёнок. — Справедливости, — холодно бросает Андра, исподлобья глядя на то, с какой нежностью и осторожностью Арсений обрабатывает колотые раны на бледной тушке. — По-твоему справедливо издеваться над ребёнком? — А ты как считаешь? — колюче, выгнув в знакомой манере правую бровь, — Ты-то не издеваешься над ним? Вы ведь душа в душу живёте, надышаться друг на друга не можете. Андра права, он тоже изгаляется над Антоном, порой даже хлеще и изощрённее, чем рыжая сволочь, но сейчас хочется снять с неё кожу, пока она ещё дышит, и без кожи отправить бродить по питерским улицам, пока бродячие собаки не сгрызут заживо. Желание воткнуть в неё что-то острое еле сдерживается в руках. — Зачем пришла? — Посмотреть, насколько хорошо они выполнили свою работу. В конце концов, теперь у них мои деньги. — Уходи. — М? — Говорю, съебись нахуй из нашей квартиры, — гортань опускается, и бас проникает в самую душу. Проник бы, если бы у Андры она была, — А лучше из города. Как только он сможет оставаться один, я приду за тобой. И сделаю то же самое. — Ха. Ха-ха! — Андра смеётся, но случайная встреча взглядами приземляет и даёт понять совершенно ясно: Арсений не шутит. Теперь Андра знает, как выглядит Поповская ненависть. Её она в зеркале видела, но эта колет глубже, — До встречи тогда, пап. К последнему слову голос садится, и она тут же разворачивается, почти убегает. Неспокойно. Опасно. Она действительно переиграла? Да насрать. У неё есть деньги, у неё есть влияние, у неё есть всё, чтобы он никогда её не нашёл, но всё это время она добивалась обратного эффекта. Он должен был её увидеть. Арсений прижимается губами к вывихнутому, уже обтёртому тёплой тряпочкой запястью, шепчет: — Всё пройдёт. — Да не больно мне, — всхлипывает тихо Антон, вытягивает руку, и отворачивается.

* * *

Балкон. Арсений тут сейчас появляется реже, чем раньше, потому что привычка курить почти отпала – было попросту некогда, потому что нужно было виться вокруг Антона пчёлкой, а сейчас выяснилось, что ощущение дыма в голове вместо мыслей ничего не даёт, потому что всё всплывает на поверхность сквозь сигаретный смог. Скреплённые в замок руки разжимаются, и Попов уже в который раз наблюдает криво вышитую мордочку хомомедведя с зелёными глазами-бисеринками, заглядывающими внутрь черепа. Хомомедведь, прошлой осенью сшитый Шастуном, стал психологом, выслушивающим то, что Арсений никак не решается озвучить даже самому себе. Розовые флисовые ушки улавливают всё на уровне мысли. Никто, пожалуй, не умеет слушать лучше, чем кусок ткани, сшитый зелёной ниткой мулине вдоль спины. Попов большим пальцем гладит перекошенный, розовыми нитками вышитый нос, прячет игрушку в сгиб локтя, будто бы от дождя и холода. Сентиментально. Хомяк снова вникает в каждую строчку, пролетающую на периферии, задумчиво кивает и фыфыкает. Понарошку, конечно, но Арсению становится легче вздохнуть. Тоже, наверное, понарошку. — Слабый – мертвый, — заключает он, утирая бледное лицо влажной от капель ладонью, и, спрятав хомяка в карман, возвращается в квартиру.