За Дверью

Иногда в жизни приходится иметь дело с неприятными вещами. Как экзамены, налоги или игнорирование трупа по соседству, когда очень хочется по-большому. Некоторые игроки смотрят на него так, будто он отрастил вторую голову, но это даже не худший туалет, которым Аяксу приходилось пользоваться. Они никогда не видели деревенский туалет дяди Тимофея, в котором однажды утонул его же сын. Скарамучча говорит, что дело не в отвращении к виду или запаху, а в опасении умереть таким же образом, как очень мертвый мужчина на унитазе. Чайльд только пожимает плечами. Если его погибель — желание посрать, то что же, справедливо. Юморно. Возможно, он — проблема. Но он доверяет своим инстинктам. Аякс никогда не признается вслух, но, по правде, ему нравились Двери. Азарт, приходящий с непредсказуемостью, постоянное движение, адреналин опасности и пик восторга, приходящий в тот момент, когда у тебя получается обыграть саму смерть. Это было увлекательно, живо, удовлетворяюще. А когда он просто отдавал всё на волю судьбы, не слишком напрягаясь, и она благосклонно ему улыбалась? Истинное ощущение победы. Собственной весомости. Возможно, он был адреналиновым маньяком. Но, хэй, что поделать? Ху Тао говорила, что смерть, как и жизнь, вопрос предпочтений. Каждому своё. И это то, как Аякс в тайне предпочитал свою. Присоединился ли он к организации, слепо последовав за горячим мужчиной, которого потом ни разу не видел? Возможно. Но горячих людей в их организации было хоть отбавляй, включая его самого, а жизнь кипела насыщенно. Подписал ли он предложенный контракт, даже его не прочитав? Возможно. Но это сделало его богаче, чем когда-либо. Всего нескольких месяцев на новой работе хватило, чтобы обеспечить всю его семью. Привели ли его беззаботный подход и болтливый рот за Дверью к тому, что его выслеживали Фатуи? Возможно. Но, хэй, он таки урвал подсказку тогда, и в итоге всё сложилось удачно. Так, большое ли дело, если он продолжит поступать по-своему? Он поговорил со всеми и каждым, с мастерством бывалого рыбака вылавливая своего потенциального недоброжелателя. И лишь больше убедился в своем изначальном варианте. Зандик был едва ли не слишком подозрительным, чтобы действительно оказаться злодеем. Но инстинкты никогда ему не врали. Да и мозгами он тоже пораскинул. Сайю, считай ещё ребёнок, и Барнабас, старик, отпадали сразу. По меркам Фатуи такие считались бы мертвым грузом. Бай Чжу слишком опекался второстепенными вещами. Спорить из-за ранения НПС вместо того, чтобы поторопиться получить от него всю необходимую информацию? Слишком непрактично для хитрых и коварных. Флора, заболтавшись о имеющихся в бункере растениях, раскрыла слишком много информации из реальной жизни, чтобы и вовсе принадлежать какой-либо организации. Мона с Кирарой попали в категорию потенциальных друзей, самое точное «нет». С теперь мертвым мужчиной и его черноволосой компаньонкой он, признаться, поговорить не смог. Но, судя по услышанным из их незапертой комнаты стонам, на уме у парочки были совсем другие дела. Аделинда вполне могла бы быть одной из Фатуи, но чего-то ей не хватало. Да и Зандик нравился ему меньше. Чайльд прокручивает серебряный ободок на пальце, пока Скарамучча рассуждает о ситуации у них на руках. Тарталья знает, что, если им придётся разделиться, тут оставят именно его. Это не его предпочтительный вариант. Конечно, он представлял, что теоретически будет делать в случае зомби-апокалипсиса. Большинство этих фантазий включали в себя крутые пушки, кувырки и взрывы. Несколько разных машин или вертолетов, из которых он стрелял крутыми пушками, и на которых избегал крутых взрывов. Несколько десятков приступов героизма. Ни одного занудного бункера с монстрами в унитазах. Поэтому Чайльд составляет собственный план. — … Даже если у него были ключи, каким образом мы бы их достали? Забрались бы в клетку к козлорогому, поискать остатки одежды и содержимое её карманов? — хмыкает Скарамучча. Язвительность в словах направлена к себе самому. Он скалит зубы, и с этим жутким кукольным личиком, которое он носит, выглядит так, будто сам в кого-то вгрызется. Чайльд лично думает, что он похож на какую-то нервную зверушку: — В оставшиеся комнаты не попасть. Чтоб его! Мы опять остались с пустыми руками. — Ты уверен? — Кадзуха улыбается, доставая из кармана ещё более потрепанного, чем когда он назывался Томо, пальто несколько шпилек. Чайльд, по-правде, находит его персонажем более пугающим, чем старый-добрый «Дзуши». Говорить с ним гораздо легче, но что-то неизменно кажется поверхностным в проявляемом дружелюбии. Будто даже месяцы спустя он по-прежнему знает что-то Аяксу неведомое, и на каждый раскрытый им секрет приходится ещё десять лежащих на глубине тайн. Подобно озеру, глубину которого на глаз не рассчитать. И все знают, что люди говорят про тихие омуты. Не то чтобы Чайльду есть дело. К концу миссии они оба падут перед его дружеским шармом, — Может быть, достаточно будет простых методов. Глаза Скарамуччи загораются так, будто в них отражается не парень с кривыми шпильками, а свет всего мира. Честное слово, как только он из прошлого мог не догадываться о природе их отношений? Ему из нынешнего приходится притворяться, что он не замечает взглядов, наполненных разными оттенками безусловной любви. Или задерживающихся подолгу мелких прикосновений. Или взаимной обыденности, которой они, кажется, дышат. Привязанности, что в ней кроется. Чайльд притворятся, что не завидует. Мгновение спустя блеск пропадает из синих глаз, сменяясь кислым выражением лица. — Даже если у тебя получится взломать замки, скрытно это не сделаешь. Кадзуха пожимает плечами: — Пусть. Привлекать внимание — не лучший план, но, если Фатуи сочтет меня полезным, это также может сыграть нам на руку. Скарамучча молчит, губы сжаты в тонкую линию, шестеренки крутятся в голове. Нежелание и упрямство так легко не уступают вероятностям и возможностям, следующим за принятием предложенного варианта. К всеобщему счастью, у них есть Чайльд. Экономя время, он хлопает его по плечу и улыбается Кадзухе, поддерживающе. — Отличный план! Плечо под его ладонью напряжено, Скарамучча бросает на него взгляд исподлобья. Но Чайльд продолжает быстрее, чем он может произнести какой-либо комментарий: — Вы вместе с другими игроками пытаетесь забраться в недоступные зоны, и может тем самым завоевываете больше доверия и сплоченности. Я тем временем пытаюсь разузнать что-то относительно игроков, которых с вами не будет. Хотя бы к одной из двух наших целей, найти члена Фатуи и найти выход, мы приблизимся. Так и сделаем! И делают. Обмениваясь решительными кивками, покидают тесноту и приватность своей комнаты, следуя собственными путями. Чайльд прослеживает взглядом удаляющиеся спины, и цепляет на лицо улыбку. Пальцы касаются холодного металла на его правой руке в последний раз перед тем, как вальяжные шаги пружинят коридором. У камеры заключения что-то предсказуемо обсуждают Зандик и Бай Чжу. Чайльд не спешит встревать в их беседу, вместо этого наклоняясь поближе к стеклу. Рассматривая уродливое лицо заключенного и содержимое помещения за ним, присвистывает. Из-зо рта, являющегося основной и единственной чертой прижатого ко стеклу с другой стороны лица, маленькими ручейками льется на пол слюна. Кажется, за прошедшее время козлорогий стал выглядеть… голоднее. Чайльд озвучивает эту мысль вслух, и за спиной его слышится смешок: — Наблюдательное замечание. Он оборачивается, чтобы взглянуть Зандику в лицо и пожать плечами, вполне довольный собой. — Что могу, то могу. Но как там наш друг поживает с вашей врачебной наблюдательности? Что-нибудь выяснили? Бай Чжу устало вздыхает, двумя пальцами массируя правый висок. Будто предыдущий разговор принес ему немало головной боли, и теперь грозился начаться заново. — Боюсь, «нашей врачебной наблюдательности» не существует. Господин Зандик провел несколько экспериментов во время своего наблюдения за объектом. И, что же, результаты… — Впечатляющие! Бай Чжу морщится. — Представь себе, они взаправду оказались бесконечной, неубиваемой армией. Наш козлорогий товарищ не проявил никакой реакции, независимо от используемых методов проведения исследований. Пока я не использовал кислоту — к счастью, склад наполнен разного рода подручными материалами — и не увидел иной эффект. По всем принятым показателям подопытного можно было определить как «труп». Однако тридцать две минуты и сорок секунд спустя обожженная плоть восстановилась, и наш мертвец восстал. Что любопытно… — Как ты узнал сколько времени прошло? — Очевидно, юноша, считал, — Зандик прерывает разглагольствования о собственных успехах и открытиях только чтобы бросить на него снисходительный взгляд, — Как я говорил ранее, любопытный факт в том, что равномерное усиление голода присутствовало у объекта на протяжении всего периода наблюдения, но после возрождения тенденции увеличились в геометрической прогрессии. Только посмотри на него теперь, будто безмозглая медуза, липнет к стеклу в попытках съесть нас. Остается только увидеть какое жалкое зрелище он будет представлять собой по прошествии времени. Но что более важно! Он поднимает указательный палец вверх для создания драматической паузы. Чайльд находит её такой же ненужной, как и гору заумных слов для того, чтобы сказать «он стал намного голоднее». Но, хэй, каждому свой драматический момент. — Благодаря этим исследованиям мы узнали, что существуют способы обезвредить козлорогих на определенный период времени. Путем дальнейших экспериментов теперь предстоит выяснить какое оружие и методы являются наиболее эффективными. И, возможно, даже способ помешать их воскрешению. Можно сказать, что я на пути к прорыву. Не стоит благодарности. Хах. Таким темпом они скоро самостоятельно узнают большинство фактов из листка, что Скарамучча утаил. — И с каждой новой попыткой изучить больше наш пленник будет становиться всё опаснее, — говорит Бай Чжу, скрестив руки на груди, и совсем не выглядят счастливым от представленной перспективы, — Излишнее увлечение тем, чтобы навредить тому, что стало с господином Двалином, не является мудрым решением. Нам стоит заниматься изучением возможного лекарства. — О, коллега, это просто смешно. Ты действительно собираешься лечить задверную тварь? Существует ли более наивная затея? — Извиняй, друг, но я должен согласиться, — качает головой Чайльд, хоть принципиальный доктор в очках и нравится ему больше, — Мы за Дверью. Наша задача — выжить и выбраться. И способы борьбы с тварями точно будут полезнее, чем игра в героев, насколько круто бы не звучала. Бай Чжу потирает переносицу, слегка приподнимая очки. — Нет же. Это совсем не то, что я имел в виду! Как же ты не понимаешь… Дело не в том, что важнее — лечение или противостояние. Приоритет кажется очевидным. Но… Увы, его аргументы остаются немы против победной улыбки на лице Зандика, и его разглагольствований о собственной правоте после полученной поддержки. Прежде, чем медики вновь пустятся в спор, полный длинных и не всегда понятных слов, Чайльд спешит попрощаться. — И на этой ноте я, пожалуй, пойду, — говорит он и тянется похлопать Зандика по плечу. Но неудачно запинается о воздух, и едва не падает унизительно, но успевает схватиться за вытянутую в какой-то жестикуляции руку мужчины. Выравнивает себя, — Упс, извиняюсь. Теперь точно пойду. Бай Чжу провожает его лишь кивком головы, а Зандик и вовсе отмахивается, более увлеченный дискуссией о том, что его интересует. Так Чайльд и шагает по коридору дальше. Пока не достигает дверей склада, а затем прохода между двенадцатым и тринадцатым рядами, над которым не горят лампы. На пледе для пикника Мона с Кирарой устроились с максимальным удобством. В уютном желтовато-оранжевом свете свечей он различает их расслабленные лица, открытые консервы персиков и уже разложенные карты Таро. Подходя ближе, он даже без труда может прочитать надписи над ними, дающими имена «Шут», «Башня» и «Смерть» соответствующим изображениям. — Вы начали без меня? — спрашивает он почти обиженно, и Мона хмыкает, полюбовно сжимая оставшуюся колоду в руках: — Конечно. Ты опоздал. — О, бросьте. Не то чтобы мы можем определить время в этом месте. Кирара посмеивается и потягивается, будто кошка после полуденного сна: — Но мы всё-равно слишком долго ждали, чтобы не считать это опозданием. Так что, хочешь себе расклад на любовь следующим? Чайльд может только посмеяться в ответ. — Заманчиво. Но у меня есть идея получше. Вообще-то, предложение получше. Глаза обеих его спутниц загораются мгновенно. Это те же искры, что пляшут в его собственных. Все они улыбаются. И пламя блекнет рядом. Слова падают между ними, словно кости домино. И он остается донельзя довольным собой, когда разговор перетекает в иное русло. Пока Мона раскладывает карты, они болтают обо всем и ничем одновременно. Чайльд бегло упоминает встречу у лаборатории, и смеется про себя. Свет свечей слабо отражается и от маленького красного камня на его кольце. Это правда просто. Если они верят, что ты не знаешь ответов, то не станут задавать вопросов. Если они верят, что на мили впереди, то никогда не оглянутся проверить твои успехи. И если они привыкли отмерять ткань по семь раз, то даже не подумают, что кто-то станет отрезать, не отмеряя вовсе. Но у него есть свободная воля. Он, несомненно, был проблемой в своем собственном ключе. Но что с того? Все люди таковы. Ему по вкусу опасность и высокие ставки. Только умирая он чувствует себя живым. Но, правда, разве не все люди таковы?

***

Мониторы то загораются, то угасают. Над невиданной нигде прежде панелью управления, усеянной рядами не менее загадочных кнопок и ползунков, из них тянется к потолку целая стена. Одни из них больше, другие — меньше. Одни — хаотичные вспышки, другие — молчаливая чернота. Только четыре монитора работают безукоризненно. Самый большой экран, размещенный ровно в центре, показывает простой голубоватый фон и не менее простой текст на несколько тонов темнее. Приветствуя некого пользователя под именем «Модсогнир» он запрашивает подтверждение кода доступа для продолжения неизвестной операции и предоставляет соответствующее поле ввода. Затем, три, казалось бы, совершенно случайно размещенных экрана, содержащих изображения в реальном времени. Изображения лаборатории с заключенным в ней козлорогим, первой условной залы, охватывающей все предназначенные для жителей комнаты, и та самая зала, в которой все они встретились перед началом хаоса. Камера направлена точно на стол, оставшийся неподвижным вопреки теперь царящему в помещении беспорядку, с чучелом вороны. Точно такое же чучело стоит посреди панели управления. Глазеет на визитеров, нарушивших её покой после успехов Кадзухи во взламывании замков, пустыми, мертвыми бусинками глаз. Все четверо из них, заполнивших небольшое помещение, находили её вид почти столько же удручающим и дискомфортным, как и прямую трансляцию с камер, о существовании который даже не подозревали. Почти. В конце концов, взгляды неизбежно вновь и вновь возвращаются к горящим экранам. Аделинда проводит пальцами по части панели, не покрытой клавишами, и замечает вслух про тонкий слой пыли. Комнатой пользовались не слишком давно, но и не раньше, чем неделю перед их появлением в этом мире. Но это не улучшает всеобщего настроения, отягощенного грузом подозрений. Скарамучча не сводит взгляда с пиксельных Зандика и Бай Чжу, силуэты которых различимы сквозь стекло лаборатории. Перед скребующим иссохшими пальцами по стеклу козлорогим они, кажется, что-то живо обсуждают. — Интересно, транслируется ли только картинка, — произносит Кадзуха рядом, озвучивая осевшую не только на его уме мысль. Ведь все они, стоит словам покинуть его уста, посматривают в стороны пары наушников, небрежно брошенных на панели. Черноволосая девушка, назвавшаяся Хеллен, вздыхает. — Мы можем только проверить, не так ли? — распутывая ни к чему не подключенный провод говорит она, — Я довольно неплохо разбираюсь в компьютерах. Пусть это всё дело и выглядит, как из другой эпохи, что-то общее в управлении должно было остаться. Посмотрим, что я смогу сделать. Никто не спорит. Иных опций, помимо проб и ошибок, не имеется, если они хотят получить что-то из новой находки. Потому молча они наблюдают за согнутой спиной и бледным пальцам, нажимающим на клавиши, словно робко наигрывая мелодию. Вскоре Хеллен издает триумфальный звук, и поле ввода, запрашивающее неизвестный им пароль, на главном экране пропадает, отменяя ранее заданную команду. По тому же голубому фону проходится рябь, и рассыпаются символы, торопливо сменяя друг друга. Мелодия, исполняемая Хеллен, становится уверенней. Её руки ускоряются, и за считанный секунды Скарамучча уже не в силах прочитать ни единого слова, составленного мигающими буквами. Они движутся слишком быстро. Очевидно, «неплохо разбираюсь в компьютерах» было грубым преуменьшением. Один из ранее неработающих мониторов загорается режущим глаза ядовито розовым цветом. И девушка наконец возвращается к наушникам, подключая провод в едва заметную выемку под теперь розовым квадратом. Затем они наблюдают как Хеллен надевает наушники. Тут же она болезненно морщится, теряя видимую невооруженным глазом радость от успеха: — Агх, как громко! — продолжая морщить нос, шипит несколько недовольных слов себе под нос, но быстро её внимание возвращается к экрану, на котором среди разъедающего глазные яблоки розового появляются белые символы, которые Скарамучча не может прочитать. Но Хеллен явно в силах расслышать носимое ими значение: — Вороны — это устройства коммуникации! Снаружи есть выжившие, что регулярно вступали в контакт с этой стороной. Процесс, который запускается паролем, с этим не связан. Вороны не подключены к системе, они активируются независимо. — Каким образом? — хмыкает Скарамучча, осторожно тыча пальцем в черное оперение. На ощупь оно ничем не отличается от перьев живой вороны. Чучело, вне всяких сомнений, не поддельное. Одного запаха формалина достаточно, чтобы это понять. Никаких кнопок, переключателей или USB разъемов. — Не знаю, — девушка поджимает губы. В раздумьях проходят молчаливые минуты, пока Хеллен мнет между пальцами кабель от наушников, а Аделинда не брезгует поднять чучело с места и безуспешно вертеть в руках, рассматривая со всех углов. Они ничего не находят. Скарамучча не хочет думать о том, какие условия для «разблокировки» местного телефона может задать мир ужасов. — Возможно, это просто голосовая активация? — предполагает Кадзуха, — Можешь ли ты посмотреть как называется монитор с залой наверху? Я имею ввиду… — Я поняла, — спешит остановить его Хеллен, с энтузиазмом кивая. Она возвращается к основному монитору, выстукивая ритм уже иной мелодии на клавиатуре, — У всех мониторов действительно есть свои названия в файлах, это не сложно. Но они могут быть не совсем такими, как вы ожидаете. Скорее всего это случайный набор из букв и чисел… О! Надо же? Я ошиблась. «Переговорная», так и называется. — Связаться с Переговорной, — тут же произносит Скарамучча на пробу, пялясь на возвращенную обратно ворону. Ворона упрямо и совершенно неизменно пялится в ответ. По-очереди остальные пробуют перефразировать команду, начиная с «активировать контакт» и заканчивая «позвони». Результат остается один. Задумчиво колотя пальцами по собственному предплечью, Скарамучча перебирает варианты молча, пока догадка не находится в дюнах мыслей. Он повторяется: — Мунин, связаться с Переговорной. Чувство самодовольства расползается по телу так же, как невольно ползут вверх уголки губ, с красным цветом, заполнивший вороньи глаза. Ха, так и знал. Из-за содержания подсказки, включающей наводящие имена, они с Кадзухой вместе двинулись в сторону изучения скандинавской мифологии. Две вороны неизбежно наводили на мысли о воронах Одина, Хигуне и Мунине. И Мунин среди них двоих был «помнящим», словно вечные записи на экране. На одном из таких экранов другой ворон, «мыслящий» Хугин, открывает клюв. Хеллен торопится неуклюже выдернуть наушники и поскорей подключить их к монитору, запетлевшему переговорную. Лишь бы ничего не упустить. Однако, практически сразу лицо девушки морщится пуще прежнего. — Ауч, что это было?! — Слушай! — приказывает Скарамучча, и девушка плотно сжимает губы, прислушиваясь. В тишине они наблюдают за тем, как медленно хмурятся её брови. Секунды, кажется, растягиваются на минуты, пока Хеллен не заговаривает снова, пересказывая всё происходящее: — Я слышу разные шумы. Ветер? Нет, дождь. Снаружи идет дождь. Звуков шагов нет, козлорогие не расхаживают по помещению. Но я могу очень смутно расслышать их где-то вдалеке. Не уверена снаружи или в здании, но их точно не так много. Но… Ворон так ничего и не произносил. Мне кажется… Мне кажется, это другая сторона. Кто-нибудь, попробуйте сказать что-то нашему. Кадзуха наклоняется чуть ближе к голове мертвой птицы. — У него не самое приятное дыхание, — произносит он излишне отчетливо. Скарамучча прячет слабый смешок за вздохом, сопутствующим показательному закатыванию глаз. Но Хеллен подпрыгивает на месте, обращая всеобщее внимание: — «У него не самое приятное дыхание», — повторяет она с широкой улыбкой, — Я слышала! Связь действительно работает только в одну сторону, но она работает. Мы можем разделиться на две группы, одна искать снаружи, другая внутри, и, благодаря камерам и наушникам, поддерживать связь друг с другом! Снимая наушники, она счастливо посмеивается. Пусть все они не выражали столь открытую радость, Кадзуха мягко улыбается ей в ответ. Легкое чувство облегчения от выхода из тупика неизбежно. Но длится оно не долго. Мгновением спустя широкая улыбка исчезает с лица Хеллен. Это происходит так быстро и внезапно, что разум его осознает произошедшее только в тот момент, когда голые колени девушки стукаются о пол, и безжизненное тело оседает под тяжестью гравитации. Нечто угловатое и острое, что совсем недавно прошло сквозь кишки её спутника, в одно мгновение вышибло мозги из черепной коробки. Через ухо. Слизистый штырь, берущий начало в правом ухе, вытянулся на добрый десяток сантиметров из левого, вынося за собой всё содержимое головы. Капли крови, расплескавшейся столь резко, попали на панель управления, над которой Хеллен ранее колдовала, на несколько монитор, подаривший ей надежду, и больше не белоснежные наушники. Красными подтеками они безучастно стекали вниз. — Похоже, связь всё же исключительно односторонняя, — сухо произносит Аделинда, вытирая орошенный кровью экран рукавом. Глаза её сосредотачиваются на вороне по ту сторону, — Только одна сторона может слышать, и только одна сторона может слышать. Отсюда можно смотреть, но подслушивать запрещено. К счастью, факт коммуникации это не меняет. Она сказала, что сейчас снаружи немного козлорогих, не будем ждать, пока их станет больше. Ничем больше, ничем меньше. Она не останавливается в своих поисках. Словно перед ней не лежит труп, Аделинда разворачивается на каблуках, и уходит. Как холодно. Скарамучча не в силах удержать своё нутро от растущего отторжения и сравнения женщины с Еленой, к коей не питал теплых чувств. И в то же время он не способен её порицать. Как бы жестоко это не было, она права. Они в той позиции, когда стоит продолжать действовать, что бы не случилось. Ведь остановившись, рискуешь больше не ступить и шагу. Он переводит вопросительный взгляд на Кадзуху, пытаясь передать своё беспокойство немоте. Кровь забрызгала его лицо, не отображающее свою настоящую красоту, а губы побелели от силы, с которой он их сжимает. Но, встречая его взгляд, Кадзуха делает глубокий вдох. Выдох. И качает головой. — Это отвратительно, — признается он негромко, — Когда они улыбаются перед смертью. Всегда это ненавидел, но почему-то мертвецы раз за разом продолжают мне улыбаться. Не знаю хуже ли это или то, когда они кричат в отчаянии. — Крики. Они всегда вызывают мигрень, — хрипло делится Скарамучча в качестве ответа. С теми немногими воспоминаниями из прошлой жизни, что ему возвратились, он может сказать наверняка. Это горько. Чем-то горьким пропитана и слабая улыбка его любимого человека: — Вот как. Полагаю, приятной на вид смерти не сыскать, — хмыкает он слабо, и заверяет честно: — Всё в порядке. Некоторые вещи просто неизбежны. Это не делает их менее печальными или отвратительными, но мы должны двигаться дальше. Ему совершенно не идет ни эта смиренная улыбка, ни жестокая реальность, в которой они живут. Но всё, что Скарамучча может, это стереть кровь с его щеки подушечками пальцев, и оставить на губах беглый поцелуй. Потому что такова правда. Ничего не изменилось. Они могут лишь двигаться дальше, надеясь на лучшее завтра. И пока они способны выбраться, пока они доведут свою миссию до конца, «завтра» того стоит.

***

Путем всеобщих обсуждений они весьма быстро собирают отряд, что отправится наружу. Поскольку им неизбежно придется столкнуться с козлорогими, логичным оказывается предложение Аделинды оставить задачу тем, кто справлялся лучше прочих во время их предыдущего побега. Таким образом они приходят к команде, состоящей из неё самой, Скарамуччи, Кадзухи, Чайльда и Зандика. Казалось бы, варианта совершенней быть не может. Но последний внезапно высказывает желание остаться, ссылаясь на необходимость продолжить исследования, а ворчливый старик, Барнабас, желает отправиться с ними, ссылаясь на нехватку в группе мыслительной силы. И если первое тревожно, то второе оскорбительно. Скарамучча не остается полностью довольным окончательным составом. Наружу выходят пятеро, включая старика, и остаются шестеро, включая их основного подозреваемого и ровно ноль союзников. Коли отряду потребуется вернуться, могут возникнуть проблемы. Но иного выбора не имеется. Они вооружаются фляжками с кислотой и горючим, спичками да инструментами. Складывают в рюкзаки еду, воду да разнообразные необходимости. Словно настоящий боевой отряд из фильма про зомби. Старик ворчит, холодная женщина нетерпеливо постукивает носком ботинка по полу, и простодушный идиот прощается со всеми в индивидуальном порядке. Его любовный интерес только наблюдает за ними безучастно, и Скарамучча вынужден признать себя не лучшим главным героем с не лучшей удачей. После того, как Чайльд с широкой улыбкой треплет Сайю, такой незаметной, что Скарамучча порой забывал о её существовании вовсе, волосы, они наконец заканчивают проводы. И начинают восхождение по кажущейся даже длинней прежнего лестнице в полной темноте. Это долго и утомительно. Но, когда тусклый свет от электронной панели на люке освещает их лица, часть его всё ещё хочет помедлить. Дыхание замирает, в тиши сердцебиение громко и сбивчиво отсчитывает секунды. Словно каждый из них намеренно делает тише собственное существование в напрасных попытках расслышать что-либо из-за плотной стены из неизвестного металла. Момент разбивается, когда кто-то всё же выдыхает. Аделинда отрывает руку от тонкой ступени, вводит команду для открытия люка, и неоднократно подтверждает принятое решение. Первый проблеск натурального света после полной темноты подъема и часов, а быть может и дней, проведенных в бункере, освещенном флуоресцентными панелями, болезненный. Глаза невольно закрываются, но страх упустить из виду приближающуюся тварь вынуждает разлепить их силой. Обзор загораживают непрошенные слезы и цветные пятна, которые Скарамучча торопливо смаргивает. Не найдя потенциальной опасности поблизости, друг за другом они спешат как можно скорее выбраться и захлопнуть за собой люк. Один вдох. Один выдох. Это всё, на что они имеют роскошь остановиться. Потому что выживание в проклятом аппокалипсисе начинается в то же мгновение. Сквозь коридоры они скользят, словно тени. Вжимаясь в углы, выглядывая осторожно, жестом подавая сигнал остальным и торопливо передвигаясь дальше. Переступая через обломки мебели, обходя хрустящие осколки стекла, выжидая, прислушиваясь, в на удивление отлаженном ритме. Весьма удачливо таким образом они минуют несколько комнат да коридоров, сталкиваясь только с одним козлорогим, потерянно снующим среди разбросанных остатков мебели. Аделинда берет лидерство, с готовностью и кристальной точностью метит хрупким бутыльком с кислотой ему меж рогов. От удара тонкое стекло быстро разбивается, а жидкость расплескивается. Медлительный козлорогий взвывает, и большой искривленный рот его перекашивается, когда бесформенное лицо подтеками сползает вниз, словно растаявший на солнце пластилин. Сухие, будто ветви брошенные в костер, руки корчатся в попытках поймать стремительно сползающую кожу. Но от прикосновения безобразные пальцы лишь оголяют неестественно тонкие кости. С режущим, хрипловатым визгом, с шипением едких пузырей и едким запахом жженого мяса, тварь превращается в неподвижную груду на полу. Один за другим они переступают через неё, будто через очередной мусор. У них нет такой роскоши, как время на чувство омерзения. В зале переговоров они активируют ворону, Хигуна, звуком его имени. Голос Моны, отчасти нечеткий и машинный, звучит из клюва, будто из старой рации. Но слова её различимы, и подтверждают отчетливую видимость их группы на экране по ту сторону связи. Чайльд эксперимента ради движениями тела пытается сказать об отсутствии тварей в помещении. Как не странно, это работает безукоризненно. Контакт с бункером не представлял собой проблемы. И, убедившись в этом факте, они тут же поспешили убраться из здания. Переступая через всё ещё неподвижное тело на полу, старик, неизменно шагающий последним, предложил: — Что, если мы воспользуемся возможностью сломать кости? У господина Зандика не было возможности проверить теорию о том, что они не регенерируют так, как другие части. Никто его не поощряет, но и не останавливает. Только Чайльд хмурится, словно силится что-то припомнить. Скарамучча незаметно щипает его в бок. Никому не нужно знать о том, что известно им. Прежде, чем они оставляют его и шагают дальше, Скарамучча видит, как старик Барнабас достает из-за пояса молоток. За спиной вскоре раздается настойчивый хруст. Но так они наконец покидают здание, удачливо покинутое остальными козлорогими. Взгляды изучают пустоту и разруху города, должно быть, донедавна гораздо более технологически развитого, чем их реальность. Это видно в брошенных посреди дороги машинах, что не имеют выхлопных труб или привычной резины на колесах, но оснащены любопытными цветными индикаторами на окнах. Испытывая свою удачу, они отправляются на поиски хотя бы одной, которая окажется незапертой. Старик присоединяется к ним немного позже, и в своих поисках они обретают смелость отойти от своего небоскреба подальше. Так в одном из переулков они срывают джекпот, наткнувшись на странно угловатый и навороченный, но неоспоримо внедорожник с распахнутой передней дверью. Весьма ожидаемо, комплектом к нему идет пара козлорогих. Один из них, скаля зубы, выскакивает прямо на Аделинду из-за небольшого прохода между машиной и горой мусора. Значительно быстрее того, что повстречался им ранее. Только чудом женщина успевает уклониться в сторону, и тварь пролетает мимо, врезаясь в стену. Удар, впрочем, её не слишком тревожит. Не теряя ни мгновения, монстр цепляется иссохшими руками в Чайльда. Зубы клацают всего в нескольких миллиметрах от его живота, тело отброшено назад мощным пинком. Тварь издает недовольный рокот, с упрямством бросаясь обратно. Чайльд отбивается вновь, но в своих неудачах козлорогий становится лишь строптивее. Аделинда отрезает вновь вцепившуюся в юношу руку садовыми ножницами, а Чайльд оставляет на кусках её уровливой плоти несколько дыр кухонным ножом, но твари всё нипочем. Не чувствуя боли или какого-либо эффекта от повреждения, тварь продолжает напирать. И Скарамучча бы рад помочь им дать отпор, если бы не был занят схожей проблемой. Сюрприз, второй козлорогий прятался внутри машины. Стоило им второпях ринуться к открытой дверце, как тот вырвался из своих оков в виде окровавленного и теперь разобранного ремня безопасности, бросаясь на него с открытой пастью. Скарамучча пихает в эту самую пасть молоток. Словно одну массивную шпажку, не позволяющую рту сомкнуться и крови пролиться на острые зубы. Кадзуха, без единого слова, понимает что к чему, и с силой прибивает тварь к корпусу машины, кое-как удерживая собственным весом и удачно подобранной среди мусора металлической трубой скребущиеся о неё в попытках дотянуться до добычи пальцы. Звук почти такой же отвратительный, как и ощущение стекающей на его собственные, дрожащие от усилий, пальцы слюны. Старик прячется за их спинами. И только высшие силы знают насколько Скарамучча близок к тому, чтобы самолично скормить его этим тварям. Но свободная его рука наконец нащупывает колбу в боковом кармане рюкзака. Провернуть следующее движение нелегко, но адреналин толкает тело к черте возможного. Лишь чуть сменив позицию молотка, он чудом успевает выдернуть руку из тут же сомкнувшейся пасти, заменив его колбой с кислотой. Слышится хруст стекла. Тварь дергается, едва не отбрасывая Кадзуху подальше одним лишь движением. Скарамучча отступает назад. И острая челюсть, что маячила перед его глазами всего несколько секунд, ощущаемых долгими минутами, с шипением стекает на грязный бетон. Как и прежде, мясо превращаются в липкую субстанцию, медленно оголяющую белые кости под аккомпанемент из нечеловеческого крика. Как и прежде, зрелище отвратительное. Но представляющая угрозу тварь валится с ног, неподвижная и поверженная. Кадзуха отпускает трубу, и та со звоном падает на землю следом. Тяжело дыша, они обмениваются взглядами. Разделяют безмолвный момент победы, разбавленной беспокойством. Неизвестное количество ударов ножом в шею спустя, Чайльд умудряется отрубить второй твари голову. Они с Аделиндой, покрытые потом и кровью, стоят над другим трупом совсем рядом. Такие же пыхтящие и неразговорчивые. Только Барнабас подает голос: — Браво! Мы не ошиблись, выбрав вас в качестве основной силы, — говорит он, и Скарамучча не чувствует ничего, кроме презрения, — Кажется, вся наша операция действительно не составит проблемы. Давайте поторопимся дальше. Скарамучча искренне хочет скрутить его охамевшую шею. И знает, что в этом желании не одинок. Но Аделинда, выглядящая настолько же раздраженной, берет себя в руки. Делает глубокий вдох, выдыхает, и обводит всю их небольшую компанию взглядом. — Он прав. Нам не стоит терять времени. Так они оказываются на забитых дорогах запустелого города. Аделинда за рулем, старик на переднем сидении рядом с ней, якобы выступая в роли навигатора и технологического эксперта (женщина разбирается в принципах работы навороченной машины самостоятельно, пока он бубнит что-то о кнопках и сенсорах), и они втроем с Кадзухой да Чайльдом на задних сиденьях. Команда по выслеживанию козлорогих. Или, вернее, выглядыванию в окна и следованию за ними на безопасной дистанции. Не слишком весело и совершенно не увлекательно. Едва ли настолько же кинематографично, как в фильмах про конец света, где герои мчатся по пустующему городу в закатных лучах. Когда их небо окрашивается красным, словно истекая кровью, им приходится оставить самую медленную погоню в пользу поиска места для ночлега. Даже если могут не опасаться привлечь внимание зомби звуком работающего двигателя и скрипящих шин, раз козлорогие не ориентируются на звук, оставаться в машине на ночь остается не лучшим вариантом. Пространства для любого маневра в случае опасности маловато будет, а об относительно нормальном сне, что даст критически необходимую энергию, можно и не мечтать. К тому же, если собственная теория Скарамуччи о том, как на самом деле ориентируются в пространстве их твари, верна, то оставаться тесно собранными вместе на одном месте будет наибольшей ошибкой. Из тех немногих воспоминаний о прошлой жизни, что к нему возвратились, можно было извлечь не так уж мало полезного. Будучи тварью, он, разумеется, знал, как некоторые вещи для них работают. Одной из таких вещей была проклятая энергия. Игрокам известно, что она привлекает тварей, но взаправду дело обстояло несколько сложнее. Ведь основным источником проклятой энергии всегда была сама тварь. Места, где она обитала, и предметы, с ней связанные, пропитывались ею как последствие. Разумеется, она знала их расположение да количество, словно человек знал собственную ладонь. Когда что-то внезапно менялось, это привлекало внимание. И, о, оно менялось. Единственными чужеродными твари источниками проклятой энергии были Двери, Ключ и следы, что оставляли на живых выполненные условия смерти. В любом другом мире чистое количество артефактов, что разят проклятой энергией, в их группе на постоянном ношении было бы сродни самоубийству. В этом же, где тварей бесчисленное множество, постоянно то увеличивающееся то уменьшающееся, они терялись, словно листья на ветвях гигантского дерева. Козлорогие не могли ориентироваться на проклятую энергию, как любая другая задверная тварь. Иначе это превратилось бы в бесцельное пожирание собственного вида. Вместо этого они должны были отталкиваться от противоположного. В своей охоте на людей, вероятнее всего, они преследовали энергию, обладать которой могли лишь живые. Он не мог припомнить ни вида её, ни запаха, но жар её всегда разливался по человеческим венами. Одна ярче и сильнее другой, иногда она ещё тлела в последних каплях пролитой крови. Он помнил жажду этого тепла, способного на короткий миг заглушить зияющую пустоту. И, инстинктивно, он уже знал, что разгадал существ, именуемых «козлоподобными» или «козлорогими» или даже «Тангниостр и Тангриснир». Скарамучча не может произнести ничего из этого вслух. Но, избавившись от спутников, их группа окажется в безопасности. Насколько оная была возможна. Они останавливаются у отеля. Весьма приземистого по сравнению с остальными высотками в этой части города, но явно не из дешевого сегмента. Здание напичкано неведомыми технологиями. Сквозь полупрозрачные двери он способен разглядеть голограммы на стенах и, кажется, парящую в воздухе стойку администратора. Помещение не тронуто разрухой и хаосом. Ни один козлорогий, вне сомнений, не пробрался внутрь после произошедшей катастрофы. Виной тому то самое стекло, на пробитие которого потребуется танк, и те самые технологии. Одной из которых являются датчики, открывающие двери лишь для живых существ, коими твари не считаются. Догадываются о их существовании они из простого наблюдения. Перед дверьми лежит мертвая собака. В ожидании хозяина она свернулась в клубок, и умерла от голода. Кости виднеются через обвисшую кожу и поблекшую шерсть. Мухи кружат над пустыми глазами. Но ни одного козлорогого на горизонте. Скарамучче приходится прикусить губу, чтобы сдержать улыбку. Это не окрасит его в лучшем свете, когда даже женщина, невозмутимая словно кремень, отворачивается с рваным вздохом. Они даже не представляют насколько далеко в тот момент зашли его догадки. Козлорогих, что казались ведомыми одним лишь голодом, интересовали не живые существа и даже не пища. Только люди. Иными словами, слепым голодом это вовсе не являлось. Примитивные твари без собственного сознания всецело повиновались одной простой цели, заложенной в них кем- или чем-либо. Поглотить человечество. Или что-то вроде того. Они следовали простым инстинктам, бездумно бросаясь на окрашивающую их цели жизненную энергию. Потому и метки, оставленные выполнением смертельных условий, не имели для них значения. Само бытие человеком являло собой условие для активации статуса добычи. Значит, это было правилом, вписанным в сам мир. Частью истории. Значит, это было связано с их задачей. С ключом. Значит, существовало и нечто, уравновешивающее столь, казалось бы, запрограммированные против игроков обстоятельства. Способ иметь с ними дело. Или, быть может, даже способ выжить после обращения. Значит, их зомби были гораздо проще, как казались. И значит… Он был совершенно прав. Чайльд предпринимает попытку передвинуть несчастное животное, и тонкая прямоугольная панель над входом коротко мигает зеленым цветом, засекая его в достаточно близком радиусе. Стеклянные двери раздвигаются в стороны. Так они и узнают, что система безопасности отеля способна различить живых от мертвых, или из мертвых возвратившихся. И собака остается на своем месте, нетронутая, почивая и дальше в бесплодном ожидании. Они переступают через её тело, как и через тело твари несколькими часами прежде. Кадзуха, заметив его небольшую реакцию ранее, вопросительно приподнимает бровь. Одними губами Скарамучча произносит: «Позже». И двери, весьма разумно, закрываются за ними следом. Лобби встречает их чистотой, минимализмом и механическим голосом из-за ресепшена. За простой белой стойкой, что действительно витает на расстоянии где-то в метр с лишним над полом, находится такая же белая сфера со светящейся синим сердцевиной, от которой расходятся тончайшими линиями закодированных посланий схемы. Вокруг сферы медленно оборачивается голографическое кольцо. В каком-то смысле она похожа на крохотную планету. «Добро пожаловать в отель Девяти Миров. Чем мы можем быть полезны?», — произносит сфера. Вращающееся вокруг неё кольцо замирает, словно машина всецело фокусирует свое внимание на посетителях. С разной степенью заинтересованности и опасения на лицах их группа подходит ближе. Чайльд упирается локтями о парящую стойку, и с интересом разглядывает неведомое чудо технологий. Что стойка, что сфера остаются неподвижными. — Да, в общем, не найдется ли у вас свободных номеров? — спрашивает он. «Разумеется. В отеле Девяти Миров достаточно места для более девяти миллионов живых организмов», — произносит механический голос, и голубая голограмма вновь начинает вращаться, — «Какой из Миров вас интересует?» — Мы ещё не определились, — перенимает слово Кадзуха, вежливо улыбаясь сфере скорее по привычке, чем из искренней веры, что она способна распознать разницу в настрое посетителей, — Не могли бы мы узнать больше о доступных для нас Миров? Сфера издает короткий звук, что можно расценивать в качестве позитивной реакции, и на голограмме начинают мелькать символы. «Разумеется», — вновь произносит она. Голограмма делает три быстрых оборота вокруг её оси прежде, чем вновь замереть, и символы успокаиваются вместе с ней. Механический голос тем временем продолжает: «На данный момент доступ для посетителей типа «стандарт» открыт к трем уровням. Свартальвхейм на данный момент насчитывает одного активного жильца и двух жильцов нестабильной активности, является предпочтительным для исследователей и жильцов с особыми энергетическими нуждами. Мидгард на данный момент насчитывает двадцать три жильца нестабильной активности, является стандартным для гостей, проживающих на уровне нашего текущего местонахождения. Ётунхейм на данный момент насчитывает ноль жильцов, одну бронь, является предпочтительным для гостей, кратковременно посещающих текущий уровень. Пожалуйста, сообщите, когда будете уверены в своем решении». — Спасибо, — кивает Кадзуха машине, а затем обращается уже к группе, — Что скажете? — А что тут говорить, в скандинавской мифологии мир людей же Мидгард, разве нет? Да и жильцов на этаже больше всего. Очевидно, нам туда, — пожимает плечами Чайльд, наконец убрав локти со стойки. — «Нестабильной активности» тебя нисколько не настораживает? — спешит поспорить Скарамучча, — Это явно гости, что превратились в козлорогих после заселения. — Имеет смысл, — старик задумчиво потирает свою уродливую козлиную бородку, — И, признаться, мне любопытно почему Ётунхейм входит в число доступных, но на нём никто не остановился. Может ли бронь принадлежать важному персонажу? — Возможно, — пожимает он плечами, — Но всё ещё не то. Если мы ищем шанса встретить кого живого и получить информацию, то путь только один. — Свартальвхейм, не так ли? — спрашивает Аделинда, и Скарамучча кивает. Только этот этаж, он же «Мир», начислял хотя бы одного «активного жильца». Чайльд хлопает в ладоши: — Ну, тогда решено! Хэй, мисс-мистер-персона-ресепшен, нам пять номеров в Свартахэйме… в смысле Свартавхейме… Свартальвхейме! «Разумеется», — послушно откликается сфера, не имея никакой реакции на странное обращение или перекрученное название. Голубой пояс вокруг неё делает несколько быстрых оборотов, и машина издает негромкий звук, напоминающий приходящее уведомление. «Процесс регистрации. Пожалуйста, укажите метод оплаты», — звучит далее, и пятеро людей совершенно глупо поглядывают друг на друга. Никто не брал За Дверь денег. — А-ам… А можно записать на счет? «Разумеется. Пожалуйста, укажите имя записи». — Чайльд, — обезоруживающе улыбается оный, но машина весьма равнодушна: «В базе не найдено. Пожалуйста, укажите имя записи». — Иван? «В базе не найдено. Пожалуйста, укажите имя записи». — Лунтик? Скарамучча наступает ему на ногу. Чайльд, ожидаемо, ойкает. И сфера, ожидаемо, повторяет одну и ту же фразу. — Двалин? — предлагает Аделинда прежде, чем Тарталья успевает произнести очередную бредовую опцию. Ответ наконец-то меняется: «Регистрация невозможна. Гость не соответствует условиям записи», — произносит робот. И это уже интересно. Было ли это из-за того, что Двалин уже превратился в козлорогого, или из-за того, что он был связан с бункером? — Может быть, Модсогнир? — спрашивает Кадзуха. Скарамучча почти впечатлен тем, как быстро он припомнил имя, увиденное только один раз на экране в командном пункте. Но не то чтобы его парень впервые блистал своей выборочной памятью по отношению к некогда прочитанному. Не значит, что остальные впечатлены быть не должны, когда из сферы вновь раздается позитивная трель. «Пользователь найден. Регистрация успешна. Пять номеров в Свартальвхейме на имя господина Модсонгира. Благодарим за решение остановиться в отеле Девяти Миров. Пожалуйста, пройдите к лифту по правую сторону от стойки регистрации, и следуйте дальнейшим инструкциям». Выходит, первый вариант. Чайльд пожимает плечами: — Я был близок. Ещё бы несколько попыток, и точно бы угадал, — говорит он заверительно, и Скарамучче приходится закатить глаза. — Ага. Продолжай себе это говорить, и может оно станет правдой. Лифт, напоминающий большую капсулу, вызывать не приходится. Двери открываются самостоятельно, стоит им подойти, и новая голограмма приветствует их внутри. Высокий блондинистый хвост и белозубая улыбка на самом стандартном лице, о котором можно подумать. В синем форменном комбинезоне с эмблемой, изображающей серебряное дерево, их так представившийся ассистент выглядит настолько же искусственно сгенерированной, насколько несомненно и является. Она зачитывает им инструкции по использованию лифта, системе личных номеров (поскольку они были зарегистрированы на одно и то же имя все входные панели будут его высвечивать, но номер фиксируется за первым прикосновением к ней, и после этого дверь сумеет открыть и закрыть только фиксированный владелец), и демонстрирует карту этажа. Инструктаж занимает ровно столько времени, сколько требуется лифту на спуск (очевидно, извне здание едва ли имело больше одного этажа, они все уходили вниз). Механический голос уведомляет их о прибытии, и голограмма растворяется с открытием дверей. Коридор на вид совершенно обычен. Мягкий ковер, несколько вазонов, несколько картин на стенах, кулер. Всё, что ожидаешь увидеть в коридоре отеля. Единственной вещью, кричащей о технологичной навороченности временого пристанища, являются уже упомянутые двери. На прочных кусках металла нет ни глазков, ни ручек, ни замков. Даже характерные номерки отсутствуют. Только небольшие прямоугольные экраны вмонтированы в стену рядом с дверью. Большинство из них тусклые, и ничего любопытному глазу не говорят, но несколько отличаются. Две панели на этаже светятся красным цветом, провозглашая с экранов, что «Комната используется. Заблокирована системой администрирования». Одна окрашена темно-синим и пять — голубым, все с именами владельцев на дисплее. Нетрудно догадаться, пять ясно-голубых экранов все, как один, говорят «Модсогнир». Чайльд, по уже установившемуся обычаю, первым выдвигаясь на встречу новой находке. Он легко постукивает пальцем по ближайшему голубому экрану, и тот тускнеет, превращаясь в темно-синий. Чайльд прикасается к маленькой панели ещё раз и панель побольше, представляющая собой дверь, отъезжает в сторону, открывая теперь принадлежащую ему комнату. Чайльд без каких-либо сомнений заходит внутрь. И, судя по всему, нажимает на идентичную панель внутри, потому что дверь закрывается. Затем снова открывается. Затем снова закрывается. Затем снова открывается.Чайльд сверкает, как новая копейка. Группа единогласно решает оставить его собственным девайсам, расходясь, чтобы заклеймить собственные комнаты. Скарамучча намеренно дожидается момента, когда Аделинда и Барнабас исчезнут в новых номерах, чтобы нажать на голубой экран. Тот темнеет, и дверь открывается. Скарамучча нажимает ещё раз, и дверь закрывается. Сам он следует за Кадзухой в соседний. И, стоит признать, это удобно. Номер достаточно просторный, неяркий голубой цвет, которым он освещен, достаточно уютный, а отсутствие окон и прочность двери ощущаются достаточно безопасно. Он может присесть на кровать, и наконец-то выдохнуть, сбрасывая нейтральную маску с лица. Кадзуха садится рядом, и больше не ограниченный безмолвным общением, с выбравшейся наружу собранностью спрашивает: — Так что ты заметил? Скарамучча качает головой, позволяя себе не прятать усмешку: — Не «заметил», а «убедился», — довольно тянет он, — Думаю, я знаю, что из себя представляют эти козлорогие, и как с ними иметь дело. Кадзуха внимательно выслушивает все его догадки, кивает вдумчиво, когда он объясняет мыслительный процесс, и соглашается с тем, что им следует отделиться от группы в ближайшем будущем. Дать Руке прогуляться. — Но есть кое-что, что меня беспокоит, — говорит он вскоре, и Скарамучча вопросительно склоняет голову набок, побуждая продолжать: — Асфальт был совершенно сухим. Это определённо не то продолжение, которого он ожидал. Но Кадзуха смотрит на него своими невозможно красными глазами совершенно серьезно. Словно только что сказанное замечание должно было открыть ему глаза на правду мира. Оно, очевидно, этого не сделало. В отсутствии реакции, его парень качает головой, объясняя: — Когда мы были в командном пункте Хеллен сказала, что снаружи идет дождь. Учитывая, что в зале, где находилась вторая ворона, нигде и близко нет окон, он должен был быть сильным, чтобы она смогла что-то расслышать. Но, когда мы вышли, на улице не было ни дождя, ни луж, ничего. Асфальт был совершенно сухим. О. Так вот в чем дело. Он даже не обратил внимания на что-то, казалось бы, столь неважное, как бубнеж Хеллен о шумах. Он едва не спрашивает, впечатленно, вслух как Кадзуха постоянно запоминает нужные мелочи, но сознательная часть останавливает. Потому что он может догадаться каким будет ответ. Может увидеть, как Кадзуха отведет взгляд и улыбнется своей маленькой, горькой улыбкой. И признается, что нужные детали попросту единственные, о которых он говорит. Потому что, зная его, ответом, вероятно, будет: «Разве запомнить последние умерших не наименьшее, что я могу для них сделать?» Невыносимо сентиментально. Печально и горько. Но всяко лучше, чем угнетающее чувство вины, горами обрастающее чужие плечи. И, проклятие, любовь действительно страшная вещь. Раз уж его собственная первая реакция являет собой подобные размышления, а не тревожный ворох мыслей со всеми возможными предположениями о том как именно всё было «не так». Кто бы мог подумать. Скарамучча вздыхает, переходя ко второй реакции. Вдумчивому расчету: — Звуком, который она слышала, было что-то ещё. — Именно. Чем бы оно не оказалось, и что бы не значило, ситуация точно не так проста. Короткое молчание прерывается быстрее, чем успевает осесть. Знакомый механический голос так называемой «ассистентки» раздается со стороны двери: «Гость, зарегистрированный как «Модсогнир Один», запрашивает вход. Желаете активировать меры безопасности?» — Не надо. Скарамучча строит гримасу, с недовольством поднимаясь на ноги. Неспешно шагая, он причитает про себя. И матерится вслух, когда дверь никак не реагирует на его прикосновение к панели рядом. — Это моя комната, — посмеивается Кадзуха рядом, и Скарамучча пихает его локтем в бок. — Я помню, — шипит он, едва ли угрожающе. Но с готовностью хмурится, когда наконец видит рыжую голову на пороге: — Чайльд, какого хуя тебе надо?! Чайльд, на лице которого откуда-то взялся синяк, улыбается во все зубы. — Смотрите, что нашел! — провозглашает он гордо, и Скарамучча замечает человеческую фигуру рядом с ним. Так незамысловато происходит важнейшая встреча всего их путешествия. Первой вещью, которую они слышат от мужчины, низкорослого и облаченного в черный плащ да некое защитное обмундирование с ног до головы, становится: «Чертов Модсогнир, чтоб его». Голос его звучит несколько неразборчиво из-за чего-то, напоминающего противогаз, и в хриплой смазанности этой, наверняка скрылось несколько слов покрепче. За ней следует, сопровождаемая сощуренными глазами, единственной видимой частью его лица, «Не думал, что тут будет ещё столько выживших». И Скарамучча знает, что грядут ураган, когда замечает в этих глазах безумный блеск. Быть может, это его собственное отражение. Мужчина называется Дурином. До апокалипсиса он работал над множеством вещей, что стали для человечества прорывом. Однажды довелось ему сотрудничать и с Двалином, которого подлец Модсогнир подсобил на работу над проклятым «кораблем человечества», Скидбландиром. Только уверен он, что это было ложью. Что Модсогнир не только знал, что грядущей катастрофе, но и приложил руку к её сотворению. Между ними, конструкторами современной науки, не было знания абсолютней того, что чем размытей проект звучит, тем больше костей погребено под его тайнами. И найти информацию по существу о хоть одном из последних проектов Модсогнира было невыполнимой задачей даже для него. Дурин проводит всю их группу в доступное только за специальным пропуском помещение на этаже Свартальвхейм. Оно же, вероятно, и причина рекомендации его для ученых. Внутри оно заполнено тем, что он может назвать только «компьютерами», не в силах вообразить истинную суть прежде невиданных машин. На экранах, физических и виртуальных, стеной из голограмм заполняющим воздух, маячат нечитаемые символы, схемы и тянущийся новеллами код. Кажется, будто в этой небольшой комнате данные способны дышать. И Дурин расхаживает по ней, словно по дому родному. Мужчина в несуразном черном одеянии подключает что-то, напоминающее флешку, к одному из компьютеров, и что-то набирает на плоской, цифровой клавиатуре, что не издает ни звука. Он демонстрирует длинный список ничего им не говорящих аббревиатур на гигантском экране, образующем одну из стен, только чтобы доказать свою всецелую объективность и правоту. Потому что с самого первого дня, как Ад разверзся на Земле, он не только боролся с козлорогими. День изо дня он в одиночку пытался добраться до правды. Извне, изнутри. Но поиски не были успешны, и взломать ничего не удалось. Всё, что у него имелось, это умение выживать и скудный список засекреченных проектов. Они же и питают его уверенность. Чем дольше Скарамучча смотрит на этот список, тем меньше слова в нем напоминают обычные аббревиатуры. В глазах его они постепенно начинают складываться в имена. И, когда Дурин долистывает в самый конец, глаза его казалось бы, теряют способность моргать. Они могут только перечитывать раз за разом гигантские буквы. В ушах словно раздается гром.

“О.Д.И.Н.”

“Л.О.К.И.”

“Ф.Р.Э.Я.”

“Т.О.Р.”

— Эй, — голос его звучит хрипло, — А как эти расшифровываются? Дурин бросает косой взгляд на экран, и хмыкает едко. Слова его звучат также, как мог бы ощущаться на коже яд: — Этот-то? Омологационный Драйвер Исследования Нанотехнологий. Источник наших бед, помяните моё слово. Готов руку на отсечение дать, во время экспериментов что-то пошло не так. Человечество заигралось и было наказано. — Ага, ясно, что насчет остальных? — торопит его Скарамучча, и мужчина недовольно щелкает языком. — Не уверен точно. Но «Л.О.К.И.» — из области искусственного интеллекта, «Ф.Р.Э.Я.» — уже больше к механике. — И «Т.О.Р.»?! — Не знаю, — признается Дурин, — На этот нет совсем ничего. Ни крошки. Будто все защитные системы мира сплотились, чтобы не позволить никому и предположения о том чем оно может являться. Скарамучча чувствует твердую руку на своей, сжатую в том же предвкушении. Он кусает губы, но в этот раз подавить усмешку, кривую и дикую, не удается. — Думаю, у нас найдется парочка догадок о его местоположении. Тангниостр и Тангриснир потеряли колесницу. Тангниостр и Тангриснир, козлы, тянущие колесницу Тора, убиты, съедены и воскрешены своим хозяином из костей каждый день. В этом мире они приняли форму козлорогих. И козлорогие, охотящиеся на людей, словно по команде, собираются в центре города раз в неделю. Что-то ищут. Ответ находился ближе, чем казалось. Всё, что им нужно было сделать, это вернуть Т.О.Р.у его потерянную «колесницу». Чем бы она не оказалась.

***

Кофейная гуща собирается на дне стакана фигурами и тайнами будущего. Нераскрытыми, манящими и значительно лучшими на вид, чем на вкус. Мона не умеет гадать на кофейной гуще. Но может обвинительно на неё смотреть после нежелательно попадания в горло. И если кто-то желает счесть второе за первое, закатывая глаза и строя брезгливую гримасу, то кто она такая, чтобы исправлять их заблуждения? Это всегда казалось ей занятной вещью, как скептично и упрямо высокомерно люди, застрявшие в другом мире с призраками ради продолжения собственной жизни с помощью волшебных Дверей, относились к эзотерике. Правда, смешно, насколько непробиваемым могло быть отрицание. Она выбрасывает картонный стакан, недавно наполненный пародией на кофе, в недавно отысканный ими мусорный отсек, являющий собой закрытую металлической панелью неведомо куда идущую большую трубу. Встряхивает руки, и вытягивает из поясной сумки карту. Новый день, новые дела, новая страница в старом бункере. По крайней мере, так решают её глупые и беспочвенные попытки получить какой-либо результат играми и верованиями. Мона щелкает языком. Будто она оказалось тут случайно. Четверка кубков. Люди продолжают наматывать круги, словно отбытие другой группы должно разблокировать ранее недоступное откровение. Пытаются выбраться из рутины так, словно не будет другой возможности. Но заканчивают только тем, что изматывают себя. Раз за разом, сжигают себя, словно хворост, в середине знойного лета. Они не находят ничего нового ни в комнате с мониторами, ни в душевых, ни в теплице, ни на складе, ни в комнате с мониторами, ни у лаборатории, где два доктора поочередно сменяют друг друга для индивидуальных исследований во избежание нового спора. Мона проводит время самым скучным и однообразным образом из всех возможных. Перебирая складскую канцелярию. Затем складскую провизию. И, в конце концов, кухонную утварь. Спустя неизвестное никому, кроме мира, время Кирара, бледная и взволнованная, прибегает за ней. Мона бегло пробегается взглядом по отброшенным в сторону использованным кистям, стучит легко пальцами по пустым банкам из-под лимонного сока, и прячет миниатюрную горелку в поясную сумку. Только тогда, удовлетворенно, следует за девушкой, торопливо пересказывающей немногочисленные события. Сайю умирает в теплице. Кровь её орошает грядки, а тело, словно сломанное пугало, валяется рядом. Знакомые странные штыри пронзают всё её маленькое тельце, начинаясь где-то внутри левой стопы и выходя из правой ноздри. Прискорбно. Бедняжка, определенно, заслуживала лучшей судьбы. Быть может, вечный сон приветливей с той стороны. Зандик предлагает сбросить тело в трубу для отходов. Флора, став на цыпочки, дает ему пощечину. Злые слезы стекают по её практически зеленому лицу. Мона отводит взгляд. Никто не горит желанием собирать тела, словно ненужную мебель, в одной из пустующих комнат. Рано или поздно либо место закончится, либо запах начнет пробираться к соседям. Но произносить этого в защиту мужчины никто не собирается. Это базовая гуманность. Маг. На нагретой стене, ожидаемо, проступает текст. Впоследствии её инициативы, горелками да утюгами вооружаются все. Спешат проверить на присутствие невидимых чернил каждый уголок. И потому совершенно равнодушны к иной озвученной идее. Дежурить у мониторов на случай, если вторая группа выйдет на связь, ей доверяют без малейших проблем. На мониторах не появляется ничего интересного, но обустраивается Мона вполне удобно. Собрав себе один из стульев со склада, наложив на него подушек (со склада) налив в термос (опять, со склада) менее паршивого кофе (да, опять) и прихватив с собой закусок (слава скучной инвентаризации?). Они раскрывают условия смерти. Невидимыми чернилами из лимонного сока на стенах в основном коридоре были написаны правила. Общие, как «не мусорить», и более конкретные, как «не снимать шланг в теплице» или «не занимать душ на более, чем тридцать минут». Все умершие нарушили одно из этих правил. Сайю «потоптала рассаду», Хеллен «была слишком жадной, и услышала голос извне», а туалетный мужчина, вероятнее всего, пострадал из-за непреднамеренного «акта вандализма». После повторных осмотров туалетов они заметили, что одна из плиток на полу была надщербленной. Звучит несколько абсурдно. Но следовать этим правилам оказывается вовсе не тяжело, когда они становятся известны. Больше никто не умирает. Бай Чжу делится с ней подозрением относительно природы штырей и почему они пробивали тело насквозь. Мужчина считает, что это вирус. Все они технически уже были им заражены, но выполнение условия смерти переводило его в активную стадию. Орудие смерти изначально находилось внутри тела, и лишь расширялось за его пределы. Он сетует, что не может провести стоящие исследования, из-за того, что всё оборудование заперто в лаборатории с козлорогим. Ни убедиться в своих теориях, ни попытаться отыскать так называемое лекарство он не может. Бай Чжу чувствует себя бессильным. Даже в исследовании козерога, кажется, будто Зандик играется с его головой. Мона советует ему придержать эти догадки и дальнейшие открытия при себе ради достижения успеха и избежания паники. А ещё поискать альтернативу на складе. Рыцарь пентаклей. Замок в двери, которую они не могли открыть, имеет затвор, сделанный под ампулу, а не ключ. Если верить наблюдениям Кирары и Бай Чжу, по крайней мере. Последний считает, что сумеет её отпереть, если воссоздаст верную формулу. Он продолжает исследования в тайне. Раз за разом, провал за провалом. Мона не уверена, какую формулу ищет врач. Вирус, которым заражены они? Тот, от которого предполагаемо страдает тварь? Быть может, лекарство. Каким бы ни был ответ, она подначивает его продолжать. Продолжать пытаться. Тем временем Мона продолжает тасовать колоду. Колесница. Чайльд выходит на связь. Семерка мечей. Мона не столь хороша в обращении с техникой, как её почившая предшественница. В реальной жизни она пользуется одними только устаревшими моделями из-за того, насколько дешевле те продаются. Но даже так, отыскать своего рода «не закрытую вкладку» не составляет особого труда. Она подтверждает, что проект, запрашивающий пароль для продолжения, значится в системе как «Т.О.Р.». Или как одно из его ответвлений. Она сообщает об этом группе снаружи, а затем врет собственной. Говорит, что другие игроки выходили на связь. Что у них есть значительный прогресс. И что ключ находится в центре города. Повешенный. Время тянется бесконечной чередой. Создается ощущение, будто они заточены в этих стенах если не годы, то месяцы. И, кто знает, последнее вполне могло быть правдой. Она не пыталась вести отсчет. Просто оставалась терпеливой. Флора называет её лентяйкой, поедающей их запасы. Замечание напоминает ей о некогда оставленной старухе. Она оскорблена. Потому Мона предсказывает ей нулевые шансы выбраться из-под земных недр. После оскорблена уже Флора. И, наконец, Мир. Она прячет улыбку в русых волосах, склоняясь к уху своей сообщницы. Карты раскладываются по местам.

***

— Как думаешь, если бы на Земле начался настоящий зомби-апокалипсис, кто из Кипариса бы точно выжил? — О, точно Сара, никаких сомнений! Они ведут обыденный разговор. Это рутинная прогулка. Посмеявшись, соприкасаются губами. Затем мир содрогается.