Крестник

— Убей меня. Убить тебя. Убить тебя? Да он бы с огромной радостью давно облегчил общий груз страданий. Прострелил головёшку тебе, шмальнув из-под подбородка в нёбо, и всё: пустота, голь, темнота, бесконечный вакуум, тишина – свобода. Арсений роняет голову на застиранную простынь, сбитую с матраса. — Я не могу. Он не может. Не мог. И никогда не сможет. Потому что Антон – всё, что у него есть. Антон – не анестетик. Им была Майя, а он наоборот – оголённый провод, за который Арсений хватается, чтобы чувствовать, чтобы знать, что он ещё сам жив. Антон – эдакий индикатор. Путём наименьших страданий им бы обоим умереть, но это слишком, слишком просто. Так не бывает. Арсений не знает, что его держит. Нет, знает. Его держит Антон. А он держит Антона. И они никогда не развалятся, потому что наказывают друг друга одним только наличием в своей биографии. Арсения есть за что наказать: он много чего вытворил, много кого сломал, уничтожил, стёр в пыль, но Антону-то это всё за что? Антон за что расплачивается? За чьи грехи он огребает? — Ты не понимаешь, — губы закусываются до тонкой полосы, — там мама, Оксана.. Там лето. Где «там»? После смерти? Арсений уверен, что там абсолютный мрак. Ничего, кроме пустоты. Это не космос – звёзд там нет. Нет ничего. Попов мотает головой. Нет. Он не может. Писклявость в голосе Антона тут же пропадает, и рука из-под лба Арсения выдёргивается. — Слабак, — плюёт он презрительно во взъерошенный затылок. Разочарование кутает с головой, — Я тебе не нужен. — у Арсения замирает что-то за рёбрами, — Зачем ты меня держишь? Язык приварен к нёбу, грудная клетка вскрыта болгаркой и рёбра будто выломаны. Лёгкие разодраны в лохмотья и вдох сделать нечем. — Тебе так нравится меня мучить? — Антон поправляет на выпрямляющихся ногах разодранный по боковому шву пододеяльник, надевает на палец катетер, пока не сбежались врачи, чтобы перестал визжать кардиомонитор, — Я игрушка для тебя? Арсений замирает вне пространства и времени. Тут некуда бежать от ответа. — Получается, я хуже собаки, — Шастун растягивает по губам улыбку. Голос мягчает, и кажется, что диалог из обстоятельств выгрызается. Упоенное спокойствие абсолютно неуместно, — Что-то ты дал умереть, а мне нельзя. И что тебе, Антон, ответить? Правду? Арсений тебе не скажет, что ты для него последняя зацепка. Отдирая язык от горла, Арсений скрипит сквозь плотно сжатые зубы: — Ты будешь жить, — только на это хватает спокойного голоса. Связки дрожат – эгоист внутри заметался в панике, — Так надо. А чего он хотел? Хотел, чтобы Арсений выворотил душу, признался, что Антон ему нужнее воздуха, потому что заменил Майю? Чтобы он признался, что он эгоцентричен настолько, что готов обречь на страдания несчастного ребёнка, чтобы чувствовать себя живым? Чтобы он показал ещё раз, что в нем нет ни силы, ни стойкости, что он в Антоне нуждается гораздо больше, чем Антон в нём? — За что ты так? — дрогнули губы и снова сжались в тонкую полоску. Арсений молчит. Долго и втупую. — Я ненавижу тебя, — Шастун подтягивает пододеяльник к подбородку, откидывается назад, отворачиваясь на бок. — Я знаю. Прости, Антон. ㅤㅤㅤㅤ Прости, Антон. ㅤПрости, Антон, блять, прости! ㅤㅤНе можешь – всё равно прости! Антон передёргивает плечами, скидывая с себя взгляд. Ты очень нужен. Очень, очень, очень нужен! Ты важен. Слишком важен. Слишком, сука, в приоритете! Арсений исполнит сейчас любое твоё желание. Любое, кроме этого.

* * *

Антон ожил – это главный плюс всего, что за последние дни и даже недели произошло. Печально было наблюдать за бледным телом под иголками, но от того, что ничего не происходит, было как-то спокойнее. Антон никуда не бежал, ни с кем не дрался на улице, не курил в окно, не умирал от кровопотери, не травился аскорбинками и медью. Пока он был в коме, параллельно был ещё и лучшим ребёнком. За ним как будто и не нужно было следить, но Арсений следил. Круглосуточное дежурство у кровати объяснялось страхом, что как только он отойдёт, мальчишка склеится. Самое забавное, что Арс не тот человек, который может что-то изменить. Он не Бог, не реаниматолог, да даже не врач, и по сути совершенно бесполезен в периметре палаты. Тумбочка в углу смысла имеет значительно больше. Арсений тут скорее элемент интерьера. Антона сравнительно скоро выписывают. Соваться в хорошую больницу всё ещё рисковано – Варнава хоть и поуспокоилась, всё ещё надеется невзначай выпустить пару метров кишков из арсеньевского живота, так что перекантоваться пришлось в «похуйгделишьбытихо». Таким местом стала частная поликлиничка, где можно лежать долго и без огласки. Арсений закрывает Шастуна в комнате. В комнате, где нет ничего, кроме кровати и шкафа. ㅤㅤ Это для безопасности. ㅤㅤㅤㅤㅤ Это во благо! Во чьё, Арсений? Антон не пытается сопротивляться. Как-то, если честно, насрать. Вообще на всё. Совсем. Есть идейка сдохнуть от голода, но Арсений притащит зонд. Сраный садист. Антону не понятны такие способы развлекаться. Ему, оказывается, много чего непонятно, но лежать можно и в своей комнате-коробке, отвернувшись от прострела в стене, чтобы не вспоминать лишнего. Ночь. Утро. Дверь в спальню Шастуна после нескольких дней внезапно открыта. И всё тихо. Арсений в целом не особо шумит, просто дышит, и в общем мутизме слышно всё очень даже неплохо. Шастун выскальзывает в коридор, по стенке перетекает на кухню, на балкон. Январь. Он в футболке, в каких-то штанах. Явно не замёрзнет на сырой и колючей улице. Прыгать с балкона – риск. Риск на очередное выживание. А может к хую умирать? И что тогда? Вытрахать Арсению мозг, чтобы ощутил, насколько Антону плохо? Глупо и бессмысленно. И что делать? Забыть про абсолютно любые правила и моральные устои? Всё равно торчки и алкоголики долго не живут. Вариант очень подходящий. Да. Самое то. Шастун одевается и утекает на улицу. Зима когда-нибудь обязательно кончится, и тогда начнётся весна, ударит лето, и что-то изменится. Точно изменится! Двадцать четвёртый год. Антон провалялся все новогодние праздники в больничке, не осознал перехода между годами, да и вообще кусок из жизни выпал нехилый. Он трупом лежал и до этого, но хоть ощущал себя в пространстве. Какой этап был легче? Сон. На голову крошится мелкий колючий снег. Бледный Антон теряется в белизне улицы. Зажатая в зубах сигаретка поджигается и остаётся во рту, так, для уверенности. Вообще становится невероятно противно курить, когда вспоминается, от кого он научился. Андра с широкой улыбкой пичкала его табаком и никотином, сушёной травой, алкоголем, колёсами и прочим говном, а он, дурак, всё это всасывал и впитывал. За последний месяц существования, как ни иронично, было рассмотрено и наконец понято множество мыслей: Андра никогда не была доброй, Нина никогда не была честной, парни никогда не были чистыми, и друзьями они все ему не были. Тиранозавры скребут изнутри грудную клетку, отрывают клочки мяса от рёбер – осознать сложно, принять больно, но Антон после пробуждения стал воспринимать информацию без розовых очков. Может, их медсестричка смыла физраствором, а может Шастун сам их разбил, когда проснулся вместо одного раза два. Тонкие корки льда хрустят под ногами. Антон не уверен. Может, это кости в нём пересыпаются с места на место и рокируются вне шахматных правил. Антон не уверен насчёт Иры. Милая, добрая девочка, улыбается всегда, зовёт «Антош», пытается дозвониться до него почти полтора месяца, и как вывод, пожалуй, должно следовать «хорошая», но Нина, судя по всему, единственная близкая её подруга, а значит Кузнецова либо знала и молчала, либо не знала, значит глупая, хоть Антон и обвинил её зря. Самое время узнать. Терять уже нечего. Антон не чувствует неловкости, не чувствует страха. — Да, алло?!— после нескольких гудков радостный голос в трубке, — Антош, привет! Ты как? Как самочувствие? Почему не отвечал? — Не трещи, — обрубает Антон, и Ира тут же осекается и замолкает, — У меня есть один вопрос. — Я.. — короткая пауза, чтобы похлопать ресницами и понять, что происходит, — Я слушаю. — В ноябре, когда Нина утащила тебя в магазин, а я ушёл с Вадимом и Юрой, ты знала куда они меня поведут? — Чего..? — Меня изнасиловали. Иркино сердце вдруг сжимается. Больно-то как.. В трубке молчание, и невнятное пережёвывание звуков. — Знала или нет? — ещё раз с напускным безразличием интересуется Шастун. — Не знала, — на выдохе шепчет Ира, и тут же закрывает рукой рот. — Ясно, — Антон сбрасывает. Больше ему знать не нужно. Ира врать не умеет, это он понял, пока они ещё учились. Её способность оправдываться и искажать информацию равна если не нулю, то любому отрицательному числу. Среди немногочисленных контактов Антон находит Поза. Судя по истории звонков, он набирал частенько, пока Шастун откисал под капельницами. Есть ли смысл перезванивать теперь? Антон хуёвый друг. Не хуёвее Андры, но тоже тот ещё гандон. Интересно, Дима чувствует себя преданным? Его не ебали, конечно, за углом, хотя.. Как знать. В любом случае, Антон не ощущает никакого стыда, хоть и осознаёт, что надо бы брякнуть и сказать хоть что-то. Что он живой, например, потому что тенденция к обратному была, есть и, вероятно, будет. Антон вообще много чего осознаёт теперь, но мало что чувствует. Кроме желания заткнуть рот сигаретой и спрятать руки в карманы пока ничего. Не обидно, не грустно, не страшно, не весело. Всё где-то в зоне «похуй»: и Поз, и Ирка, и Андра, и Арсений, который наверняка скоро вернётся в квартиру и завозмущается, что Антона в ней нет. В целом, Антону и на себя сейчас насрать. Даже если его сейчас скрутят, пихнут в машину и увезут на органы – он пищать не будет. Он не ощущает тела: ни масштабов – вот и шатается, ни температуры – поэтому расстегнул куртку, ни боли в коленках от обезвоживания – ускоряет шаг, не хромая. Может, Арсений когда-то заебётся спасать, лечить его, и в один светлый день шмальнёт в лобешник. Антон в это свято верит.

* * *

Андра не выходит из квартиры. Хач тогда забрал её из парадной, довёз до дома, умыл, одел и, уходя, оставил краденные ключи с телефоном на тумбе в коридоре – по-другому было нельзя. Совесть не позволила оставить её. Да, она уже не маленькая девочка с рыжими косичками в мешковатых джинсах на подтяжках, но это совсем неважно. Первые сутки она прослонялась по комнате, втыкаясь обломанными ногтями в руки. Вторые просидела за диваном. Третьи на балконе, за креслом. Четвёртые – в шкафу. Чем дальше, тем меньше в ней оставалось рассудка. Хотелось спрятаться так, чтобы самой забыть напрочь, где она. Ко второй неделе таких пряток однообразие картинок стало разъедать мозг. Шум соседей стал казаться шумом в собственной квартире. Отковыряла остатки геля от ногтей. Спит на кухне, в коридоре, в туалете, в ванной, сидя спиной к льющемуся кипятку. В кровати слишком мягко – для неё не подходит. Она наказывает себя. Живот болит и блевать хочется. Мерзко всё. Невероятно противно и гадко. На синяки плевать, к ним Андра привычная. Гложет ощущение ничтожности и обиды. Как могла себе позволить сама Андромеда быть слабее какого-то быдла? Почему она даже не пыталась отбиваться? Что ей руководило? Страх? Слабость? Ничего бы не вышло. Вот и всё. Значит, это было всепоглощающее ощущение безысходности. Желудок пустой уже неделю. Вода в организм входит и выходит. Все зеркала перехлестала, руки изрезала. Сидит за тумбой, обнимает ноги, дышит, сипя, в ободранные коленки. Ха-ха...ха – давит смех сквозь всхлип. Антон выглядел так же. Такой же жалкий, несчастный, с видом жертвы лежал и ныл в подушку. Слабак. А Андра не такая! Она не собирается страдать. Она будет жить дальше. Она будет мстить.

* * *

— Попов, — Антон прижимается к дверному косяку арсеньевского кабинета плечом. — Слушаю, иждивенец, — Арсений не отрывается от бумажек, разложенных на столе и, судя по интонации, не слушает вообще. — Чё это? — Посмотри в словаре. — Найди моего отца, — Шастун не просит, скорее приказывает. Обе брови Арсения ползут наверх: — С каких хуёв? — Отъебусь от тебя, — Антон закатывает глаза, — Не будешь видеть мою тощую рожу, — гнусавя, копирует ночной бубнёж Попова, — Слезу с твоей шеи. Ты же этого хотел. Тишина втекает в оба уха и вытекает обратно, стекая по шее под одежду. Арсений молчит, Антон дышит, выжидающе буравя его затылок зелёными глазищами. — Ну? — Нет. — Хули «нет»? — теперь поднимаются брови Антона, но скорее осуждающе, чем негодующе, губы растягиваются в напряжённую полосу. — Я не собираюсь никого искать. — Да я слышу, — Шастун цыкает, — И почему же? — Потому, — Арсений снова берёт отложенную ручку, — Не задавай глупых вопросов. Я работаю, Антон. — Это не глупый вопрос, — Антон складывает руки на груди и пальцами сжимает рукав, — Ты лишил меня друзей и матери. Найди хотя бы отца, и я исчезну из твоей жизни. Мы оба будем в плюсе, разве нет? — Думаешь, ты нужен ему спустя семнадцать лет? — Ну денег за меня пообещай, — Антон нервно передёргивает плечами и хмурится, — Или башку прострелить пригрози. Это твоя специальность, почему я должен тебя учить? — Покупная любовь? — мышца на щеке сокращается, дёргая уголок губ. — Да не уссалась мне его любовь. Мне не нужен отец. Розовые слюни кончились, — удостоверяясь в своих словах, Шастун вытирает тыльной стороной ладони облезлые губы, — Мне нужно куда-то от тебя сбежать. Я уже не могу видеть твое недовольное ебл!..- — Я убил его, — прерывает Попов, захлопнув пыльную папку с документами, — Года через три после твоего рождения. Антон сглатывает, прижавшись к стене спиной. — И когда ты планировал об этом рассказать? — голос хрипит обиженно. — Никогда, — отсекает Попов, сжимая зубы. Он не говорил об этом никогда и никому и, если уж рассуждать откровенно, не собирался. Вообще. Майя так и думала, что Андрюша улетел в Америку и ходит со звёздочками на трусах по зелёному газону под звуки индейских воплей. Почему он это сделал? Потому что Майя попросила Андрея поиграть с сыном, когда маленький Антон с грустными глазками спрашивал, почему у всех детей в группе есть папа, а у него нет. Андрей отказался. Отказался, а ещё назвал Майю блядью, а выродка её – сучьим сыном. Пуля в стволе его дожидалась недолго. Арсений ласково познакомил его мошонку с девятью граммами свинца, а печень с несколькими тычками ножом. Истёк кровью. Выбросили в залив. Мелкие рыбёшки растащили и обглодали. Андрей не считал, что Антон – его ребёнок, хотя вытянутое лицо и круглые оттопыренные уши даже не говорили, а вопили, орали об обратном. Антон – нечто среднее между милой овечкой-Майей и гандонообразным учителем географии, от которого в Шастуне, если его выпрямить, метра два роста. Майя любила Андрея. По крайней мере, она была влюблена, поэтому Арсений его не трогал, но давно точил зубы. — Эгоист, — цедит Антон. — Выйди, — выдыхает Арсений, пытаясь убедить себя разжать стиснувшиеся кулаки, но короткие ногти впиваются в мякоть ладоней глубже и глубже. Нихера ты не знаешь, чтобы в чем-то его обвинять! Да, эгоист. Да, эгоцентричная мразь, вокруг которой крутится жизнь. Он может сам себя так называть, может оскорблять себя, но не ты, неблагодарный! Не ты! — Чтоб ты сдох, — шипит Антон, хлопает дверью до дребезга в петлях и теряется где-то вне пространства квартиры. Улица стучит колёсами по мозгам. Около дома делать ровным счётом нехер, поэтому Антон уходит в центр. Давно там не был. Очень давно. В целом, ноги уже забыли все когда-то знакомые тропинки и дороги, и если выйти на улицу случайно, проведут по тротуарам и приведут к третьему подъезду – тут они сосуществуют с Поповым уже больше года. — Эй, мальчик, — рядом тормозит малиновая лада, и из затонированного окна высовывается короткостриженная зелёная голова в очках, с тонкой сижкой в оскаленных зубах, — Хошь покатаемся? Антон оглядывается. Это он ему вообще? Всплывают сразу откуда-то с подкорки детства мамины наставления: не болтай с незнакомыми, не бери еду, не садись к чужим в машину – это опасно. — Ну хочу, — ответ в голове находится моментально. Чем меньше шанс выжить – тем лучше. — Запрыгивай, — гыкает зелёный, распахивая дверь. Антон садится: прокуренный салон, прожжёная обивка, пепел на панели, от адеколона и вони болтающейся ёлочки тошно. — Уилл, — весёлой рыбкой протягивается забитая татуировками узкая ладонь. Очевидно, он какой-нибудь Валера. — Антон, — Антон дурак бесхитростный, поэтому даже пытаться выебнуться не будет. — В клуб, к тебе, ко мне или сперва покурим? — Я похож на шлюху? — с отсутствующим возмущением Шастун поворачивается в сторону зелёного человечка. — Потенциально, — кивает он. — Тогда покурим, — Антон протягивает руку, чтобы вытащить сигарету из предложенной пачки, но вместо привычной коробочки протягивается ему бумажный свёрток, в котором битком натыканы нафасованные трубочки с болотным запахом травищи. Брать, очевидно, не стоит, но Шастун губами прижимает самокрутку и, вытащив из кармана зажигалку, чиркает у рта, глубоко тянет воздух и с ухмылкой выдаёт, — Сорная? Дорогим не балуешься? — А ты прошаренный, — ладошка хлопает по бедру, пальцы впиваются в кожу, но Антон не ощущает ничего. Вкус травы во рту мешается со слюной, стекает по горлу. Всё это так глупо. Невыносимо просто. Шастун старается выкурить всё как можно быстрее, чтобы не думать. У него никого не осталось. Совсем никого. Мерзко. Какие же глупости в его башку лезут. Кожу бы с неё снять, волосы выдрать, влезть в череп, вытащить мозг, вычерпать кровищу... Антон сжимает зубы, крепко жмурится, закашливается, потому что смрадный дым обжигает гланды. Напряжённые губы тычутся в предложенные, и чужой язык противно втекает в рот. Интересно, поцелуи все такие невкусные или только у этого зубы гниют? Ладно. Трава ударит в голову и будет наплевать. Потерпи, Антон. Когда-то в машине Арсения Антон ощущал себя счастливым, пока Попов разрешал себя целовать. Было тепло, спокойно, не пошло, не слюняво и даже радостно. Сейчас хочется блевать. Расслабься, мальчик. Всё будет хорошо. Нет. Нет, не будет! Всё это было не по-настоящему. Шутка. Одна дерьмовая игра, и Арсений уже успел наиграться. Мама просчиталась! По ширинке джинс ползут кривые пальцы, дёргают замочек, теребят пуговицу. Основание ладони давит на член. Мерзко. Нисколько не приятно, противно, даже больно. А в квартире сейчас тепло, тихо... Антон машинально глотает накопившуюся во рту слюну. Горькая. Руки упираются в грудь, но силы оттолкнуть и увернуться нет. Глупо было даже начинать. Думал, втянется, но эйфория его не находит. Мозг не отключается. Это всё неправильно. Неправильно, совсем неправильно! Антон растопыренными пальцами нащупывает лицо напротив, отодвигает от себя, судорожно вытирает губы. — Выпусти меня. — Куда это? — Не поеду никуда с тобой. — Нихуя себе, — хохочет Уилл, пододвигая Шастуна к себе за бёдра — Назвался груздем – полезай в кузов. — Не хочу, — ощущение шершавого чужого языка во рту гадко, — Не могу. Выпусти. Антон пытается выпрямить руки, чтобы отодвинуть от себя тяжёлое тело. Может, не тело тяжёлое, а он слабый? — Ну, Тошенька, — за поясницей под куртку проскальзывает рука, опять двигает к себе, — Хорошие мальчики не разбрасываются словами. А он не хороший мальчик! Не хороший! Он тупой, злой, отвратительный, самый ужасный, какой только мог получиться! Антон перегибается назад, пытаясь нащупать на двери ручку, но находит корявый спиленный болт, торчащий, видимо, вместо неё. Блять. Блять! Тонкие ручонки пытаются оторвать тело от сидения, чтобы выпасть в окно, но нихуя не выходит, и пальцы нервно, практически судорожно вертят торчащую из дверцы железку, но ничего не меняется, и туша сверху, кажется, задушит. Сухие губы тычутся в шею, неприятно давят на кадык, и Антон пытается опустить подбородок, зажимая лицо зелёного. — Уилл! Выпусти! Пожалуйст..! — в рот опять влазит язык. Антон жмурится от осознания неизбежного и вдруг вытекает за открывшуюся дверь, затылком бьётся о застывшую снежную грязь, собирает под ладонями лужи, вскакивает, выронив из кармана телефон. Ноги, пытаясь его спасти, приносят в непонятные дворы. Антон прячется за кирпичной стеной серого дома, прижимается к узкому балкончику спиной и вдруг, согнувшись пополам, кое-как находит руками опору в коленях и кричит. Воет, затыкая рот шарфом, воротом куртки, руками, пальцами, пытаясь вырвать язык, чтобы отвлечься на другую боль, чтобы была только тупая, физическая, не лезущая изнутри сквозь кожу. Жжёт живот, лёгкие, глотку, расцарапываемую грызенными ногтями. Срабатывает рвотный рефлекс, сокращаются стенки желудка, сок булькает в пищеводе, но не доходит до гланд – слишком мало. Желудок пустой. Лучше бы в голове было пусто! — А-а! — солёные руки размазывают по лицу грязь, слюни, слёзы. Всхлипы дерут горло, — А-а.... Фу! Фу, фу, фу!!! Антон сдирает с рук кожу сухой стружкой, обгрызает губы и отплёвывается. Тело дрожит. Душа за рёбрами как студень дребезжит косыми скулами, но Шастун снегом оттирает грязь с рук и коленок. Нужно дойти до квартиры. Не хочется только, чтобы Арсений видел его размазнёй снова. Это же такой повод, чтобы опять закрыть его дома! Антон уверен, что не выдержит ещё одного заточения. Он вообще ни в чем не уверен. Он сойдёт с ума. Лучше бы Уилл пизданул его в машине чем-то тяжёлым по голове и проломил череп – Антон на это и надеялся, когда соглашался покататься. Он бы не смог выйти из машины и сдох на месте. Он умереть хотел! Не потрахаться, не привлечь внимание, просто сдохнуть. Он думал, что сможет творить глупости, что не почувствует ничего, но теперь так отвратительно выкашливать дым, осевший в лёгких... Мерзко, но он не покажет. Он не покажет, и Арсений больше не сможет найти аргументов, чтобы его ограничить. Антон снова вскроется, если что-то будет не так. И Арсений снова его найдёт. Снова будет кома, снова будет сон. Снова будет страшно проснуться. Страшно. Единственное, что Антон чувствует – страх. Страх и желание блевать сжёванными кусками губ. Страх перед тем, что будет дальше, и чего никогда абсолютно точно не случится.

* * *

Хлопает открывшаяся настежь дверь. — Эй, — Антон на скрипящих коленках вваливается в кухню, — Попович? Ау! Темно, и ручка балконной двери трясущейся рукой находится наощупь. Ради бога, пусть он будет дома. Антон сойдёт с ума, если останется в тишине один. Серый силуэт теряется в полупрозрачной дымке забалконной пурги. — И хули не отзываешься? Арсений жмёт плечами, прожёвывая кончик тлеющей сигареты. Он ни разу не затянулся, несмотря на то, что давно зажёг, и вхолостую прогорела уже половина. — Я не домашний ротвейлер, чтобы прибегать на кличку, — то ли спокойствие, то ли полное отсутствие эмоций в голосе Антона раздражает. В нём-то эмоций ёбаный вагон и с говном тележка! — Да завали, — Шастун пристраивается рядом, подвигая Арсения боком. Актёрствует, продолжая строить сильного, черствого, — Дай перетянуть? Попов отодвигается в сторону, но бычок протягивает Антону, тут же втягивающему его практически до фильтра одной широкой затяжкой. «Антон, сучоныш, прекрати портить лёгкие.» «Шастун, блять, выкинь» «Я вырву тебе пальцы. Прекрати» «Нельзя» «Брось» «Антон, вредно» – успела затрахать Антона по самые гланды. Арсений всё старался отучить его: прятал сигареты, выбрасывал, сжигал на балконе, бил Антона по рукам, чтобы сигареты из них выпадали – всё, чтобы мальчишка наконец отцепился от пачки. Теперь Арсений протягивает ему сигарету сам. Во рту становится до того горько, что Антон вдруг кашляет, отхаркивая непонятно откуда всплывшую обиду то ли на него, то ли на себя. Настолько насрать? Он ждал, конечно, даже мечтал об этом, но отчего-то за грудиной обидно щемит, и Антон теряется в густой каше собственного отвращения. — На, — рывком Антон отдёргивает от губ руку, чтобы Арсений забрал бычок. Антону противно. До дрожи в замерзающих пальцах мерзко от своей глупости и тошно от того, что дым не вышел через рот. Он тяжело осел в лёгких и теперь тянет вниз проглоченной гирей. Попов выглядывает в грязном мартовском снегу блёстки потрескавшихся снежинок, но не находит ни одной. — На, докуривай, — повторяет Антон, ощущая, как на языке вязким комом залипает слюна, — Не хочу больше. — После тебя не буду, — на безэмоциональной физиономии появляются морщины отвращения. Антон долго пытается понять, зависает в пространстве, и вдруг по затылку наотмашь бьёт Осознание. Арсений видел. Арсений отшагивает назад, пока Шастун пытается привести упавшее сердце в движение. «После тебя — не буду.» — Ну и пошёл в пизду, — сухо бросает Антон, тушит бычок и швыряет в снег. Арсений теряется в кухонной темноте. Антон глотает воздух, сжимая кулаки до хруста в иссохших суставах. Не будет он. Не будешь – ну и не будь! брезгливая сволочь. Обиженно дрожат губы и коленки в мокрой джинсе. Он видел. Он видел! Он всё видел, но не помог, не спас, не вытащил, не разбил Уиллу ебало. Сволочь. Эгоист! Так, значит? Ну и хорошо! Антон может делать всё, что угодно, и останавливать его никто не станет. Отлично! Отлично же, просто замечательно! Тогда он убьёт Арсения. И всё в его жизни снова станет так, как ему хочется! Все беды от Арсения, это факт – к гадалке не ходи. Слишком очевидно – как только его не станет, Антон начнёт дышать и жить полноценно. Проще обвинить кого-то, чтобы не чувствовать идиотом себя. Он знает, что сам дурак, что сам стал источником всех проблем, но голос разума Антон разучился слышать уже давно. Импульсивное решение импульсивного подростка. Шастун не понимает, насколько глупая идея поселилась в его башке, но засела она там крепко, держась за завитки кудрей изнутри своими корявыми длинными пальцами из крови и дури. Арсений не заботливый. Никогда таким не был. Арсений – сука. Арсений играл. Арсений наигрался и бросил Антона! Насрать, что он сам сел в машину, сам полез целоваться. Если он обвинит себя, то до утра не доживёт. Духу не хватит, чтобы оставить себя в живых. Сейчас он уверен, что все у него получится. Осознание собственной ничтожности и без того втыкается в мозг, поэтому он изо всех сил старается переложить ответственность, сбросить груз, снова научиться дышать.

* * *

Арсений на очередной развалюхе уезжает в Развалины, чтобы разобраться с некоторыми финансовыми вопросами. Огромные убытки и спизженная партия белого ебёт мозг похлеще Шастуна. Он дождался, убедился, что Антон живой, и укатился. Нужно приводить и мозги, и финансы в порядок. Позором будет, если после выигрышных стычек со сторонами света, Арсений проебёт власть и силы на Севере, а возможность такая есть. И не одна. Нужно найти придурков, позволивших себе утащить пятьдесят семь килограммов героина. Благо партия была разбита на доли. В противном случае концы бы пришлось сводить с концами ещё несколько месяцев. Кто-то мог бы сдохнуть с голоду. В Руинах тихо и темно. Арсений сейчас был бы рад довольной глазастой морде, пускающей на пол слюни. Что-то был очень кстати в такие моменты. Собака умела отвлекать и перетягивать внимание, находила, чем занять мозг. Не сказать, что Попову это было нужно на постоянной основе – тогда он ещё не страдал от того, что эмоции хлещут, снося крышки и разбивая закрутки. Тогда всё просто было лучше. Жива была Майя, Андра не лезла под кожу Антону, который не был зависимостью и в целом был никем. Всё было хорошо. Арсений никогда в это не верил, но сейчас вдруг понял – тогда всё действительно было хорошо. Закономерность дней отслеживалась и не ебала мозг. Лестницы рассыпаются. Надо будет заняться ими после собрания. Арсений не планирует возвращаться домой сегодня. Он бы и завтра не поехал, но придётся. Для душевного спокойствия нужно убедиться, что Антон по меньшей мере жив.

* * *

— Да Шастун ведёт себя, как мразь. Тот ещё педик, — Роберт стачивает сломанный ноготь пилочкой, чтобы не врос. Он о ситуации знает краем уха, но когда это мешало кому-то делать выводы? Из дверного проёма показывается Попов. Опять злющий, играет желваками, сгрызая в кашу кончик сигареты. — Кюр, — кашляет Хач, хлопая Роберта по плечу, — Педикюр тоже сделать надо, да. Арсений проходит мимо, даже не вслушиваясь в их разговор, и Серёжа выдыхает. Было близко.. — Ёбаный свет, ты больной что ли? — по плечу прилетает снова, но уже увесисто, — Ты вообще лучше про него ни «бе», ни «ме». Ни к чему это. Серёжа – мамочка, спасает шкуру незадачливого мальчишки, чудом выжившего после всего, что в развалинах было. Всё-таки Роберт – сын Воли, а Воля был важным человеком. Он был другом. Попов влетает в кабинет, захлопывает дверь и сталкивается с рыжим затылком. — Ты тут что забыла? Тишина и полное отсутствие движения. — Андра? Арсений тянется к плечу, но в место плоти под тканью нащупывает крючок вешалки. Протирает глаза, и тогда становится понятно, что встретила его не рыжая копна волос, а пальто и оранжевый шарф. Он начинает сходить с ума? ㅤㅤㅤㅤㅤОн начинает сходить с ума. Ему жаль Андру? ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤНет. Да? ㅤㅤ      ㅤВозможно. Он знает, что методы воспитания выбрал уёбищные, знает, что Кьяра – просто ребёнок. Капризный и жестокий, но ребёнок, у которого он забрал детство. Он пытался вырастить девочку сильной, чтобы никто не мог сломать её, но переусердствовал. Сломал сам. Сломал, но клеить не умеет. Думать об Антоне уже невозможно. Его слишком много. Он живёт в черепе Арсения, он уже выжжен на подкорке, пропечатан невыводимо в кожу. Арсений наблюдал за ним, догадывался, что происходит за тонированными стёклами, но вмешиваться не стал. Антон считает, что вырос, стал самостоятельным. Пусть. Арсений когда-то пытался добиться, чтобы Антон сепарировался через годик-другой, но сейчас понимает – он его не выпустит. Он бы закрыл его в квартире, прицепил к батарее, связал и оставил в ванной – всё, чтобы он прижал шабутную задницу и сидел на ней ровно, но не будет. Нужно отучить себя от Антона, раз получилось отучить его от себя. «Лучше бы он умер, — скользит расплывчато на задворках сознания, — Так было бы легче.» Арсений протыкает ногтями кожу под манжетой. Не сходи с ума. Ты бы сдох вместе с ним. ㅤㅤㅤㅤㅤСтарый.ㅤ ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤСлабый.

ㅤㅤㅤㅤㅤㅤЖалкий.

Ты не Арсений. Ты Сеня. Ты не искоренил свои слабости. Ты спрятал их, забыл, уверенный, что никогда не встретишь снова, но они нашли тебя и обнажили старые раны. Ты никогда не был тем, за кого себя выдаёшь. Шут. Клоун. Ты был зависим от девчонки, теперь нуждаешься в её сыне. Ты псих! Тебе нужен не Антон, а щенок. Ты хочешь контролировать чью-то жизнь, раз неподвластна собственная. Ты знаешь это! Ты уже это проходил. Это и убьёт тебя. Слабый, тешащий себя иллюзией силы, ещё жив. Слабый, признавший поражение – мертв.

* * *

«Убей его, – назойливо гудит в голове, — Убей. Убей, и всё изменится. Убей, и начнёшь жить.» Антон меряет квартиру широкими шагами, наблюдая за влажными следами босых пяток на паркете. Мысль кажется замечательной, просто охуенной идеей. Антон размалывает в руках тонкий жгут сигареты. Он найдёт тех, кто готов убить Попова. Питер – большой город. Бандитский город. Здесь не проблема найти киллера. Как минимум с одним он живёт. Проблема в другом. Тот, с кем он делит жилплощадь, подмял под себя всех убивающих систематически, и нужно найти кого-то, кто работает от случая к случаю. Вообще поиски убийцы – весьма специфичный процесс. На авито таких объявлений не найти, а если и получится цепануть где-то в интернете, то, возможно, вместо киллера приедет наряд полиции, или сразу ОМОН. Выстраивается железный план: спросить у кого-то из Развалин. Гений. Что им сказать? Как спросить? «Кто хочет тысяч за двести хлопнуть Попова?» Так это тут же обернётся игрой в футбол шастуновской черепушкой. Самое глупое и абсурдное решение – позвонить Андре. У неё наверняка есть какой-нибудь головорез на привязи, но ещё до того, как Антон из себя выдавит «алло», пырнут его самого. По блютузу.

* * *

Идёт третий месяц с того межгаражного вечерочка, и мозг начинает греть паранойя: теперь хочется жрать невозможно. Дичайшее желание грызть стены, деревянные дверные косяки, нализаться извёстки и закусить мороженным – что-то из ряда вон. Это ладно. Намного больше напрягает, что постоянно хочется ссать! Самобичеванием в таком состоянии заниматься невозможно. Андра вызванивает курьера, заказывает еды и наконец наедается. Организм в ахуе, хоть и привычном, но когда начинает неистово тянуть внизу живота, сосуд с терпением рассыпается, и в телефоне находится номер «Гена гинеколог». Кто-то из разряда свойских, кто должен ей. В записной книжке таких много. Все рано или поздно пригождаются, но Андромеда надеялась, что именно по этому номеру никогда не позвонит. Странно ехать к гинекологу и надеяться на какую-нибудь задрыпаную хломидию или каких-нибудь глистов. Лишь бы не это. Пролезает – нет, даже пролетает Андра без очереди, под визги возмущённых женщин в коридоре. — Девушка, занято, — возмущается Геннадий, отрываясь от разглядывания шейки матки, видит, как скривились губы, вздёрнулась недовольно рыжая бровь, — А, — узнал, — Не подождёшь две минуты? Я осмотр закончу. — Не подожду. Выгоняй голопиздыша. Это срочно. Мужчина сдергивает перчатки, поправляет на носу очки. — Я очень извиняюсь, но вы себе что позволяете?! — шипит раскоряченная на кресле женщина очень средних лет. — Прошу прощения, — Гена-гинеколог виновато пожимает плечами, — Вип-клиент. — Да хоть сам ВлдмрВлдмрыч! — полные ручки хлопнули по подлокотникам, — Не слезу никуда! Щёлкает затвор, и к лобку приставляется дуло. — Надевай свои панталоны в бабочку и съебывай, пока я тебе пирсинг не сделала. Гена в шоке. Тётенька тоже, но панталоны с бабочками всё-таки надеваются, и она выскакивает за дверь. — Жестишь, — сглатывает Гена. — Да заебала, — Андромеда кладёт пистолет на стол, скидывает на стул пальто – шуба теперь похожа на облезлого ежа, — как приросла, — ноги закидываются на держатели, — Эквилибристика ебучая. Стеснение Андре не знакомо. О каком вообще стесенении может идти речь, когда стоит оно в одном предложении с именем «Андра»? Всё-таки вместе с ненавистью к себе в ней умудряется уживаться невероятное восхищение, опять же, собой. Пока Гена-Гинеколог ковыряется и недовольно цокает, она разглядывает потолок. Занимательно. — У тебя по стенкам разрывов куча. — Знаю я. — Обрабатывала чем-нибудь? — Нет. — Почему? — Много будешь знать – скоро состаришься. — Я врач, — хмурится Гена, шурша в ящике пакетиками с одноразовыми «зеркалами». — Это спасает от преждевременной старости? — Андра наигранно округляет глаза, а Гена закатывает, прощупывая всё на предмет опухолей или воспалений. Помимо уже почти заживших трещин, казалось бы, ничего нет, кроме одного очень специфичного «но». — Андра, — врач стягивает перчатки, — Это пиздец. — Чё там? — Андромеда стекает с кресла, натягивает трусы, застёгивает джинсы, — Венеричка? — Хуже, — с носа снимается маска, — Ты беременна. Джинсы падают на пол, бляшка ремня брякает, царапая линолеум. — Пиздец, — Андра убирает от лица прядь чёлки, снова надевает штаны, потуже затягивает ремень, — Ну записывай на аборт. — Тебе нельзя. — С хуя? — Тебе все противопоказания перечислить? — Гена, не действуй на нервы. Пиши давай на ближайшее. Сколько надо? Я заплачу. — Я не могу, — Гена нервно теребит на носу скатывающиеся очки, — Слишком много рисков. Срок уже явно больше тринадцати недель, да и у тебя проблем миллиард! Надо анализы сдавать. Судя по старым, это всё ничем хорошим не кончится. — Ген, я ёбнутая, — Андромеда сгребает растопыренными пальцами кольт со стола, — Я убью его. — А меня посадят, если мы его выскребем, а ты сдохнешь, — Геннадий садится за стол, чтобы выписать таблетки от воспаления, но бьётся задницей об пол – Андра отодвинула стул. Блять. И возмутиться-то особо нельзя. Убьёт нахер, — Это всё в лучшем случае кончится бесплодием. Ты же молодая ещё. Может захочешь детей. — Я? — борови возмущённо подпрыгивают, — Ты вообще соображаешь, что мне втираешь? Найди хирурга. Вскроет, вытащит, зашьёт, и нормально. — Нет. Я не могу. Это опасно! — Он родится больным. Я курю, пью и менять образ жизни не собираюсь. — Себя пожалей. — Не умею, — из прищура стреляет глазами, — Пожалей ты. Меня трахнули несколько случайных мужиков, а ты хочешь, чтобы я родила от кого-то из них ребёнка? — руки упираются в бёдра, — Больной? А если он не один? — Ну пойми, — Гена отдирает себя от пола, берет её за плечи, — Тебе намного безопаснее и проще будет родить и потом отдать ребёнка в детский дом или ещё куда-то. — Пошёл нахуй, — брыкается Андра, скидывает с себя руки и, схватив пальто, выходит, хлопнув пластиковой дверью так, что в центре расползается трещина. Она найдёт другого врача. А если не найдёт – то убьёт своё отродье сама.

* * *

Глупо, конечно, но вполне эффективно оказалось искать убийцу в интернете. Стоило приложить немного мозгов, которые каким-то чудом Антон соскоблил с черепушки, и нашёлся вполне заинтересованный человек, который даже не шугнулся фамилии скороубиенного. Отсюда вывода два: либо дурак, либо бесстрашный. Слабоумие и отвага живут где-то рядышком, поэтому Антон особо не парится. Решено всё сделать быстро настолько, насколько можно: к среде всё должно быть кончено, а значит у Антона есть три дня на подготовку, потому что просто так Арсения отловить невозможно. Он ощутимо сдал, но он всё ещё Арсений и всё ещё не дурак. Шастун анализирует и приходит к выводу, что единственный вариант – быть приманкой. В любом другом случае Арсений попросту не клюнет. Главное, чтобы он поверил, что Антону реально до смерти три пердинки.

* * *

Порт. Несколько километров вдоль побережья. Теплоходы, танкеры, газельки, снующие с причала на борт и обратно. Мокрый мартовский снег липнет на волосы, осыпает пальто, тает, затекает в туфли. Арсений практически не появлялся в квартире эти несколько месяцев. Раз в неделю, на пару часов, даже не ради проверки жизнеспособности Шастуна, а так, просто для установления внутренней галочки. Антон, если в это время оказывался дома, отмалчивался или уходил курить на балкон. Ему с Арсением пересекаться не то что не хотелось – буквально не моглось. Пересечься с ним взглядом – сдохнуть. Антон всё таскал с собой гнусные планы, которые, как ему казалось, слишком очевидно читаются в глазах. Проще спрятаться. Он, наверное, прав. Арсений считывает мысли и эмоции невероятно тонко, но, признаться, сам не горит желанием смотреть на Антона и уж тем более заглядывать куда-то внутрь, что-то вычленять из бесконечного кавардака мыслей и цветов. В палитре тёмно-серого искать чёрный – дело гиблое. Он в своём беспорядки не разобрался. Очевидно, что что-то с Антоном не так. Он не похож на обиженного. Не похож на расстроенного. Он что-то прячет. Что-то, о чем Арсению никак нельзя узнать. Жужжит в кармане телефон. Номер не определяется как спам, но и в контактах его нет. — Слушаю, — Арсений прикладывает трубку к уху, не отвлекаясь от наблюдения за тремя мужичками, скидывающими с причалившей лодки ящики в крытый кузов. — Щенок твой у нас, — проэлектроненый голос шуршит в ухо. — Опять? — Завтра к половине четвёртого ты и кейс с полумиллионом должны быть за Прокофьевским лесом. Только ты и только кейс. Ни больше, ни меньше. Арсений молчит, собирая в кучу мысли. Кому теперь-то нужен Антон? Не Антон. Деньги. Не так велика сумма. Это мейнстрим теперь что ли – Шастуна воровать? — Координаты отправлю к вечеру. Если не приедешь – мальчишку получишь по частям. Арсений только отрывает телефон от уха, и он снова жужжит. — Ну? — Здравствуй, Арсений, — голос мягкий, обволакивающий, и потому напрягающий, — Слышала, твоего мальчика опять утащили. Похоже, об этом знал весь город, и не знал только Попов. — Тебе-то зачем он? Вам всем так скучно жить? Или вы меня так развлекаете? — Нет-нет, мы к этому никак не причастны, — Екатерина смеётся, — Я предлагаю тебе помощь. — С чего вдруг? — Попов даёт отмашку на перерыв. Продолжать наблюдать параллельно он не может. Ноги тянут пройтись по пирсу, чтобы хоть как-то отрезвить мозги, — Хочешь, чтобы я спас Шастуна и сдался тебе? — Тщ-щ, его неоткуда спасать, Арсений. Он разводит тебя. — Врешь. — Он нанял моего человека, чтобы убить тебя, — Арсений молчит и слышит, как по трубочке к губам шуршит какой-то дорогой алкоголь, — Алло? Арсений, я положу трубку. — Я слышу. Тебе какой от этого резон? — Мы коллеги, — Варнава улыбается, водит стеклянной ложкой по тонким граням бокала, брякает об стол, — Я не смогла тебя поймать, но убьёт какой-то мальчишка. Нечестно. — Согласен. Всего доброго, Катерина, — Арсений сбрасывает, проталкивает телефон в карман и возвращается к работе. Варнава не стала бы врать. Арсений нужен ей, как трофей. Она бы предпочла увидеть его живым и добить самостоятельно, а значит Шастуну ничего не грозит.

* * *

Четыре часа. По координатам Арсений идёт через лес, оставив машину у дороги. Почему-то радостно. Почему-то он совсем не злится на Шастуна. Антон хочет убить его. Антон вырос. Антон нашёл киллера, придумал практически беспроигрышную схему, и Арсений, блять, рад! Он сможет оставить Шастуна с самим собой. Ему не надо будет таскать его, спасать, бояться, что убьёт в аффекте. Наверное, Арсений даже ждал этого. Так надо. Так лучше. Антон, по сути, прав. Если не будет Арсения – не будет проблем. Во всем, что случилось с Шастуном виноват он. Лифт – спасибо Арсению, Клейман – поклон в ножки Арсению Сергеевичу, Андра – спасибо, блять, Арс! Арсений не верит, конечно, но в голову закрадывается тонкой ниточкой мысль – а что, если он с Майей встретится в этом безгранично пустом пространстве? Она будет отчитывать его за испорченную жизнь ребёнка или поймёт и простит? Антон не простил. Может, простит она? Арсений скрывается в облупившихся колоннах дома, шагает вглубь зала. Антон отходит от окна. — Антон! — звуки распадаются, втыкаются в стены, — Шастун, где ты? — Я здесь! Арс, я здесь! — включается запись на втором этаже, — Мне больно, Арс! Пожалуйста! Попов бежит. Антон слышит, как стучат о бетон туфли, слышит, как щелчком внутри ствола чиркает возвратный механизм, выгоняя из дула пулю. Порох горит, и три по девять свинца втыкаются в тело. Антон слышит, как оно падает, как громыхает костями об пол, и тогда наступает абсолютное беззвучие. Тишина. Антон слышит только, как о рёбра бьётся собственное сердце. В горле собирается воздушный ком. Что-то как будто не так. Какая-то ошибка. Сбой. Всё должно было быть не так. Киллер уходит, забрав чемоданчик из сжавшихся пальцев. Так было обговорено. Шастун протекает между колонн, держась за осыпавшуюся краску и надеется, что Арсений сейчас обзовёт его придурком и встанет, но обескровленное тело растекается по полу бледной немой кляксой в красной луже. Невыносимо резко между рёбер вкручивается длиннющий винт, доходящий до сердца и протыкающий его насквозь. Антону страшно. Нет упоенного спокойствия, на которое он надеялся. Он что-то сделал не так. Он совершил огромную ошибку. Арсений не должен был умирать. Антон всё напутал! Ноги уносят через лес, игнорируя дрожащие колени. Умереть надо было ему. Он – проблема! Он – ошибка! Он виноват! Ну-ка, тихо! Всё ты сделал правильно. Ты молодец. Отойдешь за пару дней, и всё уляжется в привычное русло. Всё будет хорошо. Жизнь продолжится. Нет! Нихуя не будет хорошо! Нихуя не продолжится! Прошла неделя – Антон выдергал с голеней всю шерсть, от нервов разодрал в полубредовом сне предплечья, не может ни пить, ни есть. Арсений до сих пор там? Может, его нашли и уже похоронили? Наверняка. Телефон от визга рингтона разрывался и заткнулся только утром воскресенья. Вряд ли так настойчиво с ним хотел поговорить сбер. Кто-то звонил, чтобы пожелать ему смерти, но Антон боялся подойти к телефону ближе, чем на три метра. Вдруг застрелят по блютузу. Арсений умер в среду. Двадцатого марта, в четыре часа вечера. Может, пораньше – в четыре Антон уже убегал, запинаясь за поваленные стволы сосен и отбитые ветром ветки тополей, падал в хвою лицом, сдирал иглы и бежал дальше. За ним гналось что-то ужасное, скрипящее сотнями пожелтевших зубов. Оно лапами разламывало кроны, гнуло железные арматурины, скребло небо головой, ядовитой слюной брызгало, разъедая тело и душу. Оно настигло Антона дома, когда он спрятался под одеялом с головой. Миллионом картинок оно расползлось по простыни, поочерёдно втискиваясь в голову через закрытые ладонями уши, и вытекло каплями крови из носа. Оно вытеснило каждую нейтрализующую фразу, когтями разодрало попытки успокоиться и поглотило ошмётки. Это было Осознание. Оно заволокло весь разум и стало пожирать, смакуя клетки. Больно. Антон старается не находиться в квартире – там Осознание с первозданным рвением вцепляется и дерёт в лоскуты, шепчет в ухо: ты – проблема, ты – ошибка, ты всё сломал. Антон толкает ногой дверь, глядя в пол. Видеть коридор, вещи Попова, висящие тут же, потому что сил выбросить их Антон так и не нашёл – тяжело. Увесисто в скулу прилетает тяжёлый кулак. Худощавое тело гремит об пол. Сверху придавливает тяжёлая туша. Ломаные ногти впиваются в воротник, царапнув шею. — Сволочь, — шипит Андромеда, — Змеёныш, — Мышцы на челюстях ходят ходуном, когда сжимаются зубы, — Ты понимаешь, что сделал? Понимаешь, кого убил?! — Да, — еле-еле шевеля губами шуршит Антон, не способный вдохнуть под тяжестью навалившегося тела. — Нихера ты не понимаешь, — руки в жажде переломить шею трясутся, но не сжимаются , — Ты убил последнего, кому был нужен, Шастун, — шипение слюной летит в лицо и разъедает твёрдый наружный пузырь оболочки безразличия. Антон чувствует, как трещат кости. Трещат не под Андрой, под тяжестью вины. Андромеда протыкает насквозь. Она знает, на что давить, но сейчас всё происходит случайно. Она еле держится, чтобы не сломать его. — Если бы не Попов, от тебя бы не осталось и мокрого места. — гортанный хрип обжигает кожу, в глаз прилетает скомканный кусок бумаги из кармана, Андра с груди поднимается, и Антон наконец выдыхает, расправляя несколько корявых слов на клочке. «Шастуна не трогать.» – арматуриной втыкается в грудь, вертится оборванными концами, уничтожая органы и мысли. Воцаряется абсолютная разрозненность между телом и душой – она сквозь глаза и надрывный беззвучный вопль вырывается наружу, не в состоянии остаться в груди убийцы. Арсений знал? ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤАрсений знал. Арсений дал себя убить. Почему? ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤПочему?! Антон сгребается в кучу в углу под чёрным пальто. Он даже не заметил круглеющего живота, из-за которого Андра и стала ощутимо тяжелее. Что он наделал? Это было не его решение. Это было наваждение, глупость, бодун, отходняки, обида! Арсений знал, но пришёл. — Откуда у тебя это? — в дрожащем кулаке стискивается кусок целлюлозы. — А не насрать ли? — Андромеда шагает на каблуках вдоль коридора туда-обратно, садится на согнутых ногах около Антона, — Он сохранил тебе жизнь. Но я дождусь, когда ты сам себя сожрешь. Имей в виду, Шастун, — в цепкой хватке сжимаются щеки, — Я танцевать буду на твоей могиле. Ты уже вырыл её себе сам.

* * *

Андра будто бы привыкла к боли в пояснице, ужилась с растяжками, появившимися на боках, забила хуй на то, что спать на животе не может, но гадёныш по мере вырастания имеет тенденцию вертеться, пинаться, упираться лбом в мочевой и бить в печень. Это, блять, самое блядское и мерзкое, что в нём есть – он постоянно о себе напоминает. Просыпаться ночью от того, что внутри, как огромный червь извивается отродье мести – пытка. Пытка намного гаже ножей, крутящихся в плоти, больнее кнутов, верёвок передавливающих до синевы руки, резче пуль, разрывающихся в крови, острее лезвий, рвущих вены, отвратительнее собственного отражения в зеркале. — Ненавижу тебя, маленькая дрянь, — Андра впивается ногтями в кожу живота, царапается, — Засни уже. Маленькая копия затихает где-то в пространстве матки, и Андромеда не вслух одними губами добавляет: — Или сдохни. И до утра вроде всё становится спокойнее. Однообразие будней трахает мозг. Андра думает, что скоро начнёт оставлять на стене засечки пилочкой. Скорее бы блять избавиться от него. Выбросить и забыть, как ублюдский долгий кошмар. В общем сумасшествии Андра выпадает из социума. Ира пыталась звонить, но, очевидно, никто не отвечал. Без общения нисколько не грустно, но теперь вместо разговоров с собой появилось окошко для разговоров с пузом. По большей части Андромеда рассуждает о том, как ей будет прекрасно, когда подкидыш из живота рассосётся. Говорят, дети всё слышат, видят, ощущают. Андра надеется, что он чувствует, насколько сильное вызывает омерзение. Будто бы он виноват. Будто бы из-за него всё. Будто бы он хотел для себя такой участи. Будто бы он выбрал себе такую мать. — Слушай, родись мёртвым, а? — Андра поджигает сигарету, затягивается, прижимаясь животом к металлическим прутьям балкона, — Тогда мне руки пачкать не придётся. Ага, будто её это когда-то смущало. Арсений уже мёртв, а последствие его «борьбы за справедливость» до сих пор существует. Андра переодически думает вынуть его из матки самостоятельно. Запихнуть руку и вытащить – делов-то. Кисть явно меньше головы. Неприятно, мерзко и опасно – только это и тормозит. Осталось два месяца. Не так уж и долго.

* * *

Вот оно, лето. Антон его ждал. Долго, муторно, каждый раз прокручивая картинки резных листов зеленых тополей, клёнов, лица довольных детей, прохожих в шортах и кепках, надвинутых на обгорелые лбы, себя среди них, наконец хоть немного счастливого, такого же живого, как прозрачное небо над кудрявой головой. Всё совсем не так. Серые кроны на фоне серого неба, обожжённые лица, бессмысленно пёстрые шмотки, мутный залив, грязные окна, измазанные засохшей кровью стены коридора, плотно стянутые друг к другу шторы. Детского желания выскочить на улицу нет. Антона в этом лете нет. Почему? ㅤㅤㅤ Потому что ему не с кем быть там. Антон надеялся, что всё кардинально изменится, когда Арсения в его жизни не будет. Он убеждал себя, что так будет правильно. Он в жизни так не ошибался. Глупо! По-дурацки наивно было думать, что все изменится, что всё начнётся сначала. Антон привёл всё в тупик. Теперь дорога одна – в могилу, которую он вырыл. Единственное, что отличается – эта ощутимо дольше.

* * *

Кладбище. Антон наконец решился и смог заставить себя прийти замаливать грехи. Времени прошло много, но по квартире он все ещё ходит, прикрывая глаза. — Надо же, — сквозь кашель различается под ухом тяжёлый голос, — Кто это принёс свои тощие ноги? Антон поворачивает голову, встречается с холодной парой синих радужек. Андра. Снова. Тёмные от капюшонной тени зрачки вонзаются в сознание и вывинчивают последние шурупы из перегородки, отделяющей его от очередного нервного срыва. — Собрал яйчишки в кулак и теперь будешь раскаиваться и молить о прощении? Шастун сам не понимает, что кивает. Он планировал побыть с надгробием один-на-один, но всё сложилось как обычно – все замыслы утонули в глубоком рве за прутьями оградки. — Ну так давай, — не унимается Андромеда, запахивая на выпирающем животе серый плащ, — Он обменял свою жизнь на твоё ничтожное существование, а ты поплачь, увлажни землю. Ей же мало дождя, — щурится хищно из-под рыжих ресниц, и Антон читает желание вцепится в него умертвляющей хваткой, — Арсу тоже было мало с тобой проблем, да? Думаешь, он бы обрадовался твоей тупой роже? Шастун сжимает зубы. Нет, Арсений бы молча ушёл. «Шастуна не трогать» Шастун – неприкосновенный и неприкасаемый, практически прокажённый, чумной. Трогать запрещено, но никто и не тянется, потому что теперь он – табу. Он ничей, никто. Андра даже тут сложила на мнение большинства хуй – она всё лезет к нему под кожу, напоминая, что он – убийца. Синие глаза с серой мраморной плиты протыкают насквозь, в глаза бросается белым выжженная дата рождения и смерти: 20.03. Арсению исполнилось тридцать пять. Антон не выдерживает. — Ты хочешь чтобы я сожалел? — голос скрипит, — Чтобы раскаялся? — колени подгибаются и он падает, проваливается ладонями в вязкую грязь, — Так я раскаиваюсь! — горло дерёт надрывный крик, — Мне стыдно! Мне очень, очень стыдно! — руки размазывают комья глины по лицу, пихают в глаза, пытаясь вынуть из них слёзы, — Я - ошибка! Не он, а я! Антону стыдно. До невозможного стыдно. До дребезжания в кишках стыдно и отвратно. Андра наблюдает с презрением сложив руки на груди. Капли стекают по капюшону, не задевая потускневших рыжих волос. На могиле ничего не растёт. Арсений никогда не любил цветы. А ещё Арсений не выносил нытиков. — Долго не скули, — с бледной кожи стряхиваются струйки, и руки запихиваются в карманы, — он этого не любит. Она ушла. Остался только Антон и тоннами воды давящая на шею боль.

* * *

Колени поджимаются к животу. Гадёныш толкается, бьёт в диафрагму ногами. По логическим рассчетам, родиться выблядыш должен завтра, но чем быстрее он выпадет, тем быстрее Андра о нем раз и навсегда забудет. Она закрывается в уборной, растягивается в белом эмалированом тазу ванны, чтобы не мыть потом полы после отошедшей околоплодной жижи, закидывает на бортики ноги. Невозможно тянет живот, болят косые мышцы, крутит всё, как мясорубными лезвиями. Схватки предполагались трудными изначально. Главное, чтобы не случилось никакой отслойки, или чего повеселее. Разрывы, кровь, мясо, швы – это все Андра не любит. Придётся в больницу ехать, что-то кому-то объяснять, платить за молчание.. Запарно. Третий час втупую. Дышать, тужиться на ложных схватках и проёбывать нормальные – заебись схема. Андра устала. Она сдавливает живот по бокам, локтем проводит от грудины к пупку. — Вылазь уже, сука, — хрипит, поджимая на ногах пальцы. Мучительно не столько больно, сколько долго. Трудно держать фокус. Мозг плывёт. Андра снова давит на живот, сокращая мышцы, тянет показавшуюся головку за влажные волосы. Так. Плечи. Ну, давай, немного ещё. Тельце шлёпается в ванну, и крик оглушает, бьёт по барабанным перепонкам. У Андры высокий болевой порог, но склонность к гипертонии, проявляющейся в большинстве своём на фоне стрессов. Роды – нихуя себе стресс! Андромеда поднимается на локтях, за ручёнки подтягивает ребятёнка к себе, наклоняет голову, разглядывая родившуюся девчонку. Если бы родилась в околоплодном пузыре, было бы лучше. Задохнулась бы, и дело с концом. — Какая ты отвратительная, — шипит Андра, разглядывая расщелину в бледно-розовом нёбе – заячью губу, — Мерзкая маленькая дрянь. Я ж просила дохлой родиться. Красноватое тельце болтается в протянутой руке, кричит и морщится. И что с ней делать? Утопить? Уронить со стиральной машинки вниз головой? Сломать шею? Задушить? Прирезать? Громкое «уа-а» отскакивает от кафельных стен, прилетает в уши. Андра зажимает младенцу рот. Крохотное рыжее чудище присасывается к пальцу и болтающимися хаотично ручёнками пытается нащупать запястье, найти какую-то опору. — Фу! — Андра отдёргивает руку, — Мерзкая. Матка болезненно сокращается, выдавливая из себя плаценту, и Андромеда корчится, упирается в бортик ногой, сжимая зубы. Сознание гаснет. Терпеть было бы можно, но она устала. Устала слишком, чтобы что-то делать, поэтому нужно просто закончить всё и дать себе отрубиться, отлететь. Андра тянет за пуповину, вытягивая из себя мешок с кровью. Девчонка ревёт, барахтаясь под ногой. Ей холодно и мокро. Где мама? Мама! Мама! Ребёнку свойственно желание выжить. Она же ещё не знает, что мать ненавидит её. — Да заткнись ты, — Андра хватает тельце за руку, складывает на груди, тычет в рот соском. У неё нет сил что-то делать, нет сил хрустнуть её пополам сейчас, но слушать сквозь сон это ебучее «а-А-а»...ну нет, — На. Подавись. Андромеда наконец выключается. Она проснётся и убьёт её. Но сперва нужно отдохнуть. Отдохнуть..

* * *

вот тут самое время перестать читать, если вы купили хорошую концовку и совсем не перевариваете стекло.

Антону двадцать пять. Восемь лет прошло, как пустой сон. Антон привык. Привык приходить в пустую квартиру, привык в тишине засыпать, просыпаться, привык думать, что комнаты Арсения никогда не существовало – для удобства он на ключ закрыл дверь, привык протыкать вены облитыми спиртом иглами, чтобы не забывать, что живой, вкачивая в себя разведенный грамм-другой. В квартире пусто. В голове так же. Антон – офисный планктон, до сих пор живой только потому, что чувствует себя должным за недожитую жизнь Попова. Он сказал, что Антон будет жить, и Антон будет! Если так подумать, то он пытает себя. Каждый день – пытка. Две тысячи девятьсот двадцать два дня самоистязания неотъемлемой серостью будней. Антон один. Совсем один. Все попытки коллег узнать что-то о нем кончились там же, где начались. Антон зачах. Шастун снова возвращается домой, сдирает с ног ботинки, бросает у порога пальто. Темно в коридоре. Темно в комнате, но в белых бликах света из поповской спальни, растёкшихся по мокрому полу, тёмная неразмываемая лужа. В квартире кто-то есть. Антон не открывал штор. Он даже двери в комнату ни разу не открыл! — Доброе утро, Антон, — Шастун хлопает себя по щекам, — просыпайся. Очевидно, это всё иллюзия. Никого нет. Это всё шутки больной закопчёной фантазии. Отходняки. Антон вшагивает в коридор, не глядя берётся за ручку, тянет, чтобы закрыть, и.. — Пыльно у тебя тут, — вместо «здравствуй», — Серо, депрессивно как-то, — вместо «как ты?», — Не убираешься совсем? — вместо «я скучал». Антон открывает рот, но звуки застревают в гортани. Подогнутые колени тащат через порог, роняют у окна. — Колешься? — скорее утверждение, чем вопрос, — Зрачки опять широченные. Ты обещал завязать, Шастун. Да нет. Нет, это..это ему кажется. Это он придумал! Это он просто с ума сошёл. Нет тут никого. Никого нет! Это от недосыпа. Антон рукой упирается в подоконник, поднимается, чтобы выйти и закрыть дверь снова на все обороты ключа, но натыкается лбом на чужой носок. Нет. Да ну нет же. Не бывает так. Это осязаемая галлюцинация. — Антон, — у Шастуна сердце бьётся напротив поджелудочной, баламутит завтрак, дыхание рваное, легкие сокращаются судорожно и он снова падает, — Вставай. К нему протягивается бледная жилистая рука в синих венах, и Антон думает: может за ним пришла сама Смерть? Пришла, чтобы помучать и только потом избавить от страданий. Антон хватает руку, рывком отрывает от пола тело, но жмурится, чтобы ни в коем случае не заглянуть в глаза напротив. — Антон, — прохладная ладонь ложится на макушку, сминая короткие, колючие пряди, — Посмотри на меня. — А? — сердце замирает уже под гландами. Как тогда. Тогда Антон впервые подумал, что ладонь у него мягкая, что не такой он чёрствый и сухой, что нужно просто привыкнуть. Как тогда, когда ещё больно не было. Как тогда, когда Антон ничего ещё не знал о жизни. Как тогда, когда он не был тем, о ком нельзя вспоминать. Когда его Антон мог себе позволить называть по имени. Антон поднимает голову, скрипя всеми дрожащими позвонками. Это он. Не кажется, не причудилось, не галлюцинация, не сон. Антон хватает пальцами воздух, не дотягиваясь до чёрной рубашки на усохшем теле. Широкая грудь, раньше стянутая тканью рубахи, теперь где-то в ней потерялась, осанистая спина с практически сведёнными лопатками теперь не многим отличается от спины самого сутулого Шастуна, и синие-синие глаза теперь смотрят блёкло-серыми зрачками. Что же с тобой стало, Арсений? — Прости меня, — Антон читает по губам, потому что звуков не слышит. — Почему ты живой? — Так случилось. — Аа.. Антон не находит ничего, что может озвучить. Эмоции обложили мысли и обрубили все дороги между точками соединений. Антон изнутри вскипает, взрывается, жрёт петарды, ими блюёт и рыдает. — Так что скажешь? — О чём? — Я прошу у тебя прощения. — Я простил, — шепчет Антон, до побеления стискивая запястье, — давно. — Ну и хорошо, — Арсений выдыхает, проведя большим и указательным пальцем от внешних уголков глаз к переносице, — Пойду тогда. Попов спускается с подоконника и прячет в карманы руки. — Мы встретимся? — Антон вдруг дёргается к нему, хватает за рукав, и сразу отдергивает руку. Арсений внимательно изучает его лицо. Потерянный мальчишка. Ничего не изменилось. Большеглазый ребёнок все так же Бемби. — Нет, — отсекает он, наскоблив в себе силы, чтобы отцепить глаза от мутной зелени Шастуновской души. — Тогда.. — Антон поджимает губы и ломает на руках пальцы, — Увидимся на «другой стороне»? Наивно и опять по-детски. — Да. — Арсений вдруг хмурится, но тут же рукой расправляет складки между бровей, и лицо снова принимает умиротворённо-безразличное выражение. Тогда Попов разворачивается, и делает широкий шаг к двери по полосе на полу, которой не коснулся блик – тень от центра рамы, — Увидимся. «Нет никакой «другой стороны», Антон, — заключает Арсений, выйдя из парадной, — Это конец.»

* * *

Время идёт, ничего не меняется. Антон каждый вечер, в девятнадцать тридцать две возвращается в квартиру, грея безутешную надежду, что Арсений ещё хоть раз придёт, и они хотя бы посидят рядом. Антон не влюблен, нет! Ни в коем случае. Он соскучился невероятно, ему нужно сказать намного больше, чем получилось при последней встрече. Он пустой могиле свою слезливую лирику читал часами, а тут вдруг пересёкся с живым телом, но не нашёл в себе ничего, что можно озвучить. Всё оказалось значительно глубже, чем Антон способен выворотить. Невероятная тоска проникает в клетки тела, опухолью прорастает в лёгкие. На словах они простили друг друга, но всё слишком, слишком масштабно, слишком глупо и не по-человечески сложно, чтобы в один момент по щелчку забыть и отпустить. Антон смотрит на свои шрамы, потом в стену, и по бугристым полозьям сизого мозга ползает косая строчка «А скольких ран ты не видишь?». Антон уже понял, что их-то он никогда не залечит, сколько бы лет не прошло. Всё стабильно: в вены тычутся иголки, чтобы выпадать из тоски хоть ненадолго. Антону хватает трех минут эйфории, чтобы сделать вдох, а потом нырнуть в отходняки – думать в этом состоянии не получается. Так и надо. Арсений бы руки отломил, если бы узнал. Ранешний Арсений, не тот, которого Антон видел в замыленном свете пыльного окна, которого он не решился обнять. Быт сереет. Офисная муть бурит мозг. Антон выкуривает пачку на балконе, и до утра становится легче. Начальник задерживает зарплату, оставляет без премии. Соседка кричит по утрам в лифте, осуждает. Антон слизывает грамм с карты, и почти на сутки забывает, что ему нужно сдать квартал ко вчерашнему дню. Антон устал, Антон умирает. Медленно кровь в венах заменяется тяжёлой ртутью, и Антон больше не может дышать полной грудью, хуже видит, не вникает в происходящее, наобум втыкает в посиневшие вены иглы, забывая пережать кровоток. Не удивительно, что он ловит передозы один за другим, и совсем не удивительно, что однажды в квартире его находят мёртвым. Находят в коридоре, под дверью, когда соседей стал смущать запах трупятины, невыветриваемо заполняющий подъезд. Антон – скорее то, что осталось от него – скрючено лежит на чёрном пальто, прижимая к груди тощими ручёнками изжёваный рукав. Так умер Антон: в одиночестве, никем не вспомнен, похоронен где-то около кладбища, так и не понявший простой истины: Арсений всё-таки его любил. Не той любовью, которой Антон хотел, конечно. Арсений так не умел. Арсений не умеет мотать на кулак розовые сопли. Он умеет отдавать свои принципы, свободу, время – свою жизнь, только чтобы что-то в Антоне билось.

* * *

Высоченные сосны скребут облака, теряя иглы. Арсений жив совершенно случайно. Почему? Потому что так есть. Он не собирался умирать и долго наблюдал за Шастуном, еле волочащим ноги по жизненному пути, прежде чем заявиться к нему. Он перекупил киллера, подстроил смерть, чтобы убедиться – Антон без него выживет. Мальчику скоро тридцать, он бесцветный, но живой. Арсений не мог гарантировать этого, находясь рядом. Они бы сожрали друг друга. Арсений спёкся. Процесс был запущен Антоном уже давно, почти десять лет назад: он обточил его, как регулярно накатывающая на валун волна, и камень треснул. Треснул, а потом совсем сточился в обломки. Иссохшее тело, грудина с сердцем на просвет – от былого величия грозного северянина осталось только имя. Седые виски, севшее зрение, помутневшие зрачки – Арсений стал похож на старика в свои сорок два. Скорее изнутри, конечно, чем оболочкой, но сути это не меняет. Арсений как истинный суицидник поставил себе цель: извиниться перед мальчишкой. Извиниться и исчезнуть с концами. Восемь лет, как пустой сон. Все восемь мимо. Оказалось, прострелить свою башку намного сложнее, чем чью-то. Арсений за прошедшие два месяца так и не решился. Всё как-то потом, потом... Лес держит, успокаивает, отводит мысли в другое русло. Поэтому Арсений и живёт здесь. Охотничий домишко в сосновой чаще, где кроме редкого грибника никого и не увидеть особо, хорошо промывает мозг. Арсений дышит ветром, гуляющим в иглах. Каждый вечер, чтобы совсем не скиснуть в комнатушке, он идёт обшагивать свой бор. Красноглазая блондинка выскакивает из-за узкой кроны со вспышкой света, упирается руками в поваленую ветку. — Опять ты, — сглатывает Арсений, отшагивая назад по опавшей хвое. — Опять ты, — хмурится блондинка, сверкнув радужками, разворачивается, и несётся вглубь частокола, хрустя хворостом под белыми подошвами кед. Каждый раз, когда Арсений её видит, что-то начинается. Она – катализатор действия, попытка сознания привести себя в чувство. Когда Шастун оказался у Клеймана, шов под рёбрами ещё не зарос, и Арсений бы просто кончился в ебучем переулке, если бы не принял Сару за галлюцинацию. Она то ли знак, то ли случайность, то ли больная психика больна настолько, что рисует конкретный образ, регулярно возникающий в моменты, когда смерть ближе, чем обычно. Арсений широкими шагами возвращается в свою избушку, вынимает из ящика кольт, щёлкает затвором, и пуля втыкается в висок, дробит тонкую кость, прошивает насквозь и вылетает. Тело грузно хлопается на стол, кровью и лимфой стекает на ковёр. Теперь не больно. И не грустно. И не тяжело. И грудь больше кольцами не сдавливает тоска. Антон сказал, что простил. И Майя простит. Она всегда прощала.