Крестник

Антон устал. Существование в одном поле с Арсением медленно убивает. Антон, конечно, всё думает, что именно с Арсением так. В любом другом случае было бы легче, но не сейчас. Попов всеми силами пытается вернуть Антона к жизни, пытается среди отсутствующих цепей мыслей вычленять самые мягкие, чтобы не ранить его сильнее. Малиновые гематомы на тощих ляжках болят, как и порезы. Арсений никак не мог решиться вытаскивать из него стекло наживую, но и тащить в больницу полудохлое тельце – кощунство. Больно было, и было очень, потому что изрезанные мягкие стенки непроизвольно сжимались от всхлипов и вздрагиваний. Арс всё пытался повернуть пальцы так, чтобы не дай боже не задеть ничего ногтями. Антон сразу, как только может, отползает на другой край кровати, кутается в одеяло, но не закрывает глаз, хоть и очень хочется выключиться. Из красноватой темноты век вылетают чужие рожи и руки, которые, кажется, вот-вот схватят, и все начнётся сначала. Антон уже понял, что не переживёт ещё одного выхода за пределы квартиры. Он хочет сдохнуть где-то в черте комнаты, не переступая порог. Неплохо бы во сне, если бы сон был. Антон не может спать, потому что сразу видятся каменные стены подвала и перекошенные лица «друзей». Больно. Тело болит, душа болит. Антон не уверен, что её в нём хоть немного осталось, — кажется, вытравили всю — но раз рыдать хочется, значит есть чему ещё растекаться. Шастун вакуумом тянет внутрь воздух, не вдыхая, зажимает нос, чтобы не шмыгать, громко втягивая сопли в истыканное горло. Антон плохо спит, почти не ест, лежит и шевелится по минимуму, а Арсений никак не поймёт с какой стороны к нему подступиться, чтобы не разворотить раны сильнее. Диссонанс эмоций, полнейший раздрайв мыслей, желание закрыть Антона в сейфе, как самое хрупкое и самое ценное сокровище, и желание вырвать печень голой рукой из-под рёбер тех, кто его в это превратил, сталкиваются в рамках черепной коробки и разлетаются в разные стороны. Арсений обязательно заставит их страдать. Он выпустит их кишки и, пока они ещё дышат, протолкнет так глубоко в горло, что можно будет вынуть через желудок и пропихнуть второй петлёй. Сперва, конечно, начинит их стеклом, выдавит глаза, раскроит ножом грудную клетку, чтобы видеть, как в агонии подпрыгивают гнилые сердчишки, а потом тела оставит в том же переулке. Каждый, кто причинил его мальчику боль, должен умереть. Последним в этом списке рано или поздно будет сам Арсений, но сейчас он должен душу каждого выпотрошить, и оставить на съедение мух и голодной дворовой живности, а что будет дальше – хуй знает. Антон не спит ночами. Снится одно и то же, он просыпается, прячется в тощих коленках и больше не засыпает. Свет в его комнате выключаться перестал совсем. Боится он не монстра из шкафа, не галлюцинаций с балкона, потому, что бояться нужно другого. Бояться нужно того, что уже ощутил. Антон боится. Всем сознанием загнанного на охоте в нору, разрываемую когтями своры гончих, зайца. Ожидание боли страшнее, чем сама боль. Антон засыпает уже от переутомления. Несколько совсем бессонных ночей и наблюдение отсутствующих изменений на потолке его вымотали. Злосчастные стены межгаражного переулочка. Сука, опять? Может, всё-таки, не стоит? Как отменить? Где кнопка? Антон не переживёт ещё одного раза. Ноги ведут вперёд сами, и остаётся только смотреть под них, чтобы не упасть, запнувшись о зелёную бутылку. — Да тут быстрее, пошли, — холодная ладонь хватает под локоть и тащит за угол. ㅤㅤㅤНет ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤНет ㅤㅤНет, нет! Тело колошматит, насквозь прошивается крупной дрожью. Почему он не может убежать? Почему, блять, ноги его не слушаются?! Почему даже сейчас, даже c полным осознанием, что всё – сон, он нихера не может сделать?! Через несколько шагов звуки с трассы распадаются на еле-еле слышные. Машины, мотоциклы, люди – всё тихо. Антон вгрызается взглядом в лицо Юры. Квадратный, острый, с почти чёрными, выжжеными радужками он улыбается широко неестественно, оголяя все зубы, включая жевательные. Щель между губ расползается почти до ушей, разделяя лицо пополам. Под ногами дроблёный асфальт и знакомое зелёное стекло. Вадик из кармана резким движением выдирает строительные стяжки, которые помнят синяки на вывихнутых запястьях, перематывает ими руки, затягивает до треска рвущейся кожи, и роняет Антона на колени, шевеля губами без звука. Антон и так знает, что сейчас будет сказано. Знает, и не хочет слышать ещё раз. Лучше проткнуть ручкой барабанные перепонки, чем ещё раз услышать над ухом ещё хоть раз омерзительный гогот. — Не надо! Ребят, пожалуйста! Умоляю, не надо! — Поиграем, Антош? — гулким эхом бьёт по сознанию, сковывает дыхание. — Нет! — Шастун вскакивает с кровати с ревом, закрывает глаза внезапно освободившимся от стяжек руками, — Нет, нет, нет.. Нет, не надо! Челюсти стучат друг о друга. — Антон, — заспанный Арсений появляется на пороге, протирает глаза, садится на краю кровати, — Антон, ты дома, — обнимает, осторожно заводя руки за спину, — Я с тобой. Шастун упирается в его плечи, не позволяя приблизиться к себе. — Не трогай. — Антош, — Арсений пальцами касается дрожащего плеча. — Не трогай! — срывается на визг, рывком отталкивая от себя огромное, как кажется при сравнении, тело, — Не трогай меня! Антон прячется комком в одеяле, закрывая тело тощими ручёнками. — Не трогай, — всхлипывает, — пожалуйста, не трогай.. Уязвимость максимальная. Вот он: маленький, голый, истощённый, хрупкий, как тонкие хрустальные стенки бокала, лопающегося в ладони от случайного громкого звука. Арсений ничего не сделает с ним, но кажется, что он смотрит хищно; в голове на просвет всплывает «не переносит слёзы», и Шастун плотнее прижимает к груди ноги. — Пожалуйста, не трогай, — повторяет, дрожа бесформенным комом. Арсений хватает пальцами воздух рядом, не касается даже одеяла, не говоря уже об Антоне под ним. Антона здесь нет. Есть только израненная оболочка – кожа, натянутая на стучащие друг о друга кости. Арсений почти год через «не могу» вынуждал себя хоть изредка обнимать тощую тушу, а сейчас пытается сдержать желание сгрести в охапку и втиснуть его в себя, чтобы за клеткой рёбер он был в сравнительной безопасности. Маленький, бедный его Антоша. — Антон, — Арсений уже не пытается его касаться, но стоит у кровати на коленях. — Уходи. — Антош.. — Съеби нахер! — из-под пододеяльника показалось зарёванное лицо, зелёные радужки на красном белке, — Уходи! И не трогай меня. Никогда меня больше не трогай! Истерика. Три «С» — слюни, сопли, слезы. Брызги слюны вылетают изо рта, падают на щеки Арсения. Он о них вообще не думает сейчас. Насрать. Очевидно, легче ему не станет, если Арсений продолжит попытки спасать его. Всё, что останется — оставить и наблюдать, следить, разделять его боль, пусть и ощущая от неё только жалкие крошки. — Никогда, — всхлипывает, вминая одеяло в рот, закусывает его и мычит, — никогда, никогда, никогда! Повисает тишина. Абсолютный вакуум. Арсений за прикрытой дверью слышит рваное дыхание, и кажется, что слышно даже как слёзы стекают по щекам. — Чтоб вы все сдохли, — Антон отплёвывается и падает лицом на колени, взвывает в ладони, втыкаясь в ямку между двумя мизинцами носом, — Ненавижу, — вскидывает голову, кричит в дверь, — Всех ненавижу! И тебя, и Андру, и себя тоже! — сопли вздуваются пузырём, — Ни один нормальный человек не допустил бы такого! Ни один, блять! Только я! Арсений держит ручку дрожащими пальцами. — Мама! — звук уходит в потолок, рекошетит о пол, стены, — Мама, за что ты так со мной? Почему ты не можешь меня спасти?! Почему я не могу просто умереть?! Почему я должен терпеть? За что? За что-о?! — по шее длинным продольным движением скользят ногти. Антон раздирает тело до крови. — Я не хочу жить, — обгрызенные ногти впиваются в предплечья, сдирая тонкой стружкой верхние слои кожи, — Я не могу! В хаотично мечущиеся по телу руки впихивается Арсений, крепко прижимая дёргающуюся тушу к себе. Пусть царапает его. Пусть его тело раздирает в мясо. Во всём виноват Арсений. Во всем виноват только Арсений! Это неизменная истина. Антон втыкается пальцами в его спину, скребёт сквозь футболку лопатки, бугристые шрамы, выдирает родинки, ревёт в грудь, толкается, размазывая прозрачную слизь по своим щекам и Поповской шее. Арсений жмёт к себе. Как его, блять, пропихнуть в рёбра? ㅤКак его спрятать от мира? ㅤㅤㅤㅤКак спрятать его от себя?

Как?!

— Почему? — зубы впиваются в мясо плеча, — За что? Арсений не находит в куче мыслей ничего лучше, чем ответить «так получилось, Антош». Тело в руках мякнет. — Не зови меня так, — Антон, уже набившийся в его руках, наконец выдыхает и лбом тычется в ключицы, — и отпусти. Арсений молчит. Молчит и неосознанно качает Шастуна. Ребёнок. ㅤㅤㅤㅤОн ребёнок. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤОни оба дети. Все люди - дети. Этим двоим просто особенно не повезло. — Отпусти. — Прости, — губы едва шевелятся, и Антон слышит только как шуршат его волосы под арсеньевским подбородком, — прости, Антош. — Чё? — Шастун толкает в грудь, когда хватка объятий почти распадается, — Пусти! — Отпустил, — кивает Попов, и встаёт. Антон брезгливо протирает пальцы об одеяло. Отделяет себя от следов прикосновений. Успокоился. — Уходи. Арсений зависает. — Уходи! — Позавтракай, — сглатывает, — Я уехал. Арсений снова бежит от Антона. Бежит без пальто, в домашней футболке. Ему бы нырнуть в грязный, мокрый снег и там утонуть. Что с ним сделал Антон? А что он сделал с Антоном? Почему они настолько опасны друг для друга? Арсений сквозь пелену собственного неизмеримого эгоизма думает, что ему больнее, когда Антон разбивает все барьеры между детством, жизнью, и новой тщательно смоделированной личностью. Арсений так старался! Так старался выбросить, спрятать, хотя бы просто забыть, а Антон кусками все выворачивает наружу. Нет, он понимает, что кудрявому мальчишке намного, намного хуже. Попов уже сухой, он способен пережить всё, что не убивает моментально, он уже взрослый, он уже Арсений, а Антон всё ещё Антоша, Антик, Тошенька, сынок – ребёнок. И ему намного больнее. И тело его тощее болит намного больше. И душонка его на части дробится намного быстрее. И сдохнет он такими темпами намного быстрее. Всё, что произошло с Антоном, произошло из-за Арсения. Это он превратил весёлую жизнь дурного подростка в адище, от которого нет выходных, отпуска, и отгул взять нельзя. Если бы Антон был сам с собой – он бы выжил. Да, было бы херово, он бы упахивался, чтобы поесть, ходил бы в рваных джинсах не потому, что так модно, а потому что они одни. Было бы плохо, зато был бы шанс на счастье. Бедное, скучное, обычное, но всё же счастье, только судьба почему-то свела их в одной квартире, и мало этого – Арсений даже проникся страданиями Шастуна, пропитался ими насквозь. Его разрушает эмпатия. Антон такая же слабость, как Майя. Антон – смысл. Если бы не Антон, Арсений сам бы уже сдох.

* * *

Антон впихивает себя в балахонистую футболку Попова, — она растянулась, потому что Антон из неё не вылазил, а потом долго прятал за кроватью, где её мяла деревянная ножка, втыкает в уши наушники и ползёт на кухню, щурясь на белый свет лампочек. Одичал. — Доброе утро, — Арсений ставит на стол чашку с чёрным кофе и снимает очки, цепляет дужку за ворот и оставляет висеть, чтобы не забыть, где оставил. Шастун кивает, не отвлекаясь, мычит под нос песенку, не разлепляя толком губ. И лень, и болят сильно. Каждую ночь он их сгрызает до мяса, когда просыпается от очередного перепоказа ёбаного психологического триллера, кульминацией которого стабильно становится стекло в кишке и каблуки чёрных сапог, уцокивающие по переулочку в туман. Антон перестал просыпаться. Почти смирился, хоть и больно до сих пор. В один момент мозг перестал включаться. Пауза в этом фильме не ставится, и каждый раз приходится досматривать до конца. Антон привык, что его трахают во сне. Секс никогда не был таким омерзительным, как и прикосновения. Собственное тело кажется ужасным: уродливым, неприемлемым, чужим. Уже конец декабря, но помыться себя за это время Антон смог заставить только дважды, и только при условии, что мимо зеркала он проходит, жмурясь, а тело просто сбрызгивает кипятком из душевой лейки, чтобы смыть пыль. Касаться себя – противно, представлять примерную картинку – противно, лишний раз видеть хотя бы голые бёдра – противно. Гематомы рассосались, остались только рваные шрамы от стекол битых бутылок и глубокие ссадины ещё в кровяной корке. Антон её не сдирает, как это происходило раньше, по привычке. Рвотный рефлекс давит, и паника ебёт в голову, как только он случайно нащупывает хоть одну царапину. Фу. — Новый год будем праздновать? Шастун упирается лбом в дверцу навесного шкафа, весело намурлыкивая слова, видимо, пропеваемые в наушниках, и совсем Арсения не слышит. — Ласт крисмас ай гив ё май харт, — вдруг швыряет вилку в раковину, — А в этом году ты пойдёшь нахуй, потому что бросил меня, блять. Арсений поднимает брови, отставляет кружку и смотрит вопросительно. — Чего? — Да, — утвердительно бросает Антон, всё ещё прижимаясь черепушкой к дверце, — Бросил одного жрать оливье со стеклом, — вырывает проводок из уха, — Вот и ебись со своим новым годом сам. — Оливье со стеклом? — Попов хмурится, пытаясь понять, о чем идёт речь, — Какое оливье? С каким стеклом? — Оливье со стеклом, да, — Антон хлопает по столешнице ладонью, — а ты ничего не знаешь! Ни-ху-я! Казалось бы, естественно, хотя бы потому, что об этом никто не рассказывал, но Арсений вдруг ощущает жесточайшую тяжесть над диафрагмой. Вина? За что? — И нихера ты не всемогущий, — продолжает Антон, — Такой же, как я – жалкий пёс, только целый. Тебя не так жизнь ебёт, как меня! Арсений машинально нащупывает на боку свежий шрам, будто удостоверяясь в словах Антона ещё раз. Целый, говоришь, Антош? — И ничем мы друг от друга не отличаемся, как бы ты, блять, не старался унизить меня, чтобы казаться на голову выше! — Антон скалится, срывая голос, — Ненавижу тебя. Ненавижу, Попов, — шепчет сквозь плотно стиснутые зубы, — Спасибо за завтрак. Вкусно. — Приятного аппетита, — Арсений пустым взглядом уже пробурил в столе дыру. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤБлять. ㅤБлять. ㅤㅤㅤㅤㅤБлять! Шастун закрывается в комнате, чуть не выбив хлопком двери косяк, падает на кровать, и забивается в угол уже по привычке. Какой нахуй новый год? Никаких праздников больше никогда. Антон никогда не хочет ещё раз ощутить этой предательской боли. Он так ждал, так ждал, так старался, и в итоге остался один! С собакой. И собака очень скоро сдохла, потому что, по сути, тоже была пиздец как одинока. Старый одинокий пёс и покинутый одинокий щенок, почему-то, не смогли друг друга спасти. Жаль, но так бывает. Глаза слипаются. Естественно. Мозг так и не отдохнул ночью. Может, днём будет включаться хоть какая-то цензура в этом кино?

* * *

Настроению Попова быть хотя бы сносным не суждено, видимо, вообще. Грех жаловаться: Антону явно хуже, и у него явно есть причины в рандомный момент утра наехать на Арсения и заявить, что он ненавидит его, но каким бы каменным Арсений не был, вода скалы точит. Антон его сточил. Он из острых пик стал покатой галькой. Он потрескался, и кажется, что один удар посильнее, и он совсем развалится. Будь ситуация хоть немного иной, будь Антон немного живее, а Арсений немного безразличнее – он сорвался бы на Шастуна, и всё бы утряслось к вечеру. Раньше так и было: поругались, помирились, обнялись, уснули. Потом всё сломалось. Теперь Антона нельзя трогать. Вообще. Ни словами, ни руками, ни мыслями. Арсений старается внушить себе, что ему уже не жаль мальчишку, и постоянная апатия Шастуна исключительно раздражает, но получается дерьмово, и в итоге он сквозь жалость рвёт и мечет, но умудряется всё держать в герметичной упаковке. Он уже дал себе волю. Не по своему желанию, да, но повторять не хочется. Антон может не пережить ещё одного выпада в его сторону. Давно пора было сделать одно дельце, но никак Арс не мог найти достойный повод надолго сбежать из дома. Сегодня всё очень кстати, хоть и совершенно не в масть. — Да, начальник, слушаю наивнимательнейшим образом, — ухмыляется Хач у аппарата. — Кончай манерничать, — плюётся Попов, прижимая телефон плечом к уху, проверяет во внутреннем кармане пальто наличие складного ножа, — Через час они должны быть в моём кабинете. — Понято, Арсен Сергеич, — чеканит Матвиенко и скидывает. Ему известно, кто есть «они». Он лично их пасёт. Пас.

* * *

Арсений вспарывает дёргающийся живот, и кровь в лицо брызжет тонкой струйкой. Нож тянет кожу, она морщится и рвётся, и из образовавшейся щели вытекает кишка. Разрезанная мышца сокращается косо. Мычание Вадика где-то у колен раздражает. Арс подвесил его за ноги, набил рот стеклом, примял пивной этикеткой и перетянул слоями тонкой бечовки, чтобы не отплёвывался, пока орёт и воет нечеловечьим голосом. Юрка, распятый пока металлическими штырями на бетонной стене, наблюдает и задыхается от рвоты, подступающей к горлу. Выплюнуть её он не может – губы скреплены мебельными скобами, воткнутыми в дёсны. Ими же к бровям натянуты веки, чтобы уж точно не было возможности зажмуриться. Глаза пересыхают. Из щелей от скобы до скобы течёт желудочный сок – он сегодня не завтракал. Вадик сгибается почти пополам, взвывая от дикой боли, и внутренности свисают к груди от перепнапряжения. Капиляры в глазах лопаются. Арсений прокручивает лезвие между пальцев и втыкает во внутреннюю сторону левого бёдра, тянет, разрезая мясо, к правому, прорезая бедренные сухожилия, разрывает джинсу, мошонку под ней, вонзает в хрящевой диск и, наклоняя в стороны, под агонические завывания круговым движением отрезает член. Ни одна морщинка на безразличном лице не дёргается. По пальцам, ладоням, запястьям кровь стекает под рубашку, до локтя. Попов резким движением разрывает мышцы от лобка до подвздошной кости, а от неё до рёбер. Кожа, тонкий слой жира и мяса, как створка раскрытого бумажника, свисает, и Арсений режет дальше: к груди, шее, ювелирно обходя артерии и трахеи – к подбородку. Быстрая смерть не нужна. Сжимающиеся Вадькины челюсти вонзают в себя дроблёное стекло. Юра вымаливает прощение у всего, что есть на свете, в смутной детской надежде, что его, может быть, ещё успеют спасти, пока неизвестный ему маньяк сдирает с лучшего друга живьём кожу. Наивный. Никто, конечно, не хочет расплачиваться за свои грехи. Попов всеми силами сдерживает желание вынуть из почти полностью вскрытого тела сердце, и, подкинув его, дротиком метнуть нож, и пригвоздить к стене, пока ещё последний раз сокращается впустую левое предсердие. Нельзя. Вадим сдохнет сам. Захлебнётся кровью и стеклом, от боли уже не различая стен и объёмов собственного тела, теперь больше похожего на мясную обрезь. Арс садится на согнутых ногах, заглядывает в мечущиеся в поисках спасения зрачки, протирает рукоятку ножа об остатки джинс и медленным движением вонзает под подбородок. — Чего вопишь? — сухо интересуется Арсений и проворачивает лезвие. Оно, проходя сквозь язык и битое стекло на нём, упирается в мягкое нёбо, — Не нравится? — втыкается в кость, скребёт её, — А Антону нравилось? — срезает мягкие ткани, тычется в язычок у гланд, в заднюю стенку горла, — А Антону, спрашиваю, нравилось?! — тонкий слой металла рассекает горло и втыкается в шейные позвонки, — Ты-то сейчас сдохнешь, гнида, а ему ещё жить и мучаться! Нож вынимается, и рот заполняется горячей солоноватой кровью. Арсений снимает с щеки кожу, сделав под глазом надрез. — Наслаждайся. Юра пересохшими глазами различает, что сероватый силуэт распрямился и движется к нему. Попытки оторваться от стены, конечно, успехом не кончаются, только дробятся кости и рвутся сухожилия на проткнутых штырями ладонях. — А ты чего? — ласково, — Боишься? Юрка различает у самого лица синие глаза, протыкающие насквозь. Это из-за Антона! Из-за Антона! Почему Андра не сказала ничего о том, что с ними могут сделать потом? Почему?! Потому что ей это невыгодно. — Как мне убить тебя? Есть выбор? Можно быстро? Пожалуйста! Пожалуйста! Лучше умереть от вынутого сердца, чем мучаться, как хрипящий подвешенный на цепях Вадик, задыхаясь кровью. — Я могу снять с тебя всю кожу, — Арсений срезает толстовку с тела, — Могу вырезать печень, почки, отрезать яица, снять скобы и скормить тебе, — нож скребёт по губам, металлическим скобкам, — Могу отрезать от тебя куски ровными квадратиками, сложить в коробочку, а потом отправить твоей матери, — лезвие втыкается подмышку, срезает лимфоузел, — За что, спросишь, матери? Не спросишь. Но я скажу. Острие скользит по рёбрам, втыкается в бок, и вспарывает его полукругом, пока не упирается в поясничный отдел позвоночника. Таз тянет вниз. Мясо больше его не держит. — За то, что воспитала такого сына. Кровь застилает зрачки, когда Арс очерчивает от лба к затылку тонкий надрез, возрващающийся сюда же – ко лбу. Скальп и нервные окончания с черепа снимаются медленно, тянут за собой мышцы и кожу лица и падают под ноги рядом. — До встречи в преисподней, — лезвие пробивает темя, и втыкается в мозг. Да, Арс, вам обоим там самое место.

* * *

Антон снова просыпается. Ничего не снилось целых пятнадцать минут – величайшее чудо. Хоть немного мозг отдохнул от бесконечной пытки. Нервно. Курить хочется. Балкон осточертел. Сигареты осточертели, но навязчиво кажется, что он дышать без них не может. Нужно, чтобы чем-то были заняты руки, чтобы сознание не вписывало в них чей-то член. Фу. Мерзость. До рвотного рефлекса упирается в гланды дым. Без него Антон не знает теперь, как жить. Вернувшийся Арсений сжимает в кармане пальто пальцы в кулак: Антон снова коптит горечью спизженного винстона из окна арсеньевской спальни – только там нет ублюдского замка от детей, с которым Антон так и не разобрался. — Антон, — Попов складывает руки в рупор, кричит вверх, восьмому этажу, — Шастун, сука, лёгкие пожалей! — Пошёл нахуй, — булькает Антон, чуть не вылетая от кашля за раму, и затягивается снова, стрелой показательно выплёвывая серый дымок в такое же серое, затянутое облаками небо. — Пиздюк поперёшный, — шаг к подъезду ускоряется, — руки бы оторвал. Антон видит, что Арсений зашёл, выкидывает бычок, вылетает в коридор, хватает куртку, одевается. Открывается дверь. — Ты опя- — Я гулять, — Антон говорит быстрее, чем запыхавшийся Арсений заканчивает мысль, выскальзывает в щель между ним и дверным косяком, пока опять неспавший Попов соображает, что произошло. — Куда? — Гулять, — дублирует Шастун. Антон ни под каким предлогом не соглашался выйти даже в подъезд, а сейчас вдруг вылетает и заявляет, что идёт проветриваться. Потрясающе. Хуёвая идея. Крайне ненадёжная, как часы с алиэкспресс. — Ну пошли, — Арсений жмёт плечами, и снова закрывает дверь. — Без тебя, — обрывает Шастун, и ушагивает по лестницам вниз. — Антон, — Арс перегибается через перило, чтобы успеть схватить его за капюшон. — Да отъебись ты, — Антон огрызается и теряется в пролёте. Арсений разгибается. Запёкшаяся кровь на манжете рубашки, вынырнувшем из-под рукава темно-серого пальто, когда Попов потянулся за Антоном, мозолит глаза. Арс в кои-то веки дорвался до кипенно белой рубашки, и в этот же день загваздал её кровью. Антон широко шагает вдоль улицы, вслушиваясь в каждый шорох. Да, он сбежал из квартиры, от Арсения, от желания обкуриться, но не от страха, обжившегося где-то в сознании. — Я ненавижу тебя, — вдруг прилетает в затылок, и Антон дёргается в сторону. Пытается дёрнуться, но понимает, что его кто-то держит за шкирку, и от безысходности повисает. Он не сбежит, очевидно же. Голова поворачивается, чтобы увидеть последнего, видимо, в жизни, человека, и из мутной из-за зажмуренных глаз картинки собирается образ: рыжая голова, тёмные очки и бледная кожа в веснушках. — Это ты, — на выдохе заключает Шастун. Ну Андра. Ну ничего она ему не сделает. Глупо обижаться на неё за то, что она не спасла его. Откуда ей было знать? Антон понимает, но обижается на весь мир, включая её тоже. Её «ненавижу» он пропустил мимо ушей, а может просто значения не придал. Он тоже не так давно вопил, что ненавидит её. Так, по сути, за компанию. — Это я, — кивает Андра, поднимая по переносице тёмные очки, — Сдохнуть не хочешь? — Чего? — Ты слышал, — ладошка хлопает по макушке, ногти скоблят кожу, пока пальцы «гладят» замёрзшие кудри, — Могу помочь. — Я не понимаю тебя. — Никто от тебя и не ждёт ничего другого, —саркастично. Руки прячутся в карманы, — Ну подумай сам. Зачем тебе жить? Ты один. Никому не нужен. Тебя предали даже твои друзья. У тебя есть хоть один повод существовать? — А ты? — Что я? — Ты же не предавала меня. Андра спускает очки на кончик носа, поднимает брови. Улыбку сдержать не получается, и Андромеда захлёбывается смехом, разносящимся по пустой улице. Она не предавала. Точно. Не-ет, она бы никогда! — Аха! Ха-ха.. — она кончиком пальца смахивает с рыжих ресниц слезинку, выступившую в порыве дичайщего гогота, — Какой же ты дурак, Антик. Арс тебе ничего не рассказал? — Он должен был что-то рассказать? — Ну подразумевалось, что он хоть какую-то личность в тебе видит, и хоть что-то да расскажет. А он слабак. Как ты. Андра сверлит прозрачно-синим взглядом поверх тёмных линз, и Антон, не выдержав, опускает глаза под ноги. Снег. И чёрные остроносые сапоги на каблуке. Такие же, как те, что процокали мимо, когда он валялся в подворотне. Сердце упало. — Ты была там?.. — Где «там», Антик? — Андра наклоняет голову, очаровательно улыбаясь, — в той подворотне, где тебя Юра с Вадиком драли? Да, Антош, была. Зелёные глаза мокреют. Она была там, и ничего не сделала. Прошла мимо, будто Антон ей никто. Разве так поступают друзья? — Я больше тебе скажу, дохлик, — Андра хватает Антона за загривок, тянет голову назад, подвигается совсем близко и, дыхнув в лицо, шепчет, — я заплатила им за это. — Что?.. — У тебя с соображалкой плохо или со слухом? — Андромеда отцепляется от волос, протирет о его плечо руку брезгливо, будто тупость заразна, — Я заплатила, чтобы тебя изнасиловали. У Антона дрожат пальцы, дрожат руки, дрожит всё тело. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤКак? ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤКак так? ㅤㅤㅤЗа что? Язык во рту не поворачивается, но он в синие ледышки напротив смотрит так, что понятно – ещё слово, и он разрыдается, упадёт на колени прямо здесь, и будет валяться, пока добрый кто-нибудь не уведёт до дома. — А знаешь почему? Шастун мотает головой. Ничего он не знает. Ничего не понимает. Андра – его подруга. Он ей верит. Этого всего не может быть. Это идиотская шутка! У неё всегда было странное чувство юмора. Она шутит. Конечно шутит! Иначе быть не может. — Потому что я ненавижу тебя, — пальцы мягко подцепляют распахнутые полы куртки, — С первой нашей встречи ненавижу и желаю тебе смерти, — тянут к ближе, — Я сплю и вижу, как твоё тощее тело растаскивают голодные псы по округе. Я всем сердцем хочу, чтобы ты сдох! — Андра швыряет Антона наотмашь, в одну из машин, которая тут же верещит, что её угоняют. Шастун стекает в сугроб рядом – сильно ударился поясницей. Андромеда перекидывает через него ногу и садится сверху, хватая теперь за шею. В последнее время она стала паразительно популярна у истеричек с фамилией «Попов». — Арсений – мой отец! Мой, ясно тебе?! Ты никчёмный, несуразный, и ничем, блять не заслуживаешь его внимания! Я лучше! Я, слышишь? — тонкие концы ногтей впиваются в замерзающую кожу, а кольцо пальцев давит на трахею, — Я! — Головка от хуя. Антон слышит глухой «бум», и Андра падает на него, очевидно, без сознания. — Ты живой там, нет? — тяжёлая туша сверху снимается и переваливается кем-то на бок, и Шастун различает на фоне серого неба тёмную фигуру с седеющими усами. Дед мороз? Антон всхлипывает, трёт ладошками глаза. Глючится опять что-ли? — Руку давай, тщедушное ты создание, — невысокий мужичок хлопает по плечу, переложив лопату из правой руки в левую, — Вставай, вставай. Антон цепляется за предложенную ладонь, вытаскивается из снега и наконец разглядывает в спасительном старике дворника в оранжевой жилетке. — У-у, — качает головой Дед-почти-Мороз, прищуром изучая кожу под подбородком, истыканную ногтями, — За что она тебя так? — Заслужил? — Антон не уверен, но ответить больше нечего. Такое, пожалуй, заслужить нельзя. — Ну, если заслужил, вопросов нет, — дедок ухмыльнулся и упёр лопату черенком в землю. — Вы, это... Спасибо. Я пойду, наве, – всхлип, — наверное. — Э, погодь. А эту мне куда? — Не знаю. — И я не знаю. — Замёрзнет, — с некой жалостью заключает Антон. — Замёрзнет, — соглашается дед, — В подъезд затащим? Да, вариант шикарный. Антон весь ломаный-недоломаный, и старый дворник, который ходит еле-еле, потащат взрослую кобылу от парковки в подъезд. А что делать? Не бросать же её. Антон, несмотря на всё, считает, что это не по-человечески. — Затащим. Ворча и охая, неизвестный дед открывает железную дверь, усаживает Андру у стены, под элеткрощиток. — Всё. Ты давай, домой шуруй. Валерьяночки прими и это, — трёт седую бороду, — мультики посмотри. Антон всё ещё ошарашенно хлопает глазищами, но, в целом, спорить не с чем, поэтому он кивает, и выпадает на улицу. Домой он, конечно, не хочет. Ощущение полной беззащитности убивает, как и неоспоримые тезисы, выдвинутые Андромедой: он несуразный, никчёмный, ничем не заслуживающий внимания, и существование его совершенно напрасно. Ноги тащат вокруг дома.

* * *

— Арсений Сергеевич, добрый вечер, — хрипит в трубке добродушнейший старческий голос. — Слушаю внимательно, — Попов шуршит бумагами, перекладывая отчёты о поставках, накопившиеся с ноября, с места на место. — Андромеда в третьей парадной двадцать седьмого дома на вашей улице. Пыталась задушить Антона. Я отключил. — Каким образом? — Лопатой, — сиплая усмешка. — Никак не уймётся, — ворчит Попов, качает головой, потирая переносицу, — Постарайтесь не находиться рядом, когда она очнется. Дельный совет. Оставаться с ней опасно для жизни. — Принял, — дворник утирает усы и выходит из подъезда.

* * *

За домом аллейка куцых тополей, обгрызаных безжалостно пилами, чтобы они не тыкались в окна; детская площадка без детей, потому что упаси боже в этом районе жить с детьми, да и в целом жить. — Шаст? Антон не слышит. В уши долбит белый шум наушников. Слышать улицу теперь не хочется. Пусть если его и прикончат, то тихо. — Шастун! — широкая ладонь хлопает по плечу. Антон тут же размашисто тычет локтем в пространство над головой человека, чудом успевшего пригнуться. От осознания, что удар прошёл мимо, челюсти в напряжении стиснулись до хруста. Блять. Ну опять? Ну так не бывает. Да, как будто можно уже и смириться, но каждый раз страшно. — Не трогай! — пищит Шастун, отскакивая в сторону. — Антон, ты чего? — из-под линз в металлической оправе взволновано втыкаются в душу тёмные зрачки. Дима. Дима! — Поз! — Антон подскакивает на месте, вроде тянет к Диману руки, чтобы обняться, но тут же отшагивает назад и прячет красные гусиные лапы в карманы: осознание отвесило жёсткого леща. Обниматься не то, что не хочет, просто не может, потому и продолжает как-то сухо, — Привет. Дима шагает навстречу, протягивает руку. Он понимает, что что-то мешает Антону к нему прилипнуть, обнять, поэтому лучше прощупать почву до того, как делать выводы. Шастун сжимает его ладонь и тут же прячет руку снова. — Ты тут как вообще? — носок кроссовка ковыряет рыхлый снег, — Откуда? — Я с учёбы. А ты тут чего забыл? — Я? — Антон косится на дом, хмурится и кивает в его сторону головой, — Я живу тут. Дима трёт образовавшуюся за период небритости щетину, кивает. — Понял, — сбрасывает вызов на зажужжавшем телефоне, — А чего пропал-то? Сам не пишешь, на сообщения не отвечаешь, страницы везде заблокированы. Почему, интересно? Потому что Арсений позаботился. Зачем? Да за тем что он эгоцентричный гандон, который кроме себя ничего не знает и не видит. — Да там... Так сложилось, — Антон трёт затылок, отрывает с прядей волос комья влажного снега. Ему непонятно содержание сегодняшнего дня вообще. Всё плохо, ужасно, отвратительно, и вдруг всплывает Дима, который, как оказывается, нисколько его не презирает. Странная глупость. Как вообще можно было подумать о Димке такое? — Ну я пойду. Х-холодно, — Антон ёжится показательно, потому что осознание образовавшейся между ними стены дико давит. Единственный друг... И он совершенно не знает что ему сказать после стольких месяцев. — Номер-то дай свой, — Поз не держит и жмёт плечами, выняв из кармана телефон, улыбается, — Спишемся потом. Спишетесь. Если Антон доживёт.

* * *

— Слушаю, начальник-а, — Матвиенко влетает в кабинет, и тут же падает на стул, приглаживая бороду, растрепавшуюся, видимо, пока он бежал наверх по лестницам. Арсений вызвал. Сказал, дело отлагательств не терпит, — Что за срочность? — Андру должны изнасиловать, — Арсений втупую ставит перед фактом, отлистывая бумаги. — Чего? — карие глаза округляются, и Хач подвигается к столу, надеясь на слуховую галлюцинацию. Да блять, он даже не надеется, он уверен, что это сбой в матрице и ему послышалась какая-то несусветная дичь. — Не думаю, что ты не расслышал, — папка с пожелтевшими листами закрывается, и Попов складывает пальцы домиком, — До утра всё должно быть сделано. — Ты сдурел что ли? — Матвиенко опять забывает про акцент и щурится на Арса, — Она же твоя дочь. — Она хер сложила на это. И на мою просьбу отъебаться от Шастуна тоже. — Арс, это ужасно, — резко оттолкнувшись от стола, Сергей скрипит ножками стула о бетонный пол, — Лучше убей её сразу. — Нет. — уверенно и чётко. — Это низко! — Хач подскакивает со стула, хлопает ладонями по столу, — Как ты себе это представляешь? Я ей косички заплетал, драться её учил. Ты вообще думаешь, кому это поручаешь? — Она заслужила наказание. — Даже расстрел лучше. Прогони, заблокируй все карты, избей, да убей в конце концов! — возмущению нет никакого предела, — Не делай этого. Она маленькая и глупая. — Она уже в состоянии осознавать свои действия. — Ей семнадцать! — Антону тоже семнадцать! — теперь встал уже Арсений, и навис над Хачем тенью, — Ты даже не представляешь, что с ним происходит. Ты не видел его. Блять, представь просто – она заплатила его друзьям, чтобы они выебали и натолкали в него стекла! Он весь изрезанный. Он умирает. Разлагается изнутри, — голос Попова падает и хрипит, а Хачу на секунду кажется, что блекло-серые глаза напротив заблестели от влаги глаза, — И поверь, это намного хуже, чем быстрая смерть. Маленькая комнатка быстро наполнилась тишиной, ватой затыкающей уши. Арсений сверлит, и деться от его взгляда некуда. Матвиенко откашливается и, исподлобья сощурив глаза, спрашивает: — Почему я? Арсений молчит. Молчит, тянет из портмоне сигарету, зажимает в зубах, но не прикуривает. — Тебе я могу верить, — наконец выдыхает он, сминая незакуренную сигарку в кулак, — Как себе. — Ладно. — Хач трёт усы, хмурится, — Бюджет? — Сколько считаешь нужным, — несостоявшийся окурок летит в открытое окно, — И проследи, чтобы всё прошло удачно. — К утру всё будет. Матвиенко выскальзывает за дверь и теряется в темноте коридоров. Арсений прав. Нет. Нет, блять, не прав! Хач понимает, что за проступком должно следовать соответствующее наказание, но, сука, не такое. Это уже слишком. Но, если так подумать, то всё, что они делают – слишком. Вся Северная организация – слишком. Все, способные убить ради выгоды – слишком. Все, способные убить ради удовольствия – слишком. Все, способные убить вообще – слишком. Андра – одно большое «слишком». Хач понимает. Понимает, но блять, он помнит её маленькой и хрупкой, с рыжей пушистой после дождя башкой и прозрачно-голубыми глазищами в обгорелых ресницах. Он ей перематывал раны на коленках, когда она скакала с лестниц, он успокаивал, когда её накрывала истерика из-за мысли, что она недостаточно хорошо бегает, прыгает и дерётся, а потом не обижался, когда она, уже успокоившись, толкала в плечо и гордо уходила, будто только что не ревела, наматывая сопли на кулак. То, что выросло из неё в итоге – не её вина, но тут-то Арсений прав точно – это не оправдывает ни одного её поступка. Может, Серый заменил бы ей отца? Он мог бы, наверное. Может, он даже пытался, но, наверное, было поздно: она уже привыкла к своей специфичной манере жизни, ужилась с мыслью, что нужно быть похожей на отца, а не на истеричку-мать. И всё-таки в итоге она от обоих вобрала самое плохое. Хач никогда не вдавался в подробности её жизни до Развалин, но проскальзывающие подъёбы Арсения сложили размытую мысль, о том, что что-то у Алёны с головой не так. Очень сильно не так. Серёга не психолог, конечно, но после длительного сосуществования с Андромедой, а тогда ещё Кьярой, в одном рабочем поле, он предположил, что имеет место быть «БАР» – биполярочка, если проще. Поэтому Андра легко ударятся в пики эмоций – так научила мать.

* * *

Вечер. Зима, темнеет быстро, но Андру это особо не парит – она может позволить себе застрелить любого, чьё существование в её поле зрения ей не понравится, но дома бдительность пропадает: бабулька сверху угрозы не представляет, она кроме ворчания и двиганья шкафов с утра пораньше вообще ничего не умеет, ровно как и сосед-импотент из двери напротив, который всё водит к себе дешёвых затасканных шлюх, в надежде, что член хоть на одну, да встанет поздороваться. С остальными, если так подумать, она и не пересекалась особо. Вряд ли у кого-то есть желание конфликтовать с человеком, который не так давно у подъездной двери дворнику прописал в табло так, что его на скорой укатили, а обратно он уже не приехал. Хлопая по карманам в поисках ключа Андромеда понимает, что нет ни связки на кольце, ни телефона. Ну ёбаный в рот этого сырого казино. Она останавливалась перевязать шнуровку на сапогах и положила телефон вместе с ключами на скамейку. И забыла? Да так не бывает. Ну вот, случилось. Телефон-то ладно, хуй бы с ним, она бы не особо обнищала, если бы купила себе новый попроще, а вот с ключом запара. Другого нет. Придётся вернуться. Темно, но больше волнует, что скользко – весь выпавший вчера снег растаял днём, а к ночи снова застыл, и теперь Андра по дорожке между гаражей практически катится, но это даже весело. Откидывает на пару лет назад, когда она с Лёшкой бегала после школы по крышам заброшек, и они вместе ныряли с гаражей в снег. Лёшка ей нравился. Он был красивым, а ещё никогда не чувствовал к ней ничего. Очень подходящая кандидатура, учитывая наличие холодного отца, ставшего центральной фигурой в её жизни. Макет отношений неправильный, но какой же он, сука, красивый. Был. Андра сразу потерялась, как только он предложил обняться при встрече. Обниматься? Что? Ей? Нет. Принимать любовь Андра за свои семнадцать, а тогда ещё пятнадцать не научилась. Это странное, непонятное чувство, которое ничего хорошего не приносит. Ощущение тревоги. Скользить Андра перестаёт, и просто втыкается каблуками в корку льда, опустив голову. Веселье кончилось быстро. В жизни так же. По иронии судьбы под набойку попадает снежный ошмёток, Андромеда подлетает и размазывается по заледенелой тропке. Больно стреляет поясница, и с тихим «ойБля» Андра раскидывает руки в стороны, чтобы отлежаться. Шуба тёплая, жопа не промёрзнет, а дождаться, когда отпустит, надо. Рыжие ресницы медленно смыкаются и размыкаются. Небо чистое-чистое, в звездах. Она в детстве так убегала от приступов матери, каталась по влажным камням у Финского, потом падала, растягивалась в ближайшем сугробе, и долго-долго искала среди звёздных точек каких-то ответов на так и не заданные вопросы, пока уродский розовый мех воротника тыкался в лицо. Руки мёрзнут в снегу. Андра прячет их в карманы. Голова тонет в меховом капюшоне, уши щекочет мягкий мех чернобурки. Надо вставать. Не хочется. Глаза закрываются. Снег хрустит.. Да не, показалось. Хорошо, если бы показалось, но чем-то ощутимо прилетает по виску, и в башке раздаётся такой оглушительный звон, что Андра не успевает вынуть из карманов руки и нащупать пистолет под полами шубы до того, как его выхватили руки покрепче и перетянули верёвками. — Чё за хуйня? — жмурит один глаз от жужжания в черепушке, — Не по честному до лежачего доёбываться. Тем более до девушки, — запястья с силой дёргаются в сторону, но чуть не выворачиваются, когда их с удвоенным импульсом тянут обратно. — А мы не чтим ваш дворовый кодекс, — шкафоподобный бугай прохлопал шубу и брюки на наличие оружия. Вытянул пистолет и складной ножичек. — Ну гандоны ток инструкцию и ГОСТ чтят, и то не каждый. А ты, походу, дюрекс? Широкая ладонь хватает за бедро. — Чё надо-то? — попытка не выдать паники пока успешна, но, как будто бы, ненадолго. Страшно. Давненько она не оставалась без оружия. Связанной. В глухом переулочке с тремя мужиками! — Денег? У меня нет с собой нихуя. — Да нам заплатили уже, не парься. — Заплатили, ага. Аванец выдали. С завода чешете? — От мамаши твоей, — огрызается тот, что пониже. — Забавно. Некрофилы нынче в почёте, — Андра ухмыляется, отшучивается, надеясь обмануть себя. Она не может себя защитить. Спастись не может. ㅤБлять! ㅤㅤㅤㅤКак подло. В скулу прилетает жёсткая пощёчина, мозолистой ладонью скобля веснушчатую кожу. Хлопок глушит, остаётся белым шумом в ушах, и лицо горит. ㅤㅤㅤХа. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤХа-ха. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ Ха-ха-ха! — Бьёшь, как баба, — плевок до оппонента не долетает, и хоть тычок коленом в солнечное сплетение не достигает цели, в ответ летит равновесный удар уже кулаком, и Андра практически повисает на руке, продавившей диафрагму. Кашляет, — Трусливая баба, которая с другой такой же даже не выйдет один-на-один. — Чё рявкнула, шавка? — из-за спины шкафа внезапно появляется третий: подлиннее и постройнее. — Чё слышал, шакал, — бордовые губы растягиваются в ухмылке, и голова чужой рукой вдруг запрокидывается назад, — Все вы жалкие. Я одна, — Андра слизывает кровь с разбитой губы, — а вас трое. Вы настолько боитесь меня, что пришли втихаря, чтобы было больше шансов остаться живыми. — Кончай трепаться, — ближе шагает тот, что покороче, срывает с шубы пуговицы резким движением кисти, — Пусть по-другому ртом работает. — Только вы про меня забудете потом, а я нет. Я с каждого сниму кожу. Каждого нашинкую, начиная с пальцев ног. Я найду ваших бабушек, тётушек, племянников, и они будут жрать лапшу из ваших кишков! — Андромеда истерично захлёбывается смехом, лягается пока ещё свободной ногой. Снова прилетает оплеуха, и Андра плюётся уже кровью прокушенной щеки. — Ну, а что вы мне сделаете? Вы же наверняка импотенты, которым в нормальных условиях никто не даёт. И не удивительно. Такие у вас ёбла протокольные, аж блевать воро...— широкая схватка пальцев сдавливает шею, —...тит. — Заткнись, сука. Нам тебя и пришить по-доброму можно, — басом рычит самый широкий. — А ты попробуй, — хрипит рыжая, пытаясь прицелиться каблуком в коленную чашку бугая. Это палит тот, что повыше, и хватает за сапог, сдирает вместе с носком, отшвыривает в сугроб, стягивает второй, и ноги оказываются в снегу. Холодно. Конечно им нельзя её убить. Арсений бы ничего не сказал против, но Хач не даст. Из щели между гаражных дверей он наблюдает, чтобы тонкая грань перед самой жестокой расправой перейдена не была. Андра должна остаться живой. Андры вообще здесь быть не должно! Он надеялся, что она сможет уйти. Застрелит кого-нибудь, а остальные унесут свои трусливые, но пока ещё целые хвосты. Брюки рывком рвутся по боковому шву, впиваясь буквально во всё мягкое, что есть в теле. Гордость не даёт звать на помощь. Она ни за что не станет кричать, не будет просить её спасти. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤГлупо. ㅤㅤㅤㅤㅤГлупая. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤДа, глупая! ㅤГлупая, но гордая. Гордая, поэтому никогда не признает поражения. Никто не увидит её такой. Никто не увидит её слабой. Даже она себя такой не увидит. Она разобьёт все зеркала в доме, перекрошит в пыль всю посуду, избавится от всего, что способно отражать. Андра не думает о боли. Не думает, что болит глотка, что на бёдрах останутся синяки, что руки перетянуты слишком сильно, что затекают ноги и внутри всё горит, как будто изодрано крупной наждачкой. Андра ощущает всепоглощающую злость. Ненависть в чистейшем её проявлении. Ненависть – лучший анестетик. Плевать, что больно. Она сильнее. Сильнее Антона, сильнее этих мужиков, трахающих её за маломальскую зарплатёнку, сильнее самой себя. Именно поэтому она не плачет. Слезы бегут, да, но она не плачет. Это не отчаяние. Щёки замёрзли, босые ноги – гусиные лапы, малиновые гематомы проявляются на голенях и талии, вся жопа в мясо – расцарапали кожу, ногти обломаны, волосы скоро скатаются в мыльный валенок. И чё, и как оно – трахаться с трупом? Должно хватить сил оставаться «мёртвой», должно хватить сил не показать слабости. Должно, блять, хватить сил, чтобы отомстить! И сил, чтобы подняться тоже должно хватить, потому что три уставшие глыбы уже растворяются в блёклом белом мраке. Практически бездыханное тело брошено прямо тут – на снег, на ободранный мех чернобурки, на ошмётки одежды. У Андры нет сил, чтобы подняться. ㅤㅤㅤУмереть? Позорно. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ Жить? Позорно. Сейчас, она полежит и встанет. ㅤㅤНе плохо ей. ㅤㅤㅤㅤОна сильная. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤОна встанет. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤОна сильная. Она сильная! Она лгунья.

* * *

— Анто-он! — истязая намученные связки ревёт голос под дверью. Антон подходит к двери, но не решается заглянуть в глазок, и прижимается к железу ухом. — Антон! Впусти меня! Посмотри на меня! Антон догадывается, кто там. — Посмотри, что ты со мной сделал! Посмотри! — сломанные ногти беспомощно и обречённо скребут дверь, — Смотри! Это всё ты! Всё из-за тебя! Шастун ручку стискивает до побеления костяшек, жмурится, но всё-таки решается выглянуть, и видит Андру в тускло-жёлтом свете подъездной лампочки: шуба на голое тело, синяк под скулой, разодранные уголки губ, буреющее кольцо на шее, растрёпанные волосы, красные обветренные щёки. — Ты видишь?! Видишь, что ты, сука, со мной сделал? — шуба распахивается, и Антон снова сжимает веки. В кровь искусанные соски, царапины от каменной кладки гаражей на груди и животе, фиолетовые пятна на боках и бёдрах, полупрозрачный блеск спермы и содранные с шубы шерстинки по всему телу. — Это не я.. Не он. Не он, конечно! Он бы никогда.. — Всё ты! Из-за тебя меня ненавидит Арс! Из-за тебя я ненавижу себя! Это всё – ты! Всё! — Антон не слышит, — Сдохни! Сдохни, Шастун! Захлебнись в моей боли, раз тебе мало своей! Антон зажал руками уши, спрятал голову между колен. ㅤㅤㅤНет. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤНе он. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤНе он! ㅤㅤНу нет же. ㅤㅤㅤㅤ Не он! Андра бы прострелила дверь, если бы не забрали пистолет. Андра бы раскрыла замки ножом, если бы он остался. У неё нет больше ничего. Ни ножа, ни кольта, ни собственного достоинства. Она унижена. ㅤㅤㅤОна слабая. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤОна слабая! Слабая! Это не щёки оттаяли, это слёзы. Она плачет. Рыдает. И ей правда, блять, больно! Антон сжимается в комок сильнее. Звенит в ушах. — Ложись спать, Антон. — А? — в полной тишине Шастун вскидывает голову. Арсений надевает пальто, мотает на шею серый шарф. — Ложись спать, Антон, — дублирует он, не меняя интонации, и закрывает входную дверь со стороны парадной. Уже светло. Из открытой кухонной двери выпал и по паркету растёкся белый оконный свет. Утро? День? Где Андра? Антон не выходит из квартиры, не поднимает трубку, когда звонит Ира, не отвечает на сообщения от преподавателей, не собирается закрывать сессию. Антон сомневается в том, что ему стоит существовать. Не удивительно. Удивительно, что он не окочурился на фоне стрессов. Давно приступов не было. Кажется, после всего пережитого нервная система атрофировалась окончательно. О том, что он живой, даёт знать только дёргающийся во сне палец и сокращающиеся в рандомный момент жизни мышцы на спине. Антон планирует умереть в ближайшие часа три, пока Арсения нет дома. Лучшей возможности не придумать, как и лучшего состояния. Антону кажется, что он даже боли не почувствует, когда располосует от локтя до запястья руку вдоль. Найденный за стиральной машиной нож приставляется к выпирающей вене. Давай, дыши. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤВдох, выдох. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤВыдох, вдох. Дыши, Шастун, дыши. У тебя шансов на проёб нет. Если умирать, то сейчас. Сколько ещё раз ты наткнёшься на вилы, перед тем, как всё-таки смириться и скопытиться? Давай. Не бойся. Бояться боли – нормально, но как только тонкое остриё касается кожи, становится страшно до одури, до дикого тремора в руках. А что, если не получится? Способ идиотский! Вообще всё по-идиотски! Совсем необязательно умирать вот так. Да и вообще умирать не обязательно. Что будет-то? Так же нихера. Пусто же. На голое колено капает тёплая кровь. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤБлять ㅤㅤㅤблять ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤблять ㅤㅤㅤㅤ ㅤБлятьㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤблять ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤБлять ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤблять блятьㅤㅤㅤㅤㅤ ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤблять Блять! Пропорол что-ли? Ну конечно, вену вскрыл себе! Дотрясся? Додёргался? И что теперь? Нахуй, нахуй, нахуй! Он не хочет умереть так! Он уже передумал! Передумал! Затекай обратно! Ладонь зажимает продольный порез, чтобы не вытекло всё. Скорую нельзя. Да, откачают, но в дурку отправят. Арсений даже препятствовать не будет, однозначно. Там Антон как минимум будет под двадцатичетырёхчасовым присмотром. Надо зашить. Зашить самому. Чем? Где в доме нитки? Иголка? Где эта волшебная железная коробка из-под печенья, в которой всякая херня лежит? Пуговки, шпульки там... Почему у Арсения её нет?! У всех нормальных людей в ней лежат нитки и тряпочки всякие. Ладно. Ладно! Ничего нет. Вообще, блять, ничего. И чё делать? Кровью истечь? Вариантов не особо много, поэтому, давя паничку, Антон несётся по квартире, ощупывая стены. Когда он жил с мамой, она часто зашивала ему джинсы почти на ходу, перед школой, а потом иголку втыкала в обои, чтобы не потерялась и не воткнулась никуда. Арсений, конечно, так не делает. Арсений вообще нихера иголками не делает! Шастун вваливается в ванную, почти падает в раковину, и за зеркалом находит иголку, воткнутую в пластиковый стакан с зубными щётками. Шикарно! А нитки? Сука. И чем? Антон снова влетает в спальню, мечущимися мутнеющими зрачками ищет всё, чем хоть в теории можно зашить. Очень кстати на глаза попадается рваный зарядный шнур и тонкие медные проволочки, торчащие из оборваного конца. Чем не нитка? Ну, примерно всем, но Антона это не ебёт. Паника его поглотила всецело, а здоровые участки мозга догрызают жёстко протупливающие черви, поэтому он сдирает силиконовую обмотку, зубами выдирает тонкий медный проводок, вставляет в иглу. Она явно толще, чем должна быть, но насрать. Надо зашить. Голова кружится от потери крови. Иголка втыкается в мясо запястья, мимо вены, потому что руки трясутся. Спасибо, что не хватил приступ. Это странно. Конечно странно. Антон же не знает, что таблетки, которыми Арсений его пичкал вместе с успокоительными – нихера не витаминки. Американское подобие примидона, о чудо! дало хоть какой-то толчок в жизнь. Может, поэтому Антон и не загнулся. Сейчас шансов значительно больше, потому что кровь из него всё ещё хлещет, а давление, подскочившее на почве страха и внезапного нежелания отбрасывать коньки, не спадает. Ой, блять, лишь бы выжить. Руки дрожат, пальцы немеют, но стежок на коже делают, и вокруг вены затягивается несколько кривых медных узелков. Арсений возвращается в квартиру. Всё стандартно, стабильно: снял пальто, разулся, включил свет, но вместо «Шастун, спишь?» — Ёбаный рот, Антон! Естественно дорожка из запёкшейся крови от комнаты до кухни, ванны, вдоль коридора видна, как и бордовые кляксы, наставленные по стенам ладошками, внимание привлекает ебать как. Очевидно, Антон не гуашью квартиру упиздярил. — Шастун! Арс влетает в комнату, едва не запинаясь об угвазданные кровью пятки. Антон не дотёк до кровати и развалился по полу, носом в паркет. — Да чё ты нахуй опять вытворил? — Арсений не с ним разговаривает, а с собой. Антон очевидно нихера не слышит. Сгребая Шастуна в руки, Арсений видит безвольно болтающуюся кисть, торчащее мясо, вену в запёкшейся крови. Дурак. Какой дурак! Стенка впалого живота поднимается еле-еле, но поднимается, а значит Антон хотя бы живой. Арсений тащит его в машину, везёт в ближайшую больницу, орёт на регистраторшу, хоть она и старается оперативно найти врача, обещает дежурному несметные богатства, лишь бы ребёнка откачали и вернули в нормальное состояние без лишней огласки. — Арсений Сергеевич, всё сделаем, — пищит администраторша Любочка, — Всё с вашим мальчиком будет хорошо. Будет? Точно будет? Смотри, Люба, если не будет, то Арсений сделает так, что хорошо уже не будет никогда и никому в этой больничке. — Реанимация где? Какой этаж? — В реанимацию никого не пускают, Арсений Сергеевич, — большие серые глазки смотрят виновато, будто она сама пустить Попова туда не хочет, — Простите. — Главный где? — Врач? — Нет блять, шеф-повар! — Арсений обеими руками хлопает по стойке регистрации, — Естественно врач! — В конце коридора, третий этаж, — мямлет Любочка, и Попов тут же исчезает в лифте, в кабинет влетает без стука. — Кисегач – вы? — Я, — женщина кивает, не отвлекаясь от работы. Хочется закончить и поскорее свалить домой, — Слушаю вас внимательно. — Моего ребёнка оперируют, потом переведут в реанимацию, — Арсений катает в кармане мятую сигарету. Женщина молчит, пролистывая записи в компьютере и, щёлкнув наконец левой кнопкой мыши, выглядывает из-за монитора. — Вы отец мальчика со вскрытыми венами? — Да. — Тогда всё верно, всё зашьют, и его переведут в реанимацию. В чем проблема? — В том, что мне нужно к нему. — Вы же понимаете, что в реанимацию вас никто не пустит? Это постановление санпина. Вашего сына переведут в обычную палату, и там хоть спите рядом с ним, пока не кончатся приёмные часы. — Понимаю, поэтому и прошу у вас помощи. — Ну, может, не стоило доводить ребёнка до суицида, чтобы не бегать, как кошка с пузыр... — Да заткнись! — Арсений тянется к пистолету, но вовремя унимает руку и прокашливается, — Простите. Я заплачу. Много. Очень много. Мне нужно быть с ним.

* * *

Антон разлепляет глаза, недавно протёртые смоченным в тёплой воде ватным тампоном, чтобы расклеить верхние и нижние ресницы. Арсений тут же отпускает его ладонь, и свою вытирает о штанину, будто и не держал её все эти семь часов, пока Антон ловил отходняк от общего наркоза. Под местным его жёстко дёргало, да и проспаться в его состоянии не вредно. Врач сказал, что ничего ему не угрожает, кроме лёгкого отравления медью. Недостаток крови восполнили, венки зашили, кожу тоже. Теперь осталось вылечить голову. — Выспался? — Нет, — Антон отворачивается к крашенной белой глянцевой эмалью стене. Арсений обхватывает впалые щёки ладонями, тянет бледное лицо к себе. — Скажи мне, Шастун, — мокрые веки накрываются подушечками больших пальцев. Арсений стирает с ресниц влагу, — Нахуя ты это делаешь? Что бы изменилось, когда ты сдох? Кто бы расстроился? Кому ты нужен? Антон молчит, сгрызает кожу с обгрызаных губ. Кому? — Никому ты, — холодный шёпот обжигает ухо, — нахуй, — закрадывается через барабанные перепонки в мозг, распространяется жидким азотом по венам, нервам, — не нужен. Антон втягивает сквозь сопли и сип воздух. — Ты понимаешь, что никому легче не будет? — Понимаю. — Нет никого, кому не поебать. — Я знаю. — Ты живёшь только ради себя. — Ни для кого я не живу! — Антон рывком оттаскивает руки от себя, сбрасывает, — Я уже труп! Я не хочу жить! Арсений накрывает ладонью изгрызенные губы. — Тихо. Шастун кусает пальцы, мычит и дёргается, и Арсений прижимает его к кровати собственным телом, но не давит, и только ограничивает порывы вскочить. — Пусти, — дёргается Антон, шипя сквозь кожу указательного пальца, — Пусти! — Лежи спокойно. Кожа прокусывается, и Антон понимает, что кусок оказывается у него во рту. Фу! Голова выкручивается в сторону, и он сплёвывает кожу с кровью на пол. — Вкусно? — Пошёл нахуй, — Шастун отворачивается, закрывает глаза и прижимается к стене.

* * *

Антон подскакивает с больничной койки. Аппарат, считающий пульс, попикивает на тумбе рядом. Потолок белый. Стены белые. Окно открыто, и тканевые полоски жалюзи из-за ветра открытого окна подлетают, путаются друг за друга, шуршат, и опускаются обратно. В щелях между ними все зелёное, и Антон думает, что сразу за стеной другая стена, на которой нарисовано граффити – картинка, а на картинке счастливое лето. Очередная иллюзия. Антон стягивает с пальца катетер, выдёргивает иглу капельницы из вены, ныряет под ламели и, пока истошно вопит кардиомонитор, замирает с открытым ртом. Зелёный тополь тычется ветками в москитную сетку, у тротуара рабочий стрижет зелёную траву, зелёный парк напротив стационара совсем не похож на напшиканную на кирпичах сказку. За стеной лето. Настоящее, теплое, уже почти забытое лето бьёт в лицо ветром с запаха яблоневого цвета и сушит внезапно потёкшие слезы. — Лето... — губы шевелятся еле-еле. Антон пальцами касается липкого листка, нырнувшего в дырку серой сетки. Настоящий.. — Антон! — на плечо ложится аккуратная ладошка, — Ты чего вскочил? Антон оборачивается на знакомый голос, и тут же отшатывается, прижимаясь к подоконнику поясницей. — Оксана... — Давай-давай, — Суркова осторожно тянет за локоть к койке, помогает улечься, накрывает белой застираной простынью и улыбается, — Я так рада, что ты очнулся. Ты долго провалялся в коме. — В коме, — Антон повторяет, пока не в состоянии разобрать и принять информацию, — А где Арсений? — он поднимается на локтях, оглядывает палату, выглядывает за приоткрытую дверь: потёртая белая краска на стенах, отдающая в замызганый серый, линолеум в крапинку, серые ламели, которые когда-то наверняка были голубыми, и по коридору слоняются люди, бегают врачи и медсестры. — Арсений? — Оксана садится рядом, пододвинув поближе стул, надевает на Шастуновский палец катетер, и аппаратик с тумбы перестаёт пищать, — Кто это? — В смысле «кто»? — Антон сглатывает, жмурится, трёт запястье по привычке, и понимает, что шрама нет, — А? А шрам где? Я же.. Я же резал.. — Чего резал, Тош? — Оксана хлопает глазками и, очевидно, не выкупает, о чем ей говорит Шастун, — У тебя никогда тут не было шрама. Тебе что-то снилось? — Снилось? Снилось. В каком смысле «снилось»? Он отлично помнит, как вскрыл себе вену, как иголкой истыкался, пока пытался зашить, как Арсений схватил его за щёки, как сказал, что всем насрать, умер он или нет. Где все шрамы?! Антон вытягивает руки перед собой, внимательно оглядывает и ощупывает, чтобы убедиться, что на нем нет грима или пудры. — У меня на лице есть рубец? — он двигается ближе к Оксанке, — На правой щеке. Вот тут, — пальцем проводит под скулой, и понимает, что щека гладкая, чуть пушистая из-за шерсти, и никаких рытвин в ней нет. — Нет, — тыльная сторона ладони тычется в лоб, — Температуры нет вроде. Что с тобой, Антон? — Со мной? — дыхание сбивается, — Со мной?! А с тобой что? Ты умерла! Суркова вздрагивает, спиной вжимается в стул. — Я? Да вот же я, с тобой рядом сижу. — Ладно. Какой сейчас год? — Двадцать второй, — Оксана жмёт плечами, — Семнадцатое июля, пятница. — Так не бывает, Окс, — Антон пальцами вцепляется в отросшие кудри, и понимает, что они нихера не отросшие. Да, длиннее, чем стандартная стрижка, но свисающей кудрявой чёлки нет, и виски всё ещё колючие — отрастают, — Так не бывает. — Бывает, Антон. Ну приснилось и приснилось. — Как приснилось?.. — Шастун никак не унимается: заглядывает под ворот футболки, под рукава, и понимает, что грудь у него голая, и рубцовых узоров на ней нет, точно так же, как и на плечах, — Приснилось.. Приснилось! Ха-ха! Приснилось! — он хватает Суркову поверх опущенных рук, обнимает, тиская хрупкие плечи так сильно, как только может, — Это был один долгий кошмар! Боже, боже, как же охуительно! Антон вдруг понимает, что выдыхает полной грудью, будто от него что-то отвалилось. Что-то неподъемно тяжёлое. Оксана обнимает аккуратно, гладит по спине. Антон несёт совершенно непонятный ей бред, но понять можно: он овощем провалялся два месяца, насмотрелся ужастиков во сне, и сейчас снова адаптируется к жизни. Странно, что он вообще встать смог после долгого вылёживания, но это всё такая незначительная дурь, что даже думать о ней не хочется. Антон живой. — Давай я маме твоей позвоню? Она рада будет, что ты очухался. И Диме! Он сегодня хотел прийти к тебе после обеда. — Маме? — влажные глазищи заблестели, — Диме? Звони, звони, конечно! Мама жива. Мама, блять, жива! И он её может так же обнять, как в детстве! Прижаться к плечу лбом и долго-долго стоять и, видимо, плакать. Неужели всё правда кончилось? Не было никакого Арсения, не было Андры, не было Юрки, Вадика, Нины, Иры, не было травли в школе, не было изнасилования, его никто не крал, он не сидел в лифте, никогда не был в развалинах и никогда не жрал оливье со стеклом? О чем ещё можно мечтать? Антон раскидывается по койке, свешивает с краёв ноги, шмыгает довольный, и закрывает глаза. На улице шумно. И всё живое. — Антоша! — настежь открытая дверь хлопает о стену, — Родной мой. Антон подскакивает, вместе с ним подскакивает окрылённое сердце, и вдруг падает, пробивая насквозь тело, тут же разбивается о линолеум и раскатывается под кроватью осколками. — Мама.. — в горле ком. Он душит, не даёт сделать вдох, и Антон хватается за шею, пытаясь протолкнуть его глубже, — Мама.. — Антошенька, — тёплые руки обнимают, прижимают к груди, и тут же помокревшие веки оставляют на жёлтой блузке отпечатки, — Ну ты чего? Всё хорошо, всё хорошо.. Длинные кудри накрывают сверху куполом, когда она целует в макушку. Кудри. ㅤㅤㅤКак в детстве. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤКак во сне. — Мама.. — сквозь ком вылетает надрывный всхлип, — Мама, я сплю? — в голосе надежды столько не было ещё никогда, — Мама, скажи! Я сплю?! — Спишь, Антош, — сухие, родные руки гладят затылок, — Спишь. — И ты – сон? — Сон. — И всё – сон? — Да, Антош. Всё – сон. — Значит, я скоро проснусь, да? — мокрые, помутневшие зелёные глаза с мольбой вгрызаются в такие же зелёные виноватые напротив. — Да, родной. Скоро проснёшься. — Я вернусь в этот кошмар.. — беззвучно заключает Антон, тихо подвывая, — Я снова вернусь в этот ужас! — Прости, родной, — Майя целует в макушку, — Прощай. Антон вскидывает голову, хватается за маму. — Я не хочу, мама! — темно, — Не надо! Антон подскакивает с больничной койки. Аппарат, считающий пульс, попикивает на тумбе рядом. Потолок белый. Стены белые. Окно закрыто, и тканевые полоски жалюзи висят неподвижно. Серые мазки облаков за стеклом медленно плывут мимо. Арсений дремлет на стуле, сложив руки под головой на подоконнике. Антон зажимает рот ладонями изо всех сил, чтобы не заорать. ㅤㅤㅤㅤㅤНет! ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤнет ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤНЕТ! ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤнет! ㅤㅤНет! ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤнет! ㅤㅤㅤㅤНет! Он никогда больше не хочет просыпаться. Никогда больше не хочет видеть эту мыльную серость. Никогда не хочет ощущать себя живым, осязаемым здесь, в этой ужасной реальности. Он должен быть там! Там, где мама, где Оксана, где тепло, солнечно, зелёно, и, блять, радостно! Как отмотать время? Как вернуться в сон? Что сделать? Что сделать, чтобы попасть в рай!? Антон выдирает из вены иглу капельницы, срывает с пальца катетер, и кардиомонитор опять верещит. Арсений просыпается, отрывает голову от окна. — Шастун? — М? — Антон обхватывает колени, протискивает между ними подбородок, и смотрит, не мигая, куда-то внутрь стены. — Как ты? — Арсений садится у кровати на согнутых ногах. — Лучше бы я умер, — беззвучно шуршат пересохшие губы. — Что? — Надо было умереть во сне, — выдох, — Было бы лучше. — Ты сдурел? Какое «умереть во сне»? Арсений выхаживал его ёбаный месяц, пока он от наслоившихся симптомов пиздеца лежал в коме, а до этого пас больше года, чтобы не сдох, и Антон теперь заявляет, что надо было сдохнуть? Надежды на то, что он очнётся в адеквате уже скатывались к нулю. Двадцать один день как будто бы уже порог, уже пора заканчивать свои сонные побегушки и просыпаться, а Антон вылежал все тридцать. Потеря крови, стресс, отравление медью, Андра, скулящая под дверью в ночь – всё скомковалось в одно большое желание не просыпаться больше. — Давно, — Антон распрямляет ноги, чувствует, как тянутся залежавшиеся мышцы. Конечно всё было иллюзией. Он бы не вскочил так легко к окну, — Арсений. — Да, Антон? — Попов протирает глаза носовым платком. — Убей меня.