don't leave me here

«Пророчество» Циреи сбылось: Нетейам начал демонстративно избегать Аонунга. Салли смотрел на него с отвращением, но, надо признать, целиком притворным, ведь чувства с каждым днём только и делали, что росли. Аонунг же, каждый раз ловя на себе его презрительный взгляд, испытывал мучительную боль, не желающую покидать его ни на минуту. Он молил Эйву, чтобы Нетейам хотя бы дразнил его, дрался с ним, затевал громкие ссоры — только бы замечал. Этот холод, пронизывающий до самых костей посреди вечного лета Пандоры, был для него губительным. Он оступился один раз — чтобы не ставить под угрозу репутацию — и вот ответ. С другой стороны, Нетейаму поддельная отчуждённость давалась с огромным трудом. Намеренное игнорирование того, кого хочется никогда не выпускать из объятий, отзывается лишь щемящей болью в сердце. И так тяжело не говорить с ним ни слова, даже не прикасаться — разве что нечаянно. Как результат, Нетейам стал молчать намного больше, чем обычно. В кругу семьи, в компании друзей, в клане: везде. Ситуация становилась всё более напряжённой: Аонунг стал слишком задумчив, даже мог дать волю слезам, когда никого не было рядом(как и Нетейам, на самом деле, но он бы никогда в этом не признался). Застав брата в один из таких моментов, Цирея ощутила немыслимую тяжесть в груди. Тот вздрогнул, услышав тихие шаги за спиной, и тотчас попытался привести сбитое тревогой дыхание в порядок. Немного охрипшим голосом он произнёс: — Цирея, сейчас не лучшее время, правда. — Мне оставить тебя до тех пор, пока ты не выплачешь глаза? Тот, повернув голову в сторону сестры, искоса взглянул на неё. — С чего ты взяла, что я плачу? — Во-первых, у тебя глаза красные. Во-вторых, я не так глупа, чтобы не понимать, каково тебе сейчас. — К чёрту всё. Ты была права — он даже не смотрит в мою сторону, а если всё же иногда смотрит, то с такой ненавистью… — Это вовсе не ненависть — лишь горечь и обида. Только представь, что бы было, поступи он так с тобой. — Я бы посчитал, что для него имеет значение только репутация в клане, что я для него всего лишь временная утеха… Цирея переменилась в лице: оно обрело более суровое, но в то же время обеспокоенное выражение. — Ты же так не думаешь насчёт него? — Эйва, нет! По-твоему, я бы сейчас так страдал? Выдержав небольшую паузу, Аонунг продолжил, глядя сестре в глаза: — Мне кажется, что я по-настоящему влюбился в этого придурка. — Правда? А мы и не поняли сразу. — Цирея, прошу тебя, не язви. И так тошно. — Ты совсем дурак, Аонунг? Ты же совершенно ничего не делаешь! Прояви инициативу сам, в конце концов. Даже его уязвлённое самолюбие не помешает ему принять тебя в свои объятия. Легонько ударив брата в плечо, Цирея удалилась, искренне надеясь на то, что тот выберет в итоге своё счастье, невзирая на все предрассудки. Нетейам не испытывал никакого облегчения, оказывая давление на чувства Аонунга. Всё, что ему было нужно — держать лицо. Надо признать, выходило это у него весьма недурно, но к тому же вызывало много вопросов у тех, кто не был в курсе дел. Все молча переглядывались, словно спрашивая: «Что это с ними?» Ответов, конечно же, ни у кого не было. За исключением Ло’ака и Циреи, которые вынуждены были делать вид, что тоже ничего не знают. Однако в голову Кири всё же закралась близкая к правде идея. Понимая, что ей никто ничего дельного не скажет, она лишь наблюдала, понемногу добираясь до истины, хоть и никак не заявляла об этом. Если бы можно было дать какое-то имя череде этих событий, то она бы называлась «эпоха молчаливых решений». Как будто никому из них двоих не нужны были слова, чтобы что-то донести друг до друга. Трепет сердец и полные всевозможных чувств взгляды говорили всё за них. И насколько эта тишина была блаженна, настолько она была и невыносима.