За Дверью

После их попадания под крыло Дурина дела идут неплохо. Дни пропитываются слаженной рутиной. Мужчина, не столь многословный, как могло показаться за обсуждением коллег, проектов и проблем, берет на себя руководство. Знающий что к чему после длительного опыта выживания и опозиции козлорогим в одиночку, он знакомит их с оптимальными маршрутами для тех или иных задач, повадками козлорогих и опасностями, которые следует обходить стороной. Они никогда не передвигаются по городу все вместе, обычно разбиваясь на три группы по двое человек. Пока одна занимается патрулированием и наблюдением за тварями (пользуясь крышами да биноклями), другая может отвечать за пополнение провизии (что обычно означает поездку в предполагаемо ещё не полностью обедневший супермаркет, аптеку или любой другой магазин. В зависимости от того в какой зоне города этот магазин находился или насколько важной была провизия, третья команда могла заниматься обеспечением их безопасности) или полноценно отправиться на разведку. Третья команда обычно оставалась в отеле, для обеспечения коммуникаций — Дурин снабдил их тремя своеобразными рациями, одновременно выглядящими на сорок лет старее и на двести новее современных — или мозгового штурма. Каким словом не называй, обычно они просто сидели целый день в комнате с компьютерами. Единственный раз, когда на вылазку отправилась почти вся группа, произошел, когда Чайльд посчитал идею наведаться в полицейский участок вершиной своего гения. Аргументация его звучала примерно так: «Очевидно, нам нужны пистолеты. Или пулеметы. Может, винтовки, что там у них будет. Но сами подумайте, у Дурина оружия для нас нет, наши молотки и ножи не будут супер эффективны, если придется иметь дело с больше, чем двумя зомби за раз, а кислота заканчивается. И это будет раз в десять круче!». Признавать насколько аргументация эта оказалась эффективной Скарамучче болезненно на личностном уровне. Но так вся их группа, за исключением старика и неигрового персонажа, отправилась в полицейский участок, из которого едва выбралась. Добычей, помимо сохранности их жизней, оказалось ровно два пистолета и большая сумка со сброшенными вместе патронов любого найденного калибра, потому что, неприятное открытие, никто из них стрелять не умеет и в разнице между ними не разбирается. Если бы им повезло хоть чуточку меньше, этот план был бы самой унизительной причиной самоубийства на свете. В итоге Чайльд только пожал плечами, забирая себе один из пистолетов. — Да всё нормально, я мигом научусь, — сказал он перед тем, как проверить включен ли предохранитель единственным известным ему способом — попыткой выстрелить. Дурин, позже осаживает его энтузиазм вопросом о том где и как он тренироваться собрался. Чайльд больше не предпринимает попыток угодить кому-нибудь в глаз шальной пулей, но идеи не лишается. В свободное время он встречается с Аделиндой, забравшей себе второй пистолет, ради «супер-успешных» и «супер-секретных» тренировок. Скарамучча не интересуется подробностями. На том большие вылазки заканчиваются. Они патрулируют, следят, пытаются что-то отыскать и не стать добычей голодных тварей. Уходят, возвращаются, мотают ментальные круги. Возвращаются к высотке с бункером, чтобы выйти на связь с группой внутри. Едят, спят, даже отдыхают. И, как бы чужеродно слово не звучало, приживаются. Изначально непростая и странная ситуация обрастает такой систематизированной рутиной, что становится легко забыться. Порой кажется, будто это и есть реальность. Печальная и уродливая реальность после непредвиденной катастрофы, в которой они вынуждены жить дальше. Порой она даже не кажется такой уж плохой. Кипятильник с длинным, спутанный шнуром, словно из прошлого века, и крохотное белое кольцо, являющее собой динамик из следующего. Одна и та же песня на повторе, полупустая банка нутеллы на полу и холодные блины. В редкий момент едности они сидят посреди коридора. Аделинда с Чайльдом бьют металлические банки с пивом друг о друга, перед тем, как сделать очередной глоток и рассмеяться. Дурин, сперва настроенный крайне ворчливо, настойчиво наливает им с Кадзухой загадочный лазурно-голубой чай из большого кувшина в крапинку. И даже старик Барнабас не кажется таким невыносимым, когда, захмелев, собирает башню из консервированных персиков. Они не близки, и это далеко не самые комфортные посиделки, но что-то в моменте заставляет улыбнуться. Порой она ослабляет свою хватку настолько, что они теряют собственную. Позволяя отбросить разум на короткий миг. Расслабиться, прикоснуться, насладиться. Прижатые друг к друга тела. Так тесно, что каждый сбитый вдох и выдох отдается на обнаженной коже настолько отчетливо, что невозможно определить кому он принадлежит. Горячий воздух. Разогретый соприкосновением губ, отрывающихся друг от друга лишь для того, чтобы наполнить горящие легкие жизнью, и переплетением языков. Маленькими звуками, просачивающимися сквозь них. Голубые простыни. Мягкие, но легко собирающиеся в складки, и мерно сползающие ниже. Они теряются бесследно среди гораздо, гораздо более важных вещей. Одна рука Скарамуччи тянет за распущенные волосы Кадзухи, светлые прядки запутаны между крепко сжатыми пальцами. Другая — сжимает его предплечье, пальцы соскальзывают и настойчиво возвращаются. Не желая отпускать. Притягивая их ближе и ближе, даже когда ближе, кажется, никак. Сокращая то крохотное расстояние между губами, что необходимо для вдоха. Поглощая каждый неровный выдох, заставляя смешаться с собственным среди зубов. И руки Кадзухи сжимаются на его талии в ответ. Они целуются с одинаковой жадностью. Словно впервые пытаются запомнить вкус друг друга, и словно каждый поцелуй, сотканный из жара и сладкой неги, может быть последним. Бедра двигаются в неровном, торопливом ритме, содрогаясь слегка от особенно удачного столкновения. Они трутся друг о друга сквозь штаны, словно уличившие несколько минут наедине подростки, пока за дверью раздаются ищущие их голоса. Это совсем чуточку нелепо. Но что-то в этом есть. Быть может, адреналин. Но это хорошо, очень хорошо. Пока Скарамучча не находит в себе сил с коротким недовольным звуком своевременно оторваться от чужих губ, а Кадзуха, понимая сразу же, не приподнимается, и освобождает достаточно места. Наощупь он находит молнию, глаза намертво закреплены на раскрасневшемся лице его парня. Звук её расстегивания раздается дважды. И всё становился даже лучше. Кожа к коже. Быстро, тесно, требовательно. Глаза закрываются, дрожащие ресницы щекочут кожу, и губы возвращаются туда, где они принадлежат. Вторая рука переплетается с его собственной, вписывает новые ноты в устоявшийся ритм. Мелодично, чувственно. Словно тела были даны, чтобы петь о любви. А слова — собираться в приторные, высокопарные предложения, которыми никто в жизни не говорит. И не заговорит, когда единственный существующий звук — это его собственное имя, произносимое судорожно и вожделенно, смешанное с именем его возлюбленного. Словно это нечто большее, чем простое физическое удовольствие или растекающееся в моменте желание. Потому что это так, так горячо. Кадзуха на вкус как травяной чай и крекеры с сардинами, которые они ели на завтрак. Но Кадзуха на вкус и как лимонные дольки с медом тоже. Как кофе, которое он делает на двоих каждое утро. Как роса на траве, в которую они валятся, хохоча. Как лучшее, что жизнь способна предложить. Как вольное падение и мягкое приземление. Как дом. Хриплый стон срывается с губ. И кратчайшая вечность опускается на затуманенное сознание пеленой. Несуществующий вкус лениво оседает, перед глазами не остается ничего. Только белизна. Её заполняет чувство эйфории. Когда же пелена спадает, и ко времени возвращается ход, он вновь смотрит в красные глаза, наполненные сентиментальным блеском. Он знает, что улыбается. Ленно и расслабленно. Нежась в остатках тепла, Скарамучча тянется к чужим губам вновь, в этот раз оставляя совсем легкий поцелуй. Кадзуха тоже улыбается, позволяя себе раскинуться на смятых простынях. Несколько минут они просто лежат рядом. Затем момент приятного расслабления убит механическим голосом, сообщающим о посетителе. Скарамучча стонет. Потому что, в этот раз без сравнений и метафор, время действительно не на их стороне. — Протестировать «меры безопасности» внезапно не кажется плохой идеей, — ворчит он, но недовольству не хватает запала. Часть его всё ещё чувствует себя слишком довольно для этого. Подобные моменты никогда не длятся долго. Мнимая реальность всегда находит самый неприятный способ напомнить о своей природе. Порой это Дурин, сообщающий о возможных выживших, и жестокая картина, которую им предстоит застать на предполагаемом месте. Людей, потерявших всякую надежду, неизменно обгладывают до последнего кусочка. Потому что в сценарии другие выжившие не прописаны. Они существуют лишь для того, чтобы они могли вести свои наблюдения. Узнавать как происходит «воскрешение». Порой это сокрушительные неудачи, когда они отправляются за чем-либо только чтобы вернуться с пустыми руками и рядом увечий, лишь едва не обернувшихся чем-то хуже. Порой ему мерещатся вещи на периферии. Будто бы на стене соседнего здания появляются и пропадают трещины, будто что-то пробегает на земле или движется в небе. Порой в горле просто отдает горечью, а по коже проходит неприятный холодок. Как бы то ни было, в итоге они оказываются тут. Среди медленно обращающегося в руины мегаполиса будущего, выгуливая Руку на раннем патруле. Их собственные руки прижаты вместе, пальцы легко переплетены. Они коротают время за разговором, обсуждая гипотетические сценарии. — О, точно Сара, — Кадзуха кивает в согласии с самим собой, — Никаких сомнений! Скарамучча усиливает хватку на его руке до болезненной, прежде чем ослабить её обратно и в наигранной оскорбленности возмутиться: — Вау, даже не задумался о том, чтобы назвать мое имя. Ну спасибо, я понял насколько ты в меня веришь. Кадзуха посмеивается, слегка толкая его плечом в ответ. — О, моя вина. Конечно, Саре даже с её пистолетом под подушкой, опытом бывшего майора полиции и пожизненным запасом конфет и близко не стоять с тобой, когда тебе придется встать до десяти утра. Это совсем меняет дело. — Она не спит с пистолетом, — закатывает он глаза, игнорируя оставшуюся часть. — Ты будешь удивлен с чем она не спит. Скарамучча выгибает бровь вопросительно. — Нет! Не в этом– Но прежде, чем Кадзуха может доказать, что вовсе пытался грязно пошутить — что очевидно, но дразнить его смешно — за счет их старшей коллеги, Рука резко дергается. Скарамуччу, удерживающего поводок из кожи, от неожиданной силы тянет в сторону. Ему приходится отпустить своего парня и усилить хватку уже на своем артефакте. Шутливое и расслабленное настроение исчезает без следа, как и светлое небо у них над головой. Густые черные тучи распространяются, словно вирус. Сбиваются вместе, крутятся и шипят, словно змеи. Закрыв все небо и утопив день в темноте, они словно самый медленный вихрь во вселенной продолжают ползти по кругу, с центром города внутри. Длинный росчерк молнии касается земли. И шипение из небосвода становится громче. Оно звучит подобно ливню. Они с Кадзухой переглядываются, разделяя одну мысль. Мир содрогается. И все прежде пережитые в нем моменты — позитивные, негативные, обманчиво реальные и нет — подходят к концу. Потому-то, наконец, приходит тот один-единственный, которого они так долго ждали. Начало настоящего действия.

***

Казалось бы, по одному щелчку пальцев, уже отчасти привычный мир полностью меняется. Будто Ад открывает врата. Или, более подходяще в данном контексте, Хельхейм просачивается сквозь барьеры между мирами. Холодный ветер поднимает в воздух бесцветный песок, которого не должно было быть так много, и резкий запах металла. Здания, что считанные минуты назад стояли в гордой новизне, покрываются грязными подтеками ржавчины. Козлорогие, разбросанные по всему городу, выходят на дороги. И, словно крысы ведомые дудкой Крысолова, двигаются вместе в одном направлении, будто стекающиеся в одно большое озеро ручьи. Вглядываясь в линзы бинокля, Скарамучча замечает знакомую гигантскую голову с выпученными глазами. В этот раз она не одна, и вовсе не торопится взорваться, расплескивая кровь по сторонам. В этот раз она далеко не одна. Бестелые, они парят в небе. Чем ближе к центру города, тем больше. Выпученные глаза с лопнувшими венами следят за потоками козлорогих. Они нависают над улицами, словно огромные уродливые камеры наблюдения. Скарамучча сообщает их примерное местоположение Дурину, но он никогда не был особо хорош в направлениях и координатах. Более разумным кажется попросту отдать ему бинокль и поторопиться по ступеням вниз. Мужчина, взглянув лишь бегло, щелкает языком: — Трата времени. Они перемещаются. Имеет больше смысла, если один из вас будет следить за ними уже по дороге, и мы корректировать маршрут на ходу. Он бросает бинокль обратно, и Скарамучча засовывает его в рюкзак на ходу, когда уже оба они торопятся спуститься с крыши. Кадзуха, точно по плану, ждет их на первом этаже, прихватив все необходимые материалы и Чайльда. Только то, что выходит у него изо рта, звучит совсем не по плану: — У нас проблема. Они провели снаружи две недели. Единожды, уже наблюдали подобный феномен, когда козлорогие собираются в центре города в поисках чего-то. Не требовалось особых усилий составить один к одному, твари действовали подобным образом лишь потому, что это крайне важное «что-то» появлялось там только один раз в неделю. Более того, это «что-то» их группе предстояло стащить у них из-под носа, и доставить в бункер. Звучало едва возможно. Но всё время пребывания в этом месте они провели готовясь и планируя этот день. Аделинда с Барнабасом ранее отправились за недостающим оружием, стараясь уличить момент, когда козлорогие не будут в них заинтересованы. По плану, сейчас они должны были ждать их в машине, припаркованной у входа. Машина была на месте. Барнабас тоже. — Где Аделинда? — спрашивает у него Скарамучча, морщась. Старик только вздыхает: — У неё не получилось выбраться. Это большой удар. До появления в их жизни надежного неигрового персонажа, позволяющего сделать всю операцию возможной, Аделинда занимала явную лидерскую позицию в команде. Даже после того, как Дурин взял руководство на себя, она оставалась тем, кто чаще всего прикладывал руку к плану, представляя сторону игроков. В большинстве случаев она занимала водительское сидение, и нередко благодаря ей они избегали худшей участи во время своих вылазок. Мало того, она научилась управляться с пистолетом. Аделинда была компетентна. Потерять её вот так, за шаг до стартовой линии, не было чем-то, чего кто-либо из них мог ожидать. Но, увы, жизнь была непредсказуема. Жизнь в задверном мире — и вовсе круговорот событий, которых даже высшим силам не предвидеть. Рутинность последних дней несколько выбила их из колеи, припорошив общеизвестное понимание и совсем немного усыпив готовность к непредсказуемому. Теперь же, не оставалось ничего, как пожинать плоды. Всё, что они могли — это создавать лучшее из имеющегося. Дурин бесцеремонно достает у него из рюкзака только-только туда положенный бинокль, открывает переднюю дверцу машины, и толкает его в руки Барнабаса, тем самым насильно сдвигая его с водительского сиденья. — Будешь наблюдать за летающими головами и сообщать где в какую сторону они двигаются. Я поведу, — говорит он, залезая на заклейменное водительское сидение. Бубнит себе под нос о потери самой полезной из них, пока старик, так любящий хвастаться навигаторскими и интеллектуальными способностями, послушно движется в сторону. Затем бросает взгляд на них из-за плеча, — А вы что встали? Ждете приглашения или козлоподобных? Рыжий, ты возле окна. Если потребуется, будешь отстреливаться. — Так точно, капитан, — Чайльд театрально отдает честь, но Дурин не обращает на него никакого внимания, хлопнув дверью посреди ответа. Его это, ожидаемо, не задевает. Чайльд открывает теперь разблокированную заднюю дверь, и заползает внутрь. Кадзуха бросает на него короткий взгляд, перед тем, как отправиться следом и занять худшее сиденье. Скарамучча завершает процессию, хлопая дверцей не менее громко, чем их так называемый «капитан». Машина трогается сразу же. Никто из них не заботится о том, чтобы застегнуть ремни безопасности. В конце концов, безопасность им в ближайшее время не светит, и никакие ремни это не изменят. Первое время они избегают козлорогих, пользуясь обходными дорогами да небольшими улочками. Но как только они оказываются достаточно близко к центру, избегать столкновения становится невозможно. Потому что ближе ведут только основные дороги, кишащие тварями. К счастью, они никогда не рассчитывали на чудо, от которого перед ними расступится море из конечностей и зубов. Когда Барнабас подтверждает отсутствие летающих голов поблизости, Дурин паркуется у одного из жилых домов, по другую сторону от которого находится одна из больших дорог, ведущих прямиком на центральную площадь. Один за другим они выбираются из машины, исключая менее атлетичного старика. Барнабас жалуется, что они оставляют его одного, но его быстро осаждают. «Закройся. Никому из тварей ты сейчас нахуй не нужен, и это твоя проблема, что ты потерял своего напарника» Скарамуччи и «Оставайся на связи. Следи за передвижением голов, сообщай обо всем сразу же» Дурина звучат почти одновременно. Старик корчит недовольное лицо, но больше ничего не говорит. Тем временем они выносят из машины канистры с бензином, подготовленные Кадзухой, и некое подобие огнемета этой эры, из-за которого Аделинда рассталась с жизнью, гордо восседает у Дурина на плечах. Пожалуй, подъем в любой другой ситуации можно было бы назвать нелегким. Девять этажей по ступеням с, примерно, десятью литрами на руках и рюкзаками разной тяжести за спинами — не мало. Хочешь или нет, а под конец придется отдышаться. На это у них есть только те секунды, за которые Кадзуха взламывает замок. Как только дверь на крышу отпирается, движение возобновляется. Друг за другом они подходят ко краю, и смотрят вниз. С высоты открывается вид на процессию из, казалось бы, тысячи тварей. Единым потоком, будто подконтрольные единому разуму, они движутся, и движутся, и движутся. И от одной мысли о том, сколько таких потоков в этот самый миг стекается в единое место совсем рядом, по коже проходит холодок. Между ребрами щемит. Большое, давящее чувство паники угрожает расцвести между ними. Но этого не происходит. Все они одинаково бледные и безрадостные, однако все они принимаются за работу. Дурин собирает из принесенных деталей загадочный механизм, являющий собой нечто между лейкой для душа и воронкой, припорошенное очень технологичным видом. Чайльд как-то о нем расспрашивал, но Скарамучча не забивал свою голову информацией, от которой не будет пользы. Суть была в том, что Дурин собрал и установил её достаточно быстро, чтобы они поторопились открутить крышку на первой канистре бензина, и начать постепенно его выливать. Благодаря подготовленному девайсу жидкость выливается не только на козлорогого, проходящего ближе всего к зданию, но орошает достаточно большую группу за раз. Твари, ожидаемо, не обращают никакого внимания, сконцентрированные лишь на том, чтобы шагать вперед. Шаг за шагом, твари под ними сменяют друг друга. Мокнут. Разгоняют бензин по асфальту. Пока они передают друг другу канистры, пока выливают их содержимое, пока поток незаметно не оказывается бесповоротно отравлен химикатами. Когда бензин заканчивается, а сердце отпечатывает каждую секунду громогласным перестуком, Дурин одним взглядом отдает им последний сигнал. Мужчина щелкает что-то на огнемете, и из горла его вместо потока пламени ссыпятся снопом искры. Скарамучча не застает вида того, как они упадут на землю, или яркой картины огня, охватывающего безобразные куски плоти. Потому что они втроем с Кадзухой и Чайльдом поторапливаются спуститься. На ходу, Кадзуха прикладывает рацию к уху. — Головы на горизонте? — спрашивает он. Со стороны рации на расстоянии в несколько ступеней во время бега раздаются только нечеткие звуки, но ответ Барнабаса, судя по всему, отрицательный. Потому что следующим, что Кадзуха говорит, становится: — Отлично! Готовься ехать. Старик прислушивается. Двери ожидающей их машины открыты, а сам он занимает уже водительское сидение. Чайльд, забравшись на заднее сидение первым из их троицы, спешит опустить окно и подготовить пистолет. Скарамучча опережает своего парня, которому старик отдает бинокль, в инициативе занять самое неудобное место для побега. Кадзуха проскальзывает за ним следом, захлопывая за собой дверь и торопясь восстановить их наблюдение за противником. Считанные секунды спустя, голос Дурина из рации сообщает короткое «сейчас», и старик заводит машину. Прожимает педаль газа, с готовностью выезжая. Дурин хватается за открытую дверцу и забирается на сидение впереди на ходу, когда они заворачивают за угол. Он даже не пытается сесть. Они врезаются в охваченные пламенем тела со скрипящими от скорости шинами и грохочущим от столкновений металлом. Переход от жилой улочки до Ада на земле слишком резок. Огонь окрашивает всё вокруг в яркий красный и оранжевый, запах горящего мяса бьет в нос, твари ревут и стонут. Насильно прерванный поток неизбежно обращает внимание на брошенный посреди него камень. Это вспышки моментов, обжигающие периферию, словно шальные искры. Барнабас вжимает педаль газа, не поднимая ноги, и рулит, как сумасшедший. Тела врезаются в металлический корпус, сбитые водителем или бросившись на него по собственной инициативе, и с неровными толчками под колесами остаются раздавлены конечности. Заправленный человеческим отчаянием внедорожник превращается в бульдозер, силой прочищая себе путь. Дурин использует открытую дверцу в качестве опоры, удивительным образом удерживая себя в стоящем положении, и бранит старика между выкрикиваемыми командами на каждом резком повороте. Вооруженный огнеметом, он лично заботится о том, чтобы каждый приблизившийся козлорогий взвыл в огне. В какофонию вплетаются другие крики, принадлежащие Кадзухе, вцепившегося в бинокль, как в жизненную нить. — Голова приближается на десять часов! — Десять часов это… — Слева! — Твоё лево или моё лево? — Чайльд! Чайльд высовывается из окна достаточно, чтобы прицелиться. Звучат три выстрела, а за ними следует громкий, хлюпающий звук. По стенам здания, рядом с которым они вскоре проезжают, стекает густыми комьями кровь, окрашивая окна в красный. Скарамучча тем временем расстегивает теперь надетый задом наперед рюкзак, вытаскивая и обматывая вокруг собственного запястья ленту из кожи, оставляя молнию расстегнутой ровно настолько, насколько это требуется. Это немного ограничивает его руки, но дает безукоризненное чувство направления. Рука, спрятанная среди прочих вещей, продолжает дергаться в сторону сильнейшего источника проклятой энергии. Он может подтвердить, они движутся прямиком к искомому. Чайльд продолжает жаловаться сбоку, добавляя к окружающему хаосу. — Нет, серьезно, кто вообще знает что значат эти придуманные направления из фильмов. Почку даю, ты просто хотел звучать круче. — Чайльд, — подает Скарамучча голос, не утративший раздражения ни на йоту от наличия у Тартальи пистолета. — Ладно, ладно, но я просто говорю… Что он говорит им не представляется возможности узнать. Резко заворачивая, машина, казалось бы, врезается в стену. Громкое «блять» сопровождает удар. Стена, в которую они врезаются, являет собой плотное сплетение тел у центральной площади. Барнабас панически жмет на педаль газа, будто от достаточной силы нажатия у машины откроется второе дыхание. Капот сминается с жалобным звуком под рядами зубов, и выстрелы чередуются с ругательствами. — Сдавай назад! — командует Дурин, и старик кричит что-то в ответ, жалуясь на идею, но действует безукоризненно. Они врезаются в несколько козлорогих сзади, но Дурин уличает момент, чтобы подтянуться и забраться на крышу. С новой точки он успешно обдает жаром сборище тварей впереди, и старик повторяет попытку проехать дальше. Чудом, внедорожник всё же обретает второе дыхание, и они пролетают сквозь облегченное пламенем сопротивление. Преодолевая черту центра города. Ожидаемо, ситуация не становится лучше. Кадзуха сообщает Чайльду направление очередного нежелаемого наблюдателя, и пока ещё несколько пуль врезаются в предполагаемую плоть, только тем же чудом не слетевший с крыши Дурин, что продолжает использовать огнемет на максимум его возможностей, вновь берется руководить: — Приготовьтесь! Дальше не проехать, придется пробиваться. Я прикрою, а вы бегите к одному из зданий. Старик Барнабас возмущается тем, что не может так прытко бегать, как молодые. Скарамучча затыкает его замечанием, что он сам записался в команду снаружи, хочет жить — побежит. Их обоих глушит какофония стремительно сменяющих друг друга действий со всех сторон. В любых других обстоятельствах Скарамучча, быть может, почувствовал бы себя самым бесполезным звеном их команды, и попытался бы что-то доказать. Но сейчас, среди хаоса и вспышек, он чувствует, как Рука тянет вправо. И глаза его быстро сканируют вид за окном, минуя скопления безобразных тварей и кровавых пятен, холодно анализируя. Наконец, они останавливаются. — К телевышке! — сообщает он сразу же. — Чего? — Бежим к телевышке! — Ты с ума сошел? Это же худшая опция. Как нам потом оттуда– — Чайльд, последняя скоро покажется на три часа, — прерывает Тарталью голос Кадзухи, и тот возмущается по новому поводу: — Что мы говорили про выдуманные направления! И, Бога ради, это с другой стороны, как я должен целиться? Вопреки сказанному, он только высовывается в окно больше, рыжая голова и сжимающие пистолет руки становятся компанией мужчине на крыше. Кадзуха же отбрасывает бинокль в пользу того, чтобы взглянуть на Скарамуччу. В глазах его вопросы, на которые он может ответить только крохотным кивком. Но этого достаточно, чтобы припорошить его лицо знакомой мягкостью. Теплые пальцы легко касаются его бедра, сжимаясь самую малость лишь для придания веса, в ободряющем жесте. Он не нуждался в этом, но вовсе не возражает. Среди бушующего хаоса приятно иметь настолько тихий момент безгласной чуткости, насколько возможно. В конце концов, он мимолетен. Застрелив очередную гигантскую голову, Чайльд возвращается на своё место, и сумбурный гомон возвращается вместе с ним. С громогласным «сейчас» машину и пассажиров внутри неё резко дергает, когда Барнабас дрифтует. Маневр расчищает немного места. Дурин спрыгивает с крыши ещё до того, как двигатель замирает, обжигая оставшиеся тела поблизости, и поторапливает их двигаться чередой директивных «давай-давай-давай». Едва отставая, они оставляют машину следом, прочищая недолгий путь к телевышке огнем, пулями и, признаться, старым-добрым бегом. Только потому, что выбирается последним, ненамеренно оказываясь рядом с Дурином в последний момент, Скарамучча замечает влажный блеск в глазах мужчины. Слышит хриплый смех и сказанные в небытие слова. «Может, в другой жизни, если я вдруг перерожусь лучшим человеком, выпьем чаю получше» становится последним, что он слышит. Мужчина остается позади, вновь сражаясь в одиночку. Когда они кое-как добираются до дверей необходимого здания, со сбитым сердцебиением и кричащими от нагрузки мускулами пробираясь внутрь и торопливо собирая после себя баррикады из всего, что попадется под руку. Грохот тел о только-только заблокированные двери не заставляет себя ждать, но ждать им и без того не приходится. Прежде, чем старик успевает в панике возмутиться тем, что они добровольно заточили себя внутри, куда рано или поздно зомби пробьются, без какого-либо плана, Скарамучча тычет пальцем в сторону ступеней: — Нам наверх. Чайльд, как много пуль у тебя осталось? Никто из его компаньонов не задает ненужных вопросов о том откуда он знает куда им нужно идти, а старику в отсутствии других вариантов приходится смиренно следовать в конце процессии. Тарталья постукивает пальцами по поясной сумке, где хранились его запасные обоймы. — Меньше, чем хотелось бы. Но если выходить будем не так парадно, как зашли, то на дорогу к бункеру может хватить. Скарамучча хмыкает, но никак более не отзывается, всецело сосредоточенный на том в какую сторону его тянет Рука. К негодованию всех присутствующих, тянет она его сквозь все лестничные пролеты, обычно предназначенные только для технического обслуживания и эвакуации в экстремальных ситуациях. По причине. Когда Рука наконец тянет в другую сторону, все они скорее ползут, чем идут. Если бы козлорогие пробились в здание в этот момент, едва ли у них нашелся и малейший шанс. Но, наконец, Скарамучча выдыхает «сюда» сквозь зубы, выходя сквозь небольшую дверь справа, измотанная группа за ним. Рука выводит их на достаточно разлогий для такого сооружения технический ярус. В нормальных условиях среди груд неизвестной техники, вероятно, над чем-то периодически работали люди. Что странно. Телевышки — не телестанции, они просто передают сигнал. Единственными рабочими должны были быть техники, проверяющие исправность механизмов. Тут же? Тут, казалось бы, находился миниатюрный центр управления. Быть может, рубка. Но для чего? Ещё странней, на телевышке не было не только людей, но и каких-либо признаков тварей. Рука вела их к источнику проклятой энергии, ключу или чему-то с ключом непосредственно связанному. Такие места не могли быть безопасными, но Скарамучча не мог найти ничего настораживающего. Что настораживает само по себе. Они останавливаются у большого устройства, напоминающего одновременно компьютер, сейф и командную панель в радиостудии. Огромное количество кнопок и рычагов, клавиши и индикаторы, загадочные металлические коробки и большой экран, светящийся зеленым цветом. Рука, должно быть, окрасила всё его запястье в синий своими неистовыми попытками подобраться к этому экрану ближе. Кадзуха наклоняется вперед. — То, что мы ищем, связано с этим механизмом? — спрашивает он вполголоса. Скарамучча кивает. Тут же Барнабас расталкивает их в стороны друг от друга, резко вспомнив о своей самопровозглашенной роли «мозга группы» и подбираясь ближе к экрану. Скарамучча едва сдерживается, чтобы не закатить глаза. Но старик едва ли не носом утыкается в экран, щуря глаза на длинном тексте, требующем код доступа. — Хммм… Должно быть, это система хранения для одного из проектов, о которых рассказывал господин Дурин. Судя по тому, что находится она в таком случайном месте, о котором он не имел представления, могу предположить какого именно, — бубнит он, и Скарамучча больше не находит в себе сил сдерживаться, очень показательно закатывая глаза. Будто они этого не понимали. Будь то ребенок или Чайльд, спустя столько времени проведенного в компании неигрового персонажа, повторяющего важную информацию, любой уже должен догадаться за чем именно они отправились на столь самоубийственную миссию. Тюрфинг. Единственный проект, над которым Дурин работал совместно с Двалином. Проект, местонахождение результата которого ему не было известно. Никакую информацию о котором ему не удалось отыскать, вопреки любой осведомленности в качестве одного из разработчиков. Тюрфинг по сути своей был гарантией контроля для правительства, инициировавшего столько научных исследований и разного рода разработок практически одновременно. Собой он являл некий код, содержащийся на универсальном носителе. Скарамучча не разбирался в технологиях — и уж тем более технологиях этого мира — достаточно, чтобы в полной мере понимать что точно плод трудов многих специалистов делал, и как именно условная программа работала. Из рассказов Дурина он пришел к весьма поверхностным заключениям, но больше и не требовалось. Потому что, первое, возможное использование Тюрфинга распространялось на каждый проект, упомянутый в длинном списке, наполненного аббревиатурами созвучными с именами скандинавских богов. Включая загадочный «Т.О.Р.». И второе: использование его было чем-то похоже на универсальный ключ управления. С помощью Тюрфинга можно было совершить принудительный запуск, перезагрузку или выключение системы, независимо от области её работы. Пока существовала система, Тюрфинг мог дать определенный уровень контроля над ней. В теории, если Дурин был прав и появление козлорогих стало результатом того, что в работе над О.Д.И.Н.ом что-то пошло не так, в руках достаточно компетентного человека он мог обратиться в ключ для спасения от напасти для всего человечества. Увы, никто из них не был ни достаточно компетентным, ни заинтересованным в подобных подвигах. Они были игроками. И для них, если прав был уже он сам, Тюрфинг являлся ключом настолько же буквальным, насколько и фигуральным. — Да что же такое, — негодует старик, когда очередная его попытка угадать пароль оказывается провальной, — Как тут догадаться, если нет ни одной подсказки? На короткие мгновения Скарамучча позволяет себе насытиться чувством превосходства над то и дело действовавшим ему на нервы стариком. В конце концов, он-то разгадал заковыристое устройство этого мира. Да, возможно, у него для этого подсказка имелась, ну и что? Всё ещё недостаток навыков, его проблема. — «Колесница», — наконец, подождав ещё самую малость, решает он прекратить фарс и спасти их от возможного превышения лимита попыток, — Попробуй «колесница». Барнабас прислушивается, и вскоре на экране появляется подтверждение верности пароля. Несколько раз мигает зеленый огонек на одном из огромного множества индикаторов, и механизм приходит в действие, медленно отпирая сейф. Старик оборачивается к нему с открытым ртом и комом так и не выпавших из него слов. Перебивая их обоих, снаружи раздается гром. Стоит условному сейфу открыться, обнажая единственный предмет внутри, гром звучит вновь. Предметом среди схем и панелей ожидаемо оказывается местное подобие флешки — белоснежная полусфера размером с ладонь, с небольшим индикатором, что должен загореться при успешном подключении, наверху. Рука Скарамуччи быстрее прочих подбирает её, и прячет в карман. Стоит ему это сделать, и на улице грохочет в третий раз. Только одним звуком третий раз не обходился. Пол под их ногами содрогается. Они обмениваются сконфуженными взглядами, но когда толчок повторяется и телевышка вздрагивает вновь, понимание, словно окольцевавшая помещение ядовитая змея, шипит. — Блядство! — Это головы, — озвучивает всеобщую догадку вслух Кадзуха, тем самым делая её более реальной и оттого только хуже, — Раз козлорогие не могут забраться сюда, они пытаются сбросить нас к ним. — Если они преуспеют, компания на низу будет последней из наших забот. Забот у нас и вовсе уже не будет, — щелкает языком старик, и Скарамучча зыркает на него исподлобья: — Тогда позаботимся о том, чтобы они не преуспели. — Легко сказать! У нас едва ли был план того, как выбираться отсюда прежде, что говорить о нынешних условиях. — Тогда оставайся тут и жди, нам твоя бесполезная морда и так никогда не была нужна. Похуй! Раз тебе слишком сложно искать выход, то и не нужно. Главное закройся и не мешайся под… — Ты сможешь проверить камеры? — прорывается сквозь гневные слова чистый голос, и крайне оскорбленно выглядевший старик моргает, переводя взгляд на Кадзуху. — Что? Наконец приходит время, когда его парню с воистину нечеловеческим терпением приходится посмотреть на Барнабаса, как на идиота, а не наоборот. Он вскидывает руку в воздух, и обводит помещение красноречивым жестом. — Мы находимся в неком подобии центра управления, — констатирует очевидное, — Вы же не думали, что всё это тут только для одной-единственной машины с одной-единственной функцией? Ты провел больше всего времени с Дурином за местными компьютерами. Поэтому я спрашиваю, можешь ли ты проверить камеры наблюдения на чем-то из того, что тут есть? — Тут есть камеры наблюдения? — произносит негромко под нос Чайльд, пересчитывающий пули, и Кадзуха кивает. — Должны быть. Как минимум, у входа. Скарамучча хмыкает, и снова поглядывает на старика, поумерив собственную враждебность. — Так что? — Д-да, — сглатывает тот нервно, — Думаю, да. Своевременно, вышка вздрагивает опять, и на том они более не смеют терять время. Барнабас спешит осмотреть находящиеся вокруг панели да экраны, останавливаясь у встретившей только ему известные критерии, и копошась почти панически, пока с победным «есть!» на экране не появляются изображения. Всего четыре: вход, у которого по прежнему толпятся козлорогие, лобби, по прежнему пустое, и два разных ракурса, открывающих вид на непосредственную вышку. Благодаря последним они имеют честь наблюдать, как четыре гигантских младенческих головы одновременно врезается в металлическую конструкцию, когда она дрожит под ногами, и ко всеобщему ужасу слегка кренится. — У меня осталось тридцать две пули, одной обычно хватает чтобы лопнуть голову, — быстро отчитывается Чайльд, — Их хватит, но… Если мы не найдем другой путь на выход, дорога будет проблемой. Кадзуха прищуривается, пристально вглядываясь в трансляцию с тем ракурсом на вышку, что частично открывает вид на территорию с противоположной стороны от входа. Он даже наклоняется ближе к экрану, едва не утыкаясь в него носом. — Тут есть машина с откидным верхом. Нам придется понадеяться, что ключи зажигания остались внутри, и что мы успеем разобраться с тем, как верх закрыть прежде, чем запрыгнет кто-то ещё. Но пробежать весь путь до бункера не выйдет уж точно и другого доступного транспорта в убытке, так что это наш лучший вариант. Скарамучча кивает. — Мы можем использовать тросы, на которых рабочие поднимаются на вышку извне для ремонта и прочего, чтобы спуститься на землю с этой стороны. Если они тут, конечно, где-то остались. — И если Чайльд позаботится о наших друзьях, — Кадзуха улыбается только уголками губ, но Чайльд надувается, словно павлин, в своей важности. — Кто как не Чайльд, — вздыхает он театрально, а затем широко и довольно улыбается: — И что, если я скажу, что Чайльд — MVP? Скарамучча не собирается с ним соглашаться, но и поспорить не может. Так что он его игнорирует в солидарности со стариком, очевидно не понимающим что это значит. Чайльд упрямо ждет реакции, продолжая лыбиться. Вероятно, продолжать в том же духе он мог ещё долго, но башня трясется снова. В этот раз Скарамучче даже кажется, что он ощущает наклон. И Кадзуха легко хлопает Тарталью по плечу: — Нам нужно выбраться наружу. Ты займешься головами, я послежу не появятся ли новые. Плюс, — он поправляет очки в молчаливом намеке, — У меня хорошее зрение. Если тросы остались снаружи, мы их заметим. — Я поищу внутри, — выдыхает Скарамучча, косо глядя на старика вновь, — Ты остаешься на камерах. У всех осталось по рации? Хорошо. Остаемся на связи. Перед тем, как покинуть рубку, он только обменивается маленькими кивками со своим возлюбленным. Согласие остальных с планом его не слишком волнует. Они действуют точно так, как и условились. Скарамучча спускается в самый низ, изучая лестничные проемы на предмет тайных каморок, пока не возвращается в лобби. Как и отображали камеры, оно донельзя спокойно. В забаррикадированные двери не бьются козлорогие, пытаясь попасть внутрь. Так в мнимом затишье он пользуется возможностью изучить помещение тщательней, чем беглые взгляды второпях. Благодаря этому он таки обживается двумя кольцами свернутых тросов. Рация коротко шипит, и не менее коротко он делится фактом своего успеха с остальными. Голос Кадзухи сообщает, что с головами они пока разобрались. Барнабас подтверждает, что на камерах подозрительной активности пока тоже не наблюдается. Всё гладко и слаженно. Затем Скарамучче приходится с тяжелым вздохом преодолеть весь путь наверх опять. И возможно, предпочтительней было бы позволить головам сбить телевышку. В его несчастных ногах не остается сил. Однако один за другим они выбираются на выступ. Старик что-то жалобно булькает про высоту, Скарамучча предпочитает на ней не зацикливаться. Вместо этого он помогает Кадзухе закрепить тросы, и скидывает их, мгновенно вытягивающихся двумя длинными металлическими веревками, вниз. Чайльд и Барнабас начинают спуск первыми, поскольку им были отведены роли основной силы и водителя соответственно. Вскоре они остаются в компании лишь друг друга и периодически бьющего в лицо потока ветра. Положение достаточно шаткое и высокое, чтобы в любой другой ситуации счесться полным адреналина. Но в задверном мире могло быть и похуже. Намного хуже. Так что Скарамучча поочередно вытирает потные ладони о штаны своего парня. Только упомянутый парень осуждающе качает головой, но не возражает. — Пожалуйста, только не сорвись. — Это мне стоит говорить. Не я халтурю на тренировках, — хмыкает он, позволяя кривой улыбке растянуться на устах, — Плюс, после всего быть расплющенным о цемент было бы чертовски отстойным способом умереть. — Ещё бы, — Кадзуха улыбается в ответ. На короткий момент Скарамучча накрывает его руку собственной и слабо сжимает в знакомом заверяющем жесте. Волноваться действительно не о чем. Кадзуха переворачивает руку, соединяя пальцы и мягко сжимая, в эхо идентичного послания. Затем Скарамучча опускает, перекидывает ногу и хватается за трос. Осторожно, переносит все свое тело на металлический канат, который быстро впивается в ладони. На полностью побелевших руках он удерживает себя, начиная нелегкий спуск. Кадзуха следует за ним на другом тросе лишь чуть опосля. И неизвестное время, ощущаемое бесконечностью в ноющей, жгучей боли, будто ладони его обратились в две большие мозоли и тяжесть в плечах тянула вниз гирями, их ноги поочередно касаются земли. И тут же от неё отрываются, переходя на бег. Тяжелая дорога отнюдь не заканчивается. Напротив. Козлорогие, столпившиеся с другой стороны успели заметить присутствие Чайльда с Барнабасом. И ко времени, когда спускаются они с Кадзухой, нежеланные гости двумя потоками, окольцовывающими здание с двух сторон, стекаются к ним. С грохочущим сердцем в ушах и пролетающим мимо макушек пулями, им приходится бежать так быстро, как только возможно. И Скарамучче приходится пожалеть о всех пройденных лестничных пролетах даже больше. Он отстает. Нетерпимы к подобному, ссохшиеся руки хватаются за плечо. У него нет времени на то, чтобы достать хоть какое-то оружие из рюкзака. Стоило подготовиться лучше. В нынешней же позиции дергаться бесполезно. Нежданно, помощь приходит от Барнабаса. Старик как нельзя вовремя швыряет колбу с кислотой ему за спину. Стекло трескается от удара о, вероятно, уже открывшуюся в предвкушении вкуса его шеи челюсть, и жидкость расплескивается. Несколько капель обжигают его кожу, но это не имеет значения. Тварь шипит, отпуская. Кадзуха хватает его за руку, резко тяня, и Скарамучча находит в себе силы на ещё один рывок. Нерасторопно и хаотично они запрыгивают на задние сидения, едва достигая машины. Чайльд жмет, пожалуй, кнопок десять разом, даже не оглядываясь на них. Но это срабатывает, и крыша со щелчком закрывается, пока Барнабас вжимает педаль газа в пол. Твари врезаются в задний бампер, переваливаясь через багажник. Но удача складывается в их пользу, машина оказывается скоростной. Стоит им двинуться, и твари попросту слетают с багажника. Лишь одна успевает зацепиться, но Чайльд высовывается в окно чтобы израсходовать ещё одну пулю. И вскоре, наконец, они могут выдохнуть. В пути их по-прежнему ждут козлорогие, бросающиеся даже на движущуюся машину, и гигантские головы, выслеживающие их, подобно камерам. Но они уверенно движутся вперед, к бункеру и к выходу.

***

Бах. Потеряв равновесие из-за продырявленной стопы, тварь падает на пол с одного толчка. Хруст. Достаточно одного удара, чтобы под молотом раскрошились шейные позвонки. Но Скарамучча замахивается ещё раз. И ещё, пока корчащаяся в судорогах тварь не лишается головы. Только тогда он вместе с Кадзухой, удерживающим козлорогого, поднимается с пола. Выдыхает. Иметь дело с одним значительно легче. Это занимает всего секунды командной работы. — Не хочу вас расстраивать, ребята, но это была последняя, — произносит Чайльд, перекидывая пистолет из одной руки в другую, будто игрушку, только чтобы запихнуть его за пояс после. Скарамучча качает головой. — Не страшно. Главное, что их вообще до сюда хватило. Дальше драться едва ли придется. Красноглазая ворона на столе издает тихий рокочущий звук. Затем, наконец, к веренице звуков, раздававшихся в зале за время их присутствия, прибавляется женский голос. Несколько механический, словно исходит из старого радио. «Прием-прием», — произносит Мона почти лениво, — «Как успехи?» Чайльд широко улыбается, достает из кармана небольшую полусферу, и показательно размахивает ею в воздухе. Указывает на неё пальцем свободной руки несколько раз. Скарамучче приходится плотно сжать губы, чтобы на лице не проявилось его негодование от наблюдаемой пантомимы. Хочется ему признавать или нет, ранее Тарталья действительно проявил себя с лучшей стороны. Он сам решил передать ему Тюрфинг на хранение. Стоило учитывать, что как только обойма опустеет он вернется к своему обычному, нисколько не более безопасному для обладания ключами, состоянию. Сегодня действительно прискорбный день для его дальновидности. Стоило бы собраться. «Это то, что мы искали?», — уточняет Мона, и Чайльд поднимает большой палец вверх. Голос её становится более оживленным, пусть механический флер и делает интонации менее разборчивыми: «Отлично! Можете отправляться к люку. Нажмите любую клавишу, чтобы он отреагировал, и отойдите. Кирара откроет». Ворона замолкает почти сразу же, как Мона заканчивает диктовать инструкции. Чайльд пожимает плечами, и прячет Тюрфинг обратно в карман. Никто из них не имеет ничего против установленного девушкой порядка действий, потому так они и поступают. Через пустые коридоры и комнаты возвращаются к знакомому дверному проему, из которого выбили дверь. Собираются у закрытого люка, вглядываясь в требующий пароля экран. Кадзуха жмет на двойку беспричинно, и ранее темно-синий цвет сменяется вспышкой голубого одновременно с характерным звуком нажатия клавиши на электронной клавиатуре. Несколько неловко, они отступают в ожидании. И несколькими секундами спустя люк взаправду поднимается, открывая взору пару зеленых глаз. Удостоверившись, что это действительно их группа, Кирара выдыхает с облегчением, окончательно открывая проход. — Наконец-то, — произносит она с тем же облегчением, и ныряет обратно в темноту прохода, догадываясь, что в дальнейшем приглашении они не нуждаются, — Мне кажется, я провела на этой лестнице вечность! Скарамучча хмыкает про себя. Знакомая ситуация. Так же, как и в первый день попадания игроков в этот мир, они ступают на узкую лестницу вниз по одному. Последний человек, на сей раз являющийся Барнабасом, а не Двалином, закрывает люк, погружая проход в темноту. И медленно, с менее потными, но неприятно саднящими, ладошками, они спускаются. — Я не думаю, что мы достаточно медленно шли, чтобы заставить тебя ждать, — замечает Кадзуха. — О, нет, не думаю! Наверное, я бы ещё поднималась, если бы мы отправились одновременно. Я была тут сразу после завтрака. Который был… Часа два назад? Я не уверена. Ждать было очень, очень скучно, но не настолько, чтобы заниматься математикой. — Постой… Почему тогда? — Я ждала? Потому что Мона предсказала, что вы вернетесь сегодня! Правда, время она сказать не могла, так что получилось, что получилось. — Хах. Но что, если бы она ошиблась? Ты могла бы так просидеть неизвестно сколько времени. — Да, но она ведь не ошиблась, — если бы руки девушки не были заняты, а в темноте можно было бы что-то рассмотреть, она бы наверняка пожала плечами. Ответ безукоризнен. Сказать нечего. Разговор помогает пути чувствоваться чуть менее долгим, но и он не длится достаточно, чтобы спуск показался коротким. Минуты спустя, все они чувствуют одинаковое молчаливое облегчение. Белоснежные стены бункера по-прежнему неуютны, но любой конец, каким бы антиклиматическим он не оказался, несет определенный уровень комфорта. И это был до невозможного долгий путь, чтобы не ценить его окончание. Кирара похлопывает себя по бедрам и потягивается, словно кошка. — Ух, я пойду немного присяду. Мона передавала, что дальше вам стоит поискать Бай Чжу. О, и не бегайте по коридорам! И не ешьте волосы. Ни в коем случае! — Поддерживаю идею, — кивает Барнабас при упоминании отдыха, — Я слишком стар для таких походов. — Несладко вам, наверное, пришлось снаружи, да? — Даже не упоминай! Богом клянусь, мы живы остались только чудом. Чудом! Так незамысловато двое компаньонов их попросту покидают, направившись по комнатам. Скарамучча морщится в смеси недоумения и презрения. Они совсем потеряли чувство срочности. О каком отдыхе может быть речь, если у них есть ключ? Ну, практически ключ. Приглядываясь со своими настоящими товарищами он находит сходное непонимание на их лицах. Странность вызывает хорошо известное ему чувство тревоги. Хладнокровным зверем оно вгрызается в него, и жует, жует, жует. Если что-то кажется слишком простым, значит что-то не так. И если что-то ощущается не так, за ним может прятаться любая опасность. Но Чайльд только плечами пожимает. Ничего лучше, чем последовать совету, им в текущей ситуации не сделать. Потому они минуют секцию жилых комнат и шагают вглубь бункера, заворачивая в следующую условную залу. Всего одного поворота этого хватает, чтобы усмирить ожидающего несчастий зверя. Он довольствуется собственной правотой, так быстро доказанной, и оборачивается холодом в венах. — Блядство. На полу возле дверей в теплицу лежит брошенной куклой тело Флоры. Чайльд бросает коротко, что вернется за остальными, разворачиваясь и в быстром темпе шагая обратно. Они же с Кадзухой подходят к мертвой женщине ближе. Глаза её, стеклянные и блестящие, выпучены, подобно большим бусинам. Нижняя половина лица залита кровью, стекающей из знакомого штыря, выходящего из того, что прежде было одной ноздрей. Картина мерзкая и прискорбная, но ожидаемая. Если бы не одна деталь — из шеи женщины торчит игла. Неровно, оставляя кровоточащую рану, будто была вырвана из шприца резким движением во время укола. Скарамучча слабо проводит пальцем по коже. Она холодная. Только вот, незадача, Кирара и близко не подозревала о новом мертвеце совсем рядом, не продемонстрировав и малейшего беспокойства. Близко двух часов назад у неё не было причин подозревать, что в бункере может произойти хоть что-то. Взгляд его возвращается к игле, но глаза видят лишь складывающиеся друг на друга образы — телеведущая, сообщающая о смерти Аято, маленькая кукольная ручка, которую Елена держит у шеи Кадзухи, и лицо Хэйдзо, когда рот его выплевывает «Фатуи», словно проклятье. Прогоняя их, он моргает. Выдыхает медленно. И когда четкость настоящего возвращается его взору, он наблюдает схожую собственной решимость в красных глазах. Вещи выглядят паршиво. Потому что Флора должна была умереть достаточно давно, чтобы другие игроки обнаружили тело. Но поблизости не было никого. В помещении соблюдалась иллюзия тишины и покоя, будто тела перед их глазами не существовало. Настороженность покалывает подушечки пальцев, и всё же они ждали её. С самого начала они готовились к тому, что придет момент, который сокрушит всё. Ведь их миссия включала в себя победу игрока из «Фатуи». Скарамучча сглатывает стоящую в горле горечь, и позволяет решимости вести тело дальше по коридору, за следующий поворот. Он слышит, как сбито выдыхает Кадзуха рядом. Как бы он не пытался себя убедить, они не были готовы к тому, что откроется за следующим поворотом. Коридор не был залит кровью и кишками, с потолка не висели кости, на тенях не танцевали тени, и ни одна ужасающая тварь, на описание которой не хватало слов, не скалилась в преддверии их гибели. Не было и того, что можно было вообразить в качестве результата человеческих подлостей и распрей. Только гнетущее молчание и три двери, каждая хранящая хаотичные вопросы и мрачные домыслы. Дверь в лабораторию, которую порядком было бы запечатать, была открыта нараспашку. Никого за стеклом более не наблюдалось. Дверь в комнату с мониторами, где должна была обитать Мона, напротив — плотно заперта. Если хорошенько прислушаться, то удушающая тишина уступит место приглушенным ударам, методично исходящими из-за неё. Напоследок, дверь, за которой хранилось истинное сокровище. Быть может, истинный ужас тоже. Дверь и ключ к реальности. Вопреки установленной тенденции, она неизменно закрыта. Только рядом с ней сидит на полу неподвижно Бай Чжу. Оперевшись спиной о стену и повесив голову, размякнув безвольно. Молчаливо. Дистанция сокращается в несколько шагов, будто отредактированная сцена. Кадзуха приседает у очередного тела прежде, чем действие регистрируется в сознании. Откидывает опущенную голову чуть назад, обнажая отсутствие выражения, невидящие глаза и воткнутый в шею шприц. Однако вердикт его, прижимающего пальцы к тонкой коже, неожиданный: — Он жив. Должно быть, то, что им с Флорой ввели, имеет какого-то рода парализующий или одурманивающий эффект. Вроде наркотика, который отключает от реальности, но технически не вредит? Скарамучча хмыкает. — И если так случится, что в этом состоянии они нарушат одно из правил или попадутся оголодавшей твари, Зандик ответственности нести не может. Как продумано. Вопреки образованному тишиной и напряжению шуму в голове, мысли его кажутся ясней. Будто одни помехи нейтрализуют другие. Ранее растеряв свою концентрацию достаточно, чтобы совершить несколько оплошностей отделенных от критических одной тонкой чертой, сейчас он кристально чисто сосредоточен. Словно один случайный вдох вдруг развеял осевший в легких туман. Потому, даже уделяя большую часть своего внимания бессознательному доктору и негромкому обсуждению, он без проблем замечает небольшую деталь, всё же изменившуюся. В необычной замочной скважине, к коей никак не подобрать ни отмычки, ни ключа, находится нечто цвета свежей зелени. При ближайшем рассмотрении оно являет собой загадочную жидкость в небольшой ампуле, практически идеально заполняющей отверстие. Кажется, не хватает лишь небольшого толчка, чтобы она окончательно встала на предназначенное место. Скарамучча даже было тянется к замку. Однако, чего он не замечает сразу, так это подкравшуюся из-за спины фигуру. Осознание приходит с ощущением смыкающейся на локте руки. Инстинктивно, первой реакций становится замахнуться на сей раз приготовленным молотом, разворачиваясь без промедления. Осознание того, что рука человеческая, приходит как раз вовремя, чтобы он успел остановить себя за мгновение до удара. Другая рука не придавшей тому внимания девушки хватается за Кадзуху, тяня их обоих в сторону. — Быстрее! — со сбитым, словно от бега, дыханием командует Мона. Торопливо, она ведет их в ныне пустующую лабораторию. Заставляет ползком забраться за длинные столы, ютиться кучкой, прильнуть к полу и не двигаться. Так, чтобы спрятаться от возможного наблюдателя по ту сторону стекла. Когда удовлетворительное положение оказывается достигнуто, Скарамучча позволяет себе сомкнуть брови на переносице, вопрошая. — И что случилось? Согнувшись в три погибели, она придерживает себя же осторожно за левое предплечье. Весь рукав, начиная с него, пропитан кровью. Но девушка качает головой, говоря о другом: — Мне жаль… По-другому не получится… Придется подомжать. Подождать! Подождать, пока он вернется с ключом. Он откроет дверь, и уйдет. Тогда мы сможем уйти следом. Только так. Мне жаль, — она тяжело выдыхает. Взгляд её расфокусирован, но слова продолжают звучать: — Модсогнир, я зашла в его файлы. На ключе, который вы показали камере, был круг рун. Тогда я догадалась, пароль — это руны Перт, обозначающая тайну, и Эйваз, обозначающая раскрытие, в транскрипции. Всё гениальное просто. Ха, разве не впечатляюще? Да… Я впечатляющая? Она теряется на мгновение, но мотает головой ещё раз, будто стряхивая наваждение. — Нет-нет, послушай. «Т.О.Р» это, как же это. Система само… Самоуправления? Не важно. Бункер находится под его контролем, но это не всё. Этот ИИ способен распространяться, он управляет другими пунктами в городе. И он хочет ключ управления, но не хочет быть управляем. После того, как Зандик его подключит, он начнет от нас избавляться. Он уже пытается, — с уст её срывается невеселый смешок, — Он изменил излучение на флуоресцентных панелях. Может, и не только. Разница не заметна глазу, это какие-то особые волны, влияющие на человеческое подсознание. Он притупляет наши мысли, заставляет забыться. И если мы пробудем под этим излучением достаточно долго, то превратимся в заторможенных букашек, ползающих в неведении о большом ботинке, что ждет, пока они прибегут за рассыпанным сахаром. О чем… я? Время. Времени нет. Нужно уходить за ним по первой же возможности. Скарамучча видит, как пальцы на её предплечье сжимаются сильней. Он замечает, что они слабо дрожат. Речь Моны не самая внятная, но заполнить пробелы не слишком трудно. Искусственный интеллект, преследующий собственные интересы, что не включают человеческие, кто бы мог подумать. Чем бы конкретно не была конечная цель, он не может её достичь без Тюрфинга, универсального администраторского доступа, но и потенциальная опасность остановки его процессов находится в нем же. Потому он строит планы. Берет под контроль не только город, но и людей. Двалин, должно быть, являлся одним из тех, кого «Т.О.Р» использовал больше всего. Искры электричества, что спасли его в первый день, исходили непосредственно от люка. От могущественного куска железа. Не удивительно и то, что сегодня он сам был более рассеянным. Скорее всего, он умудрился попасть под влияние излучения в одной из подконтрольных зон. Всё складывается вместе без сопротивления, будто пазл для дошкольника. Кроме одной маленькой детали. Как вовремя Кирара пропустила период, когда остальные игроки получили по предвещающиму гибель уколу, как сразу же она поспешила уйти в свою комнату, вместо того, чтобы присоединиться к ним, и какими случайными казались два её предостережения. Как сильно она доверяла словам девушки перед ними, которая теперь настоятельно говорила, что оставить остальных, тишком переждать, пока Дверь будет открыта, и добраться до нее как можно быстрее после — их единственный вариант. Скарамучча высказывает несостыковку вслух, и вопреки пустоте в её глазах Мона морщится, явно задетая. — Окей, хорошо. Это мой недосмотр, ладно?! Что ещё ты хочешь услышать? Я знала, что Зандик попытается избавиться от остальных игроков сегодня. Я предсказала, какие правила приведут к смерти. Я спланировала, как их мив… миновать, и дала Кираре инструкции. И черт возьми, они бы сработали! Сработали… Откуда я могла знать, что он окажется гораздо… таким психопатом? Как я должна была догадаться, что он натравит на меня проклятого козерога?! Она кусает губы, и Скарамучча особенно восприимчив к тому, что она никого из них не видит. Всё ещё каким-то образом в силе более или менее контролировать речь, но не остальные симптомы. После эмоционального, но не слишком громкого возгласа, она зависает на несколько секунд. Затем шмыгает носом: — Уверена, он и сам козерог. Мудачина. Из-за него мои гадания теперь кажутся неверными. Он должен был использовать свои тупые препараты и правила этого места, заставить нас якобы случайно выполнить условия смерти. И он так и поступает! Но ещё… ещё… Каким-то чудом он понял, как использовать своего подопытного тоже. Я смогла от него отделаться, но теперь… Теперь у нас нет выхода. У меня… У меня нет времени. После того, как «Т.О.Р» получит ключ, он откроет двери. И мне конец. Даже если не пройдет достаточно времени, чтобы она превратилась в одного после заражения, приоритет козлорогих — доесть свою жертву. У Двалина будет только одна цель, и эта цель более не будет в состоянии оказывать сопротивление. — Поэтому… Поэтому я должна позволить его плану осуществиться. Мне жаль. Знакомый звук раздается в отдалении. За прошедший день им довелось слышать его так часто, что порядком бы ему въесться в память как ординарному. И всё же звук выстрела полностью сбивает устоявшийся ритм сердца.

***

Порой импульсивные решения приводили Чайльда в неоднозначные ситуации. Попасть впросак не было редкостью. Но это, беспрецедентно, рекорд. Он, как хороший человек со светлой и чистой душой, отправился за товарищами — возможно, не согласованными с другими товарищами и скорее одним товарищем с половиной, но — сразу же, как узнал об опасности, и был встречен одной только закрытой дверью. Кирара не ответила ни на вежливый стук, ни на собственное имя. И Чайльд даже не счел это провалом. Только пожал плечами, да пошел к Барнабасу. Там его и ждала так называемая неоднозначная ситуация. Потому что дверь легко поддалась, стоило ему потянуть за ручку, а вот старика в комнате не видать. Стоило ему ступить за порог, решив-таки зайти и удостовериться, как ни с того, ни с сего — бац. Просак. Острая боль пронзает шею иглой, пуская холод по венам. Чайльд оборачивается не так шустро, как хотел бы, и встречается глазами с Барнабасом, ранее притаившимся за дверью. Рука его поднимается к шее, нащупывая оставшийся в ней шприц. Непонимание выливается из него в неприкрытом выражении на лице и не менее иллюстративных словах: — Что за? Прежде, чем Тарталья успевает закончить, тело его покачивается во внезапной слабости. Новая волна сконфуженности окутывает его, словно покрывало. Кажется, будто конечности его сделаны из жесткого, засохшего пластилина. Слишком тяжелые и неповоротливые для бесформенного материала. Особенно грузно ощущается голова. Будто весь вес его перешел из тела в черепную коробку, давя под собой мысли, способные только медленно топтаться там, где ранее стремительно бежали. Каждый раз, когда он моргает, силуэт Барнабаса, теперь почему-то возвышающийся над ним, становится чуть более размытым. Он качает головой: — Вы, ребятишки, взаправду хотели обвести нас вокруг пальца? Как высокомерно. Никто из вас даже не подумал, что за Дверью может быть больше одного члена Фатуи. Что если у нас есть способ тебя выследить, то затеряться не получится? Или что ваша маленькая группка всегда была у господина Дотторе на ладони? Наивные, наивные дети. Чайльд чувствует, как чужая рука залезает в его карман. С легкостью отыскав Тюрфинг, Барнабас отстраняется. Чайльд не может рассмотреть его лица очень четко, но заметить, что старик смотрит на него сверху вниз с самодовольной усмешкой не слишком трудно. Особенно, когда он сопровождает действо противным смешком. Триумф, впрочем, застилает глаза не хуже всяких злодейских сывороток. Он не замечает, что рука Чайльда тоже двигается вдоль его бедра. Его меткость заметно проседает под отяжелевшими пальцами и замыленными глазами. Но старик представляет собой легкую цель. Громкое ругательство выпадает у него изо рта, а белая полусфера из рук, когда он хватается за простреленное колено. С искаженным злобой настолько, что Чайльд способен ею полюбоваться, лицом Барнабас наконец замечает пистолет, коему полагалось быть пустым. — Я соврал, — сообщает ему Чайльд, презентуя собственную ухмылку, — Верить всему, что слышишь, чертовски наивно, старик. Барнабас едва ли не синеет. — Сученыш, — выплевывает он. Оставив истекающее кровью колено, толкает его в грудь. Силы у него, ожидаемо, не много. Даже в нынешнем его состоянии Чайльд только пошатывается, вместо того, что свалиться на пол, как того, наверное, хотел старик. Однако этого достаточно, чтобы выбить пистолет из его рук. Что не слишком плачевно — пользы от него уже не сыскать. Тарталья, быть может, и солгал о состоянии своей обоймы, но ложь эта вмещала в себя только одну пулю. Барнабасу то, впрочем, не ведомо. Потому он пинает пистолет от него подальше первым делом. Чайльд пользуется возможностью потянуться за Тюрфингом, но руки его едва слушаются. Старик мстительно наступает на его руку здоровой ногой. К его великому несчастью, боль притупляется вместе с остальными чувствами. Зато сам Барнабас почти валится на пол от оной, когда пострадавшему колену приходится держать чуть больше веса. Чайльд догадывается, что скоро ему стоять в целом станет трудновато — может, и существовали места получше, чтобы обезвредить противника одним выстрелом, но и колени тоже не были шуткой. От мелочности Барнабаса отвлекает ещё один силуэт, появившийся у него за спиной. Чайльд его едва видит, но может различить голос: — Чем ты занимаешься? — Зандик звучит невпечатленно развернувшейся перед ним картиной, — Где ключ? Старик тут же бросается за полусферой, наплевав на кровь, боль и любые тяжести. Вручает её Зандику, едва не кланяясь, елейным голосом приговаривая «Вот, прошу, господин Дотторе». Зандик, или скорее уже Дотторе, только хмыкает. Получив желаемое, он разворачивается и уходит, не удостоив Тарталью и взглядом. По крайней мере, так он предполагает по брошенному невзначай, будто речь о каком-нибудь полднике: — Заканчивай тут, и разберешься с остальными. — Так точно, господин Дотторе! Часть Чайльда, подозрительно похожая на его очень вредного друга, кричит о надобности злорадно пошутить. Уж больно старик похож на докторскую шавку. Но момент не подворачивается. Барнабас торопливо шарит по внутренним карманам куртки, пока наконец не достает искомое. В котором Чайльд узнает пистолет Аделинды, теперь наставленный на него. От иронии хочется рассмеяться. Но согласованности с мыслями в его теле и на то едва соберется. Да и мыслей, коли на то пошло, остается всего две. Вот так действительно, рекорд. По крайней мере, под конец он успел урвать одну крутую сцену. Шум отдается в ушах. Боль расцветает, будто цветок, на груди. Невидящие глаза моргают. И отстраненно он замечает, что падает.

***

Уже второй выстрел раздается вдалеке, унося с собой остатки покоя, если Кадзуха имел смелость соврать о их наличии. Если же он имеет смелость быть полностью откровенным, чувство более похоже на зуд. Терпеливо оставаться на месте, когда все мускулы в его теле подобрались в готовности сорваться на бег в тот же миг, как прозвучал первый, похоже на плаванье с привязанным к ногам грузом. Несколько месяцев назад он счел бы предпочтительным пойти ко дну. Предпринять хоть что-то, даже если оно обречено на провал, лишь бы не чувствовать вины от бездействия. Но сейчас он продолжает ждать, неподвижно. Кадзуха не был темпераментным человеком. Эта роль больше подходила его дорогому возлюбленному, полушепотом спорящему с постепенно теряющей сознательность девушкой. Даже больше, в большинстве комнат, порог коих ему довелось переступить, он был самым блеклым персонажем. Он всегда умел читать ситуацию и идти на уступки в соответствии. Он понимает, что никому не поможет, воспротивившись плану молодой прорицательницы. Принимает резон в жестоких, но правдивых фактах, нужду в верно расставленных приоритетах. Практикует смирение, как в последнее время обязался. Он не мог бросить себя на алтарь всеобщего блага, наконец отыскав парадокс в концепте, романтичном только на бумаге. Всеобщее благо включало его собственное, а благо тех, кто имел настоящее значение, включало его самого. Он не станет притворяться героем, коем никогда не являлся, и спасать едва знакомых людей, как его ролевая модель. Не тогда, когда знал, что было на кону. Кадзуха осторожно одергивает своих соседей по укрытию от довольно односторонней дискуссии, заметив движение на повороте. Разумеется, он замечает Зандика за мгновение до того, как его тень смешается с полумраком, а фигура кляксой растечется среди белых линий. Электричество продолжает танцевать в его венах, покалывая пальцы. Зандик шагает медленно, самодовольно. Они остаются неподвижны, молчаливы, едва смеют дышать. Одни и те же слова в его голове, бесплотное самоубеждение, становятся громче, когда воздуха в легких становится меньше. Но Зандик достигает заветной двери, склоняясь глумливо над телом Бай Чжу. Голос его, столь резкий в застывшей тишине, достигает ушей. — Что же, коллега, мои благодарности, — посмеивается мужчина, — Вы сэкономили мне столько времени. Кто бы мог подумать, что объекты наших исследований так превосходно друг друга дополнят? Мне даже немного неловко от того, как легко мой путь сложился. Но что же, полагаю, некоторые из нас попросту одарены большей дальновидностью, чем другие. Пальцы его опускаются к длинным волосам доктора, и с методической точностью выдергивают несколько волосков. Затем в равнодушном, почти натренированном движении, нажимают на расслабленную челюсть, и пихают в полный слюны рот вырванные волосы. Зандик вновь посмеивается, упирая голову мужчину о стену под углом, и отстраняется. Кадзуха чувствует, как острой иглой между ребрами вонзаются недавние слова предсказательницы. Обездвиженное тело не воспротивится — как только слюны соберется достаточно, чтобы начать стекать в горло, волосы будут проглочены. Правило нарушено, условие смерти выполнено. Бай Чжу умрет, а Зандику не придется волноваться о последствиях. Потому что возвращаться из могилы за местью будет слишком поздно. Мужчина поворачивает ручку, и дверь отворяется перед ним. Достав знакомый носитель, заключающий в себе Тюрфинг, он без труда подтверждает правоту иных убеждений Моны, а затем заходит внутрь, к сердцу тайно правящей миром машины. Дверь закрывается за ним, возвращая воздух в легкие, и Кадзуха подскакивает на ноги. Он чувствует кольцо пальцев на своем запястье сразу же. — Ещё слишком рано идти за ним. Голос бесцветный, утверждение очевидное, Скарамучча смотрит на него прищуренными глазами. Настоящий разговор размашистыми строчками ведется в этой синеве, хрящей в себе свет созвездий и тайны морских глубин. Кадзуха изучает её язык с одержимостью древнегреческого философа, затягивающего обсуждения своей возлюбленной темы на длинные свитки и часы. Он знает, что его собственные планы лежат перед ней, как на ладони. Как знает и то, что на самом деле Скарамучча не собирается его останавливать. Одна из тайн, ими разделенных, полагала в том, что они были гораздо более похожи, чем могло показаться. Как иначе бы они вели столько молчаливых разговоров? Откуда бы ему тогда знать правильные слова в момент урагана, если он не понимал его истоков? Каким ещё образом Скарамучча так хорошо предугадывал его безрассудные идеи прежде, чем он на них решится? Разница была в том, что когда он эгоистично прятал свои неприглядные части, его возлюбленный предпочитал скрывать те, что обнажали его мягкость. В его манере было показать себя худшим, чем он являлся. Скарамучча не собирался его останавливать, он собирался к нему присоединиться. Только искал путь сделать это, не выставив на показ собственное волнение и нежелание оставить Чайльда умирать. Но так не пойдет. Какие из них партнеры, если они будут оставлять одни и те же пробелы, вместо того, чтобы заполнять чужие? — Знаю. Поэтому я как раз успею проверить ситуацию и вернуться, пока вы позаботитесь о том, что может поджидать нас в той комнате после Зандика. Прости, что в этот раз скидываю тяжелую часть на тебя, — улыбается он, мягко заворачивая его руку с собственной. Потирая костяшки большим пальцем, просит о доверии ещё раз: — Даже если ему уже не помочь, нам всё ещё понадобится его кольцо. Я сделаю всё, что смогу, и вернусь с тем, что получится. Обещаю. Они жили в оттенках серого, в переплетениях нюансов. Только потому, что вариант рассудителен, он не обязан ему нравиться. И только потому, что кто-то счел его единственным, это не обязано быть правдой. Самосохранение, принятие и даже смирение не равнялось отречению от принципов. Не раз и не два он клеймил одну или другую вещь как сознательный выбор. Он искренне верит в каждое сказанное Скарамучче слово. Но иная правда состояла в том, что он не был ментором. Только человеком, уверенным в своих принципах. И эти принципы, вместе со своей человечностью, он отбрасывать не собирался. В конце концов, тем, кто взаправду ставил его перед выбором, был он сам. Коли даже сама жизнь претендовала на эту роль, он всегда мог выбрать отказ от самого выбора. Он не станет жертвовать собой и пытаться спасти каждого встречного. Но он попытается спасти тех, кого желает. Потому что попытка, независимо от её успеха, всегда в его силах. Скарамучча вздыхает. Кадзуха чувствует, как невольно улыбка его становится чуть больше. Он был гораздо более сговорчивым, чем люди о нем думали. — Лучше бы тебе не нарушать своих обещаний, — ворчит его парень нарочито, но глаза его горят опасным, предупреждающим блеском. Это не пустые и не легкие слова. Если он посмеет не вернуться, участь его ждет похуже смерти. Кадзухе хочется его поцеловать. Но времени в убытке, так что он обходится только легким прикосновением губ к костяшкам, и негромким «Никак иначе». Не игнорируя предупреждение о том, что бегать нельзя, торопится он быстрым шагом. Что в сочетании с романтичными жестами ранее не слишком наглядно демонстрирует общий настрой. Который ближе к паническому, чем кому-либо хотелось признавать. Улыбка осыпается с его лица, будто прах с горящего дерева на первом повороте. Искры под кожей вспыхивают перебоем, громче его шагов, пока он не становится тем самым деревом. Картина, которую он находит вскоре, взаправду ощущается словно пожар. Дверь в комнату Барнабаса открыта настежь. Ему не приходится напрягать глаза, чтобы увидеть сквозь проем спину владельца комнаты, нависающего над другой знакомой фигурой на полу. Чайльд не двигается, ранее светлый свитер его украшен темным, красным пятном. Когда, заслышав шаги, Барнабас оборачивается, он замечает ещё две вещи. Кровоточащую ногу, делающую поворот дерганным и шатким, и пистолет, дуло которого тут же направлено на него. Кадзуха чувствует, как впивается в его нос будто потяжелевшая оправа очков. Он не удивлен выстрелу. Скорее собственной холодности, когда жжение перестает быть фигуральным. Когда застывшая в воздухе пуля под действием магнитного поля меняет траекторию. Электрический заряд, что проходит сквозь его тело, обжигает подобно яду поверх содранной кожи, и бьет о черепную коробку волнами. Кажется, будто с него пытаются содрать скальп его же руками. Но возвратившаяся пуля пробивает жилистое запястье. Барнабас роняет проклятье и пистолет. Даже не пытаясь зажать рану, смотрит на него большими глазами, наполненными шоком и яростью. Кадзуха чувствует, как по вискам стекает пот, шаг вперед пропитан усталостью достойной подъема многотонного веса, коим обратилось его тело. Ему приходится сделать глубокий вдох прежде, чем он может чувство проигнорировать. Барнабас падает на колени, шаря здоровой рукой по полу. Когда он поднимает пистолет вновь, неуверенно зажатый в недоминирующей руке, Кадзуха уже стоит прямо перед ним. Он кусает себя за щеку, и старик дергается, ужаленный вспышкой электричества. Оружие вновь выскальзывает из шаткой хватки, но граничащая с маниакальной решимость не блекнет. Барнабас бросается на него, будто пес, сбивая с ног. Они валятся на пол кучей переплетенных конечностей, но пересилить раненого, активно теряющего кровь старика, не является трудной задачей, даже когда руки и ноги его налиты метафорическим свинцом. Трудным становится решение после. Грудная клетка поднимается толчками под его пальцами, дыхание сбито. Ногти отчаянно впиваются в плечо, бесплодно пытаясь его оттолкнуть. Голова Барнабаса лежит всего в нескольких сантиметрах от рыжей копны Чайльда. Он смотрит в лицо человека, что привел его товарища на смертное одро. Лицо человека, что не собирается останавливаться. Как и Барнабас, он не чувствует сожаления. Быть может, то было проклятье всех детей, что растили себя сами. Сколько себя помнил, он всегда держал кого-то ещё в уме. Даже если кем-то ещё был тот человек, которым он хотел быть. Тени реальных людей и эфемерных концептом пересекались и смешивались в нем, будто акриловые краски на воде. Но каким-то образом, после того, как вода стала мутной и серой, как пролилась на листы, смывая красивые цвета, хаотичная картина наконец возымела смысл. Откровение было несколько неказистым. Кадзуха даже не мог указать на точный момент, когда оно пришло. Эгоизм и альтруизм были попеременными именами для понятий, которые в отрицании неоднозначности и сложности человеческой натуры кто-то то и дело менял местами. Человечность не являла собой попытку войти в лик святых, возвысив всех и каждого вокруг в свете понимания и прощения. Она была понятием гораздо более приземленным и возвышенным одновременно. Порой первым, к кому следовало проявить человечность, был ты сам. Новая волна разрядов проходит сквозь органы и кости, колотя зубы вспышками и танцуя перед слезящимися глазами пятнами. Мускулы содрогаются, и в слабости он едва не полностью падает на обездвиженное и бессознательное тело пожилого мужчины. Но Кадзуха успевает перекатиться в сторону, не успев стукнуться о костлявые плечи Барнабаса подбородком. Не трудяся встать на ноги, он наконец добирается до Чайльда ползком. Прислоняет пальцы к шее, в которую воткнут знакомый шприц. И только в отсутствии сердцебиения под ними осознает насколько трудно ему дается дыхание. Он опоздал. Это провал. Руки его перемещаются ко кровавому пятну на чужой груди, пока разум суматошно поглощает факты. Температура тела, состояние комнаты, время прошедшее после каждого из выстрелов. Отказ. Почти сардонический, из горла вырывается смех. Ведь он едва задумывается перед тем, как воплотить свою самую безумную идею в явь. Кадзуха закрывает глаза. Он должен Чайльду протянутую в ответ руку. Должен Саре с Хэйдзо лучший результат положенных на них надежд. Должен Скарамучче красочность только разворачивающейся дружбы. И должен себе доказательство возможности его желаний, если он ухватится за них достаточно крепко. Что он более не тот, что прежде. Когда он открывает глаза, зрение не возвращается. Его затуманивает разъедающая все его существо изнутри боль. В судорогах, словно брошенный в воду оголенный провод, он продолжает давить на чужую грудную клетку. Кажется, будто разряды разбирают его собственное сердце на миллионы частиц, проходя сквозь атомы. Разъединяя их, воспламеняя, собирая заново. Будто сама жизнь, ранее растекающаяся по всему телу, начинает течь в одну точку. Осушая его кусок за куском только чтобы застрять в венах комьями. Он не уверен, как продолжает дышать, когда в легких не находится ничего, кроме огня. Что-то стекает по лицу. Во рту проступает тяжелый металлический привкус. Кадзуха чувствует, как ускользает из его хватки сознание. Затем — удар. Слабый, едва ощутимый сквозь плотную завесу из боли. Он повторяется. Затем — ещё раз. Медленно, сердце, спящее под его ладонями, начинает биться вновь. Относительно устойчивый ритм постепенно достигает его размытое сознание, и Кадзуха наконец отпускает. Узлы рассасываются, боль отступает. Но в этот раз он всё-таки падает. К счастью, Чайльд менее костлявый, чем Барнабас. К несчастью, Чайльд лежит не в той позиция, которая поглотила бы весь удар, и лоб его встречается в прямом столкновении с полом. Что даже самую малость помогает истощению не поглотить его, уводя в темноту бессознательности. Несколько секунд Кадзуха остается в таком положении. Дышит глубоко и размеренно, кое-как возвращая себе мыслительные процессы. Затем отталкивается на руках, с трудом принимая сидячую позицию. Постепенно, сквозь полный убыток сил, поднимается на ноги. Признаться, он не представляет, как преодолеет весь путь обратно. Операция по удалению пули и перезапуску сердца силами задверного артефакта, весьма ожидаемо, не проходит без следа. Просто стоять, сопротивляясь гравитации, уже доводит его до лимита возможностей. Чайльд не выглядит легким грузом. Первая же попытка его поднять приводит к черным точкам перед глазами и головокружению. Когда Кадзуха всё же закидывает Чайльда себе на плечи, он успевает побывать на грани обморока ещё трижды. Но, упрямо, он делает крохотный шаг вперед. Преодоление лимитов — единственный возможный для него исход. В конце концов, он не может нарушить своих обещаний. Скарамучча будет в бешенстве.

***

Скарамучча искренне пытается подавить сомнения. Он знает, что может доверять своему парню безусловно, что бы не говорил о его дурных привычках. Это просто причитания, исходящие из волнения. Кадзуха был компетентным. Он работал над своими проблемами, и уже неоднократно доказал, что не собирается снижать цену своей жизни. Он не давал обещаний, которых не мог сдержать. Но третий выстрел и компания бессвязной гадалки, у которой скоро изо рта начнет капать слюна, не слишком помогают в рассеивании нервной энергии. Приходится искать ей выход. Так они с Моной оказываются у тела Бай Чжу. Состроив гримасу, он наклоняет голову мужчины в попытке разглядеть что Зандик запихнул ему в рот. Догадка лежала на поверхности — Кирара говорила о том, чтобы они не ели волос. Едва ли это можно считать спасением, если «Т.О.Р» может выпустить козлорогого из соседней двери, но в качестве крохотного жеста сочувствия он освобождает Бай Чжу от более жалкой смерти. Достав волосы, он вытирает пальцы о воротник врача, и поглядывает на Мону. Девушка выглядит потерянной, но находит себя достаточно быстро, чтобы покачать головой в отрицании. За дверью ничего не слышно. Терпения или привилегии на продолжение ожидания ни у кого из них нет. Потому он нажимает на ручку без церемоний, но прежде, чем они могут пересечь порог, Мона дергает его назад. — Подожди, — выдыхает она, — Моё гадание. Я должна… — Ты серьезно? — возмущение поднимается из глубин, находя лучший способ выплеснуть нервы, — Если хотелось поиграть с картами, надо было заниматься этим раньше! — Нет же! Я должна Чайльду… По-поэтому тебе лучше знать, пока… Пока я могу. Говорить номально… Но ты! Наглость! Не могу… — Взаимно, — он закатывает глаза. — Заткнись, — Мона морщится, хотя глаза её остаются пусты. Она даже не смотрит в его сторону. Вместо этого делает глубокий вдох, и медленно выдыхает. Собирает фокус: — Предсказание судьбы за Дверью — гиблое дело даже для самого умелого предсказателя. Не для меня. Мои карты… обошлись в копейку. Самые дешевые артефакты всё ещё дорогие. Но кто ещё сможет ими правильно воспользоваться? Я. Скарамучча впервые придает должное значение её болтовне о гороскопах и предсказаниях. Артефакты — совсем другое дело. Не воспринимать их всерьез будет глупой затеей. Брови его сходятся на переносице. — Я правильно понимаю, твои предсказания всегда сбываются за Дверью? Мона кивает: — Пока я делаю правильный расклад, и правильно трактую результат, я всегда предупреждена. Из-за этого паршивца я впервые допустила недочет. Бесит! Но это не всё… В этот раз были другие странности. Мне пришлось сменить расклад. Одни и те же карты повторялись. Но это не судьба этого мира, — она качает головой, — Шут. Башня. Смерть. Звучит не слишком оптимистично. Мона подчеркивает: — Слушай. Это плата. Шут — это чистый лист. Он — начало и конец. Он движется к новому, к неизвестности. Башня — это разрушения. Это непредсказуемость. Необратимые перемены. Ты не можешь ни предсказать, ни остановить их, не сопротивляйся. Будет больно. Но то, что будет разрушено, это то, что должно быть разрушено. Отсутствие старого освободит место для нового, и уничтожит оковы. Наконец… Смерть. Ненавижу буквальную трактовку, которую всем навязали медиа. Портят репутацию! Только тот, кто не знает Таро вовсе, скажет, что кто-то обязательно умрет потому что Смерть появится в раскладе. Смерть не значит смерть! Смерть значит изменения! Трансформацию! Перерождение, обновление! Завершение одного этапа и переход на следующий! Это одна из самых красивых карт в колоде. Так что… так что… Что? После внезапно страстной речи, она теряет нить повествования, словно сгоревшая спичка. Скарамучча сглатывает, напоминая: — Предсказание? — Ах, да. Все карты говорят об одном и том же, какая редкость. Такие однозначные предсказания… Довольно размыты, да? Да. Это красиво. Это просто. Слушай… Изменения грядут. Прими их. Потому что исход будет зависеть от перспективы. От шута. Ты знаешь, кто он, не так ли? Мона не ждет от него ответа. Словно оракул, не помнящий собственных пророчеств, она попросту оставляет его с эхо сказанных слов. Потерянно смотрит по сторонам, растратив остатки концентрации на внятный разговор. Внезапно для самой себя, находит открытую дверь в ближайшем пространстве, и торопит его нетерпеливым «мхм!». Затем, не дождавшись, втискивает себя в небольшой промежуток. Скарамучче приходится открыть дверь шире, и девушка исчезает. Он вздыхает, и следует за ней. Помещение выглядит точно так, как и ожидается от логова самоосознанного компьютера, пытающегося контролировать мир. Стерильно и систематизированно. Куча проводов, мониторов, панелей, голограмм и совершенно неведомых железяк. На самой массивной панели размещена знакомая полусфера. Экран над ней уведомляет о проходящем процессе реформатирования, выполненным на шестьдесят два процента. Если внутри и таились ужасы, Зандик успел о них позаботиться. До следующей фазы же осталось целых тридцать восемь процентов. Стоит отдать мудаку должное. Мона издает удовлетворенный звук, быстро отыскав следующую открытую дверь — массивную и черную, заточенную в клетке из застывших голограмм, представляющих собой разной степени странности и жуткости тварей, созданием которых мог заниматься только искусственный интеллект. Не нуждаясь в том, чтобы иметь с ними дело, девушка их попросту обходит. Затем шустро растворяется в дверном проеме. Скарамучча же остается наедине со своими мыслями, предсказаниями и медленно сменяющими друг друга числами. Дискомфорт едва не физический. Но удача в ком-то веки продолжает ему улыбаться, и мучительное ожидание подходит к завершению, когда «Т.О.Р»у остается ещё четыре процента. — Хэй, — выдыхает Кадзуха устало. Скарамучча смотрит на едва живого Чайльда, мертвым грузом свисающего с его едва стоящего на ногах парня. На кольцо с красным камнем, что поблескивает на болтающихся рядом с грудью Кадзухи руках. И предпочитает не задавать вопросов. Касается мимолетно ожогов на собственной шее, и выдыхает. Могло быть хуже.