Grimoire

𖤐

Азирафаэль Фэлл закрыл дверь книжного магазина и направился вдоль по Бродвик-стрит, вдыхая немного прохладный утренний воздух и минуя постепенно выходящих на улицу прохожих. Час был достаточно ранний, особенно для утра воскресения, так что навстречу ему попадались либо счастливые владельцы четвероногих друзей, вынужденные вставать в 6 утра даже если начнется апокалипсис, либо те, чье веселье, начавшееся так стремительно минувшим вечером с пары шотов в одном из многочисленных местных баров, теперь заметно ощутимой головной болью подгоняло их поскорее оказаться в объятиях своей кровати. Азирафаэль, откровенно говоря, не считал себя относящимся к той категории людей, которые любят вставать так рано в выходные дни, и тем более не был ни владельцем собаки, ни завсегдатаем в барах, однако подобные прогулки стали его привычкой – вернее, способом справляться с мыслями вот уже почти год. Следуя совету знакомого, он каждое утро отрывался от рутины, надевал теплый свитер и брюки кремово-белых оттенков, а порой, как сейчас, еще и пальто, и выходил в прохладное Лондонское утро без особой цели. Поначалу ему казалось, что это пустая трата времени, особенно в будние дни, когда в магазин любили заглядывать студенты до утренних занятий – с полузакрытыми от недосыпа глазами, но искренним энтузиазмом юности – однако со временем Фэлл понял, что такие вылазки действительно приносят ему удовольствие, даже если приходится жертвовать лишним часом сна. Особенно если уже были открыты его любимые пекарни, и он мог скрасить прогулку великим хлебобулочным изобретением французов или иным маленьким удовольствием. А настоящее спонтанное удовольствие в последние годы стало редкой гостьей в жизни букиниста, подобно ускользающей среди шумной толпы загадочной незнакомки, чье алое платье и тонкий мираж силуэта ты будешь обречен искать всю свою жизнь. Азирафаэль свернул на Уардор-стрит и остановился у небольшой кофейни, наблюдая, как молодая девушка открывает заведение и приветливо улыбается частому посетителю. По правде сказать, Фэлл был рад, что его кто-то запоминает, пусть и из коммерческих целей – так ему не казалось, что он окончательно исчезает из этого мира без следа даже для самого себя. Хотя, читая накануне Во, Фэлл невольно поймал себя на мысли о том, что находится скорее где-то между потерявшим всякую надежду, кроме непреложных правил, Себастьяном, и наблюдающей за сходящим с ума миром Агатой, которая вынуждена лишь смотреть не только на собственное "исчезновение" разума, но и на исчезновение своего века во флагах и громких заявлениях наступающих перемен. Ему все чаще казалось, что он действительно не может ухватиться за свое собственное время так, как раньше получалось абсолютно естественно, не задумываясь следуя каждому дню без дополнительных смыслов и попыток не потерять в очередном беге стрелок настоящего себя. А заодно и стал лучше понимать желание многих книжных персонажей просто замереть и попытаться отыскать выход в первую очередь к себе, найти хотя бы свой смысл или символ, уцепиться за Триумфальную арку, горящую в западном крыле свечу или зеленый огонек на пристани – что угодно, что напоминало бы ему о цели и смысле, которые стали растворяться в ежедневных попытках их отыскать. Заметив на себе внимательный взгляд сквозь мысли, Фэлл наконец вернулся к окружающему пространству кофейни, искренне поблагодарил девушку и, взяв протянутый стакан с горячим какао и пакет с выпечкой, направился вдоль улицы дальше, намереваясь сделать небольшой круг и подумать о том, во что превращается его жизнь и почему в последнее время поступок Идена кажется ему вполне обоснованным, а не отчаянным и глупым, как было раньше. Пожалуй, Азирафаэль мог бы честно сказать, что превращение его духа или, если угодно, образа мыслей, было ex nativitas – тихий, застенчивый и добрый ребенок, он всегда был тем самым мальчиком лишь с парой, но настоящих друзей, предпочитающий книги всему остальному миру. И кто бы что не говорил о необходимости быть "самым популярным" в школе или университете, и его, и этот самый мир, все устраивало в ничуть неменьшей степени, чем иных устраивает "карьера" местного хулигана или спортсмена университетской лиги. Став старше, Азирафаэль обзавелся небольшим книжным бизнесом, приносившим ему, уже 35 летнему мужчине, хороший стабильный доход много лет подряд, и что более важно – возможность исчезать в книжных мирах в прямом и переносном смысле, игнорируя требование социума быть на самой вершине мира. Нет, ему хотелось совсем иного, а потому Фэлл добровольно осел в любимом городе и книжном, мечтая однажды, возможно, обзавестись загородным домом и семьей, но самое главное – быть счастливым каждый день, что ему отведен, в своем маленьком персональном земном раю, а не ждать для этого несбыточного "когда-то", которое все мы откладываем на неопределенный срок однажды обязанных наступить перемен, но, как известно, умираем раньше, чем взбираемся на эту гору вечного ожидания лучшего момента. Он был свободен и верен своему сердцу всю свою жизнь – Фэлл не следовал общепринятым желаниям и чужим целям, несколько раз переезжал из разных городов, не привязываясь к географии, и начинал все сначала, не боясь по пути потерять себя, побывал во многих странах, не упуская возможности пройтись там, где ходили его любимые персонажи, а затем, оставив в сердце лучи закатного солнца на площади Треви или отблески звезд в стрельчатых арках Нотр-Дам де Пари, счастливо возвращался в комнатку на втором этаже книжного, продолжая свою тихую историю жизни, о которой он всегда мечтал. Азирафаэлю нравилось вести это небольшое дело и участвовать в литературных съездах, посвящённых редким переизданиям или переводам, а порой – и в аукционах, правда, как зритель, а не как покупатель. Ему нравилось просыпаться и знать, что наступил очередной день, который может принести любое чудо, на которое хватит его воображения, если быть достаточно внимательным к таинственной реальности, нравилось готовить завтраки и ужины на маленькой кухне, а затем открывать магазинчик и встречать первых посетителей. Нравилось наблюдать за покупателями и их выбором, помогать подбирать книги и "дарить" тысячи миров безымянным жителям Лондона, нравилось посещать музеи и арт-галереи, а по выходным, если повезет, выбираться в загородный дом подруги Анафемы или проводить его самому, разыскивая среди уютных улочек города что-то новое. Он был человеком, жаждущим впитать в себя мир, "высосать весь его костный мозг" и ощутить полноту и размеренность дней, пропуская каждый из них через сердце и щедро делясь эмоциями с миром, который, а он был в этом твердо убежден, был и будет самым вдохновляющим местом во Вселенной, какой бы огромной она ни была. Пожалуй, для него не было цели точнее, чем выразить себя в этой жизни, вдохнуть полной грудью и осознать свою природу , пока Земля все еще вертится, а его собственная душа жаждет искренности и сияет солнцем в груди. И все же – жизнь не заканчивается в книгах и не оседает пылью на рамках картин в галерее, по крайней мере – не вся ее часть, а лишь та, что завещана кем-то из прошлого, но не создана настоящим. И именно в этом заключалась проблема. У Фэлла было несколько долгосрочных отношений, однако каждый раз он понимал, что внутренне врет самому себе, не чувствуя партнера где-то на другом уровне души, вызывая у людей обвинения в домыслах и, как неизбежный итог – разрыв и обманутые ожидания. Хотя, если говорить откровенно, он был не из тех людей, кто строил в голове идеальный образ и подгонял под него каждого с педантичностью художника – Азирафаэль просто хотел чего-то настоящего. Как-то раз он представил себе ребенка, что пытается собрать пазл из сотен кусочков, лежащих перед ним в невообразимом разноцветном хаосе. Малыш, спустя какое-то время, все же находит две схожих по цвету детали и соединяет их, затем гордо демонстрируя свою работу. И мать, не желая его расстраивать, говорит, что все правильно, несмотря на то, что уголки кусочков заломлены, а частички пазла не подходят по-настоящему – малыш лишь поместил пазы друг в друга, не составив цельную картину. Именно таким ребенком казался Фэллу социум, говорящий о том, что он "не в себе", и люди не могут не подходить друг другу из-за внутренних ощущений, без явных очевидных внешних причин, таких как ссоры или, не дай бог, насилие. По молодости он даже решил, что с ним действительно что-то не так. Фэлл не был приверженцем отбора людей по внешности или другим стигматизированным признакам, совсем нет, да и большинство встречающихся ему людей не были плохими или неподходящими, антисоциальными, грубыми или психологически неустойчивыми. Они просто были другими. Отличными от него самого не в той мере, в которой это было бы дополнением. Не понимая причину своих ощущений, с подачи пары "участливых" замечаний партнера того времени, Азирафаэль, в свои 23 года, впервые обратился к психологу, однако тот лишь подтвердил его полную вменяемость и объяснил юному Фэллу, что такое HSP. Азирафаэль, с присущей ему любознательностью и интересом ко всему новому, несколько недель кряду изучал предпосылки этого термина, посещал открытые лекции, читал о сходных типах устройства психики и экспериментах, находя описание себя буквально в каждом слове и наконец "научно" осознавая свой статус в психологическом мире. Он попытался обьяснить все это и партнеру, однако отношения дальше так и не заладились, оставив юного Фэлла с кучей знаний и объяснений, но не планом действий. С тех пор Азирафаэль понимал, почему на самом деле ему так сложно найти свой "пазл" в дружеском или романтическом плане, однако не мог мириться с тем, что большинство его партнеров удовлетворяли поверхностные отношения или постоянные конфликты, в которых он чувствовал, что задыхается от фальшивости каждого слова, становящегося не соединением душ, а социальным конструктом, держащимся со временем также надежно, как построенная маленькими ручками разноцветная покачивающаяся башенка. Все словно согласны были подыгрывать тому ребенку и пытаться совместить неподходящие кусочки, лишь бы внешне все выглядело хорошо и "правильно". Фэлл не осуждал чужие стремления, пытаясь ориентироваться на свои, какое-то время полагая, что ему нужно приспособиться и даже смириться, ведь в его партнерах, строго говоря, не было ничего плохого (все в том же социальном смысле), а после принятия чужого видения мира неизбежно пришлось бы забыть и о своей вере в бессмертие душ влюбленных и прочую "чепуху", как однажды выразился его бывший – все это казалось вполне приемлемым вариантом медленного саморазрушения, не оставившего бы в итоге от настоящего Фэлла ни кусочка. И так бы и случилось, однажды незаметно переместившись из мыслей в поступки, если бы Азирафаэль не встретил в своем книжном несколько лет назад парня, искавшего книгу кому-то в подарок, а в итоге унёсшего с собой целую стопку разноцветных томиков и для себя. А заодно и сердце букиниста.  Фэлл словно почувствовал за тем разговором во время выбора книг, что внутри нечто встало на место рядом с этим человеком, успокоилось и затихло приятным теплым комочком, а сам он, едва ли не впервые, соприкоснулся с кем-то живущим по-настоящему, с тем, кто смотрит на звезды, испытывая неподдельный восторг, словно ему снова три года, и он впервые видит морской закат, постепенно сливающийся в горизонте в золотое великолепие. Та случайная встреча весенним утром не выходила у него из головы, заставляя Фэлла почти месяц вновь и вновь воскрешать в памяти это чувство единения с человеком даже за простым разговором, одновременно проклиная себя за смущение (как он мог даже не взять у него номер телефона!). И, вероятно, он мучился бы еще долгое время, постепенно убеждая себя в нереальности этого миража, если бы несколько недель спустя таинственный посетитель вновь не пришел в его магазин за новым переизданием Гюго и, после пары теплых приветствий, наконец обрел имя Уайн и негласную "прописку" в книжном магазинчике Сохо в свободное от работы арт-реставратором время. Так началось их знакомство – поначалу робкое, словно мужчины не были уверены, что кто-то может быть так схож с ними в интересах и взглядах на мир, а затем стремительно, словно вихрь, унося друзей в водовороте искусства и самой Жизни, с удовольствием связывая невидимые нити двух, вероятно, некогда знакомых душ вновь. Фэлл, с присущей ему любовью к литературе, много раз порывался описать эти ощущения на бумаге, стараясь облечь в слова чувство давней встречи, преодолевшей расстояние прошлой жизни или, быть может, предназначения, которое суждено было сложится именно так ради своей непостижимой цели, но всякий раз предложения получались совершенно далекими от настоящего, впервые показывая Азирафаэлю, что реальность и вправду бывает ярче любой из книг. Они ходили в музеи в некоторые выходные, встречались пару раз в месяц в кофейнях или просто гуляли в парке, порой позволяя себе маленькие безрассудства, вроде тайных ночных посещений витражных часовен или ужинов в любимом итальянской ресторанчике, с заказанными на последние деньги устрицами и кальвадосом, следуя все тем же книгам и проживая их сценарии, а порой просто читали вслух в задней комнате книжного, когда обоим казалось, что именно такие друзья были когда-то у Толкиена, а их дружба – именно та, что считалась наивысшей у Аристотеля.  Так, например, в конце одного лета, они на целую неделю уехали отдыхать в Дувр, прихватив с собой лишь пару сумок вещей и привезя обратно несколько особенно ценных фотографий с местными красотами, или посреди одной осенней недели, сорвались и, всю дорогу не сбавляя бега, успели доехать на поезде до севера страны, где выступал один из любимых ораторов Уайна, в итоге все равно опоздав и, смеясь, словно дети, просидели у закрытых дверей аудитории, рассказывая смешные происшествия из университетских времен. Один раз Уайн даже предложил вести переписку на бумаге и, по старинке, отправлять друг другу по почте мысли о книгах или чем-то абстрактном, от чего Фэлл, разумеется, остался в восторге, месяцем позже ужиная с другом в ресторане и рассуждая о печати розы на конверте, сочтя в итоге, что и их вечер, видимо, остался sub rosa. Месяцы проносились так ярко и живо, словно Азирафаэль впервые очнулся после долгого сна и наконец-то в полной мере врывался в жизнь, смелее и искренне, чем Локамп и Кестер. Он был счастлив, по-настоящему счастлив так, как должно быть, бываешь счастлив лишь единожды, по крайней мере если верить ощущениям, схожим с духовным la petite mort. Однако отношения их никогда не переступали черту, оставаясь только дружескими, несмотря на все терзания Азирафаэля, вскоре после знакомства осознавшего, что он хочет испытать нечто большее с этим человеком. Фэлл никогда не говорил об этом напрямую Уайну, хоть и зная, что его друг бисексуал, Азирафаэль искренне боялся разрушить то хрупкое счастье и удовольствие, в которое превратилась их жизнь, опасаясь спугнуть своего друга чувствами. И дело, разумеется, было далеко не в отсутствии телесных удовольствий, но в том, что Уайн, сам того не осознавая, поселился в сердце друга, который с достоинством средневекового рыцаря сдерживал маленькую личную тайну в себе больше года, пребывая где-то между эйфорией и душевными метаниями, словно вновь и вновь испытывал первую влюблённость Вертера. Однажды Уайн по обыкновению пригласил Фэлла в ресторан, упомянув, что хочет сообщить ему нечто очень важное, и все усилия Азирафаэля рухнули пеплом у его ног, пока он, волнуясь как мальчишка, выбирал свой лучший костюм добрую половину дня и с приятным трепетом в груди молодой птички буквально летел в их излюбленный итальянский ресторанчик, предвкушая, возможно, один из тех вечеров своей жизни, который у влюбленных смертных принято отмечать после этого каждый год. Он настолько нервничал, повторяя мысленно все, что хотел сказать другу, что даже попросил таксиста выслушать его речь и сказать свое мнение, на что добродушный пожилой мужчина улыбнулся и от всей души пожелал Фэллу удачи, напоследок уверив его, что от таких искренних слов не устоит даже камень. Азирафаэль не заметил, как ноги сами внесли его в знакомое помещение, освещенное теплым светлом и обрамленное красными портьерами, однако, прождав по обыкновению опаздывающего друга почти полчаса, был вынужден с усилием воли лишь улыбнулся, когда вместе с Уайном пришла девушка. Мужчина, как оказалось после знакомства с впервые в жизни проглотившим язык Азирафаэлем, встречался с ней уже несколько месяцев и, планируя вскоре сделать предложение, решил познакомить ее со своим лучшим другом, с искренней надеждой на то, что два самых дорогих ему человека станут не менее близки друг другу. Справедливости ради, ту же надежду на исполнение своих мечт Фэлл топил весь вечер в бокале шампанского, комкая в кармане дурацкий лист, на котором он заранее написал пару строчек в красивом шифре, которым они с Уайном порой пользовались в переписке. Азирафаэль не помнил, как прошел тот вечер после признания друга, не помнил он и как, должно быть, попрощался со всеми в спешке и пешком добирался до дома. Зато прекрасно помнил, как беспрерывные слезы накрыли его отчаянием разбитого сердца еще до того, как двери книжного закрылись за ним, отражаясь позорными всхлипами на пустынной улице. В тот вечер он напился, пожалуй, впервые в жизни настолько сильно, что заснул беспокойным сном прямо на стуле на небольшой кухне, отчетливо осознавая, что наконец-то обретенным отношениям с настоящей душой так и суждено остаться платоническими, ведь, как бы ему не хотелось обратного, он не был способен претендовать на друга и тем более – рушить его счастье. С той ночи минуло почти полгода, в которые Фэлл продолжал искренне радоваться встречам с другом и учиться еще лучше прятать свои чувства, хотя в последние месяцы готов был признать, что это становилось все труднее. Словно нечто физически выталкивало из него ложь, словно сама душа изнывала, умоляла его открыться и не терзаться с каждым днем все сильнее. Азирафаэль, боясь разрушить чужое счастье, стал видеться с другом все реже, борясь со своим глупым сердцем, бьющимся в присутствии друга каждый раз так, словно готово было выпрыгнуть и добровольно дать себя проткнуть, лишь бы шпага, убивающая его, была в руках Уайна. Позапрошлой осенью, в один из дней, когда кажется, что сама золотая листва нашептывает о смелости и скоротечности увядающей жизни, Фэлл понял, что не может больше этого скрывать. Он знал, что его друг не покинет жену, да и Боже упаси, если бы Азирафаэль и сам хотел этого, нет. Но он чувствовал ложь, чувствовал, что должен открыться и не таить все в себе больше ни дня – а дальше, даже если его выставят за дверь, он будет честен и с самим собой и с другом, который стал замечать его отдаление, но так никогда и не смог добиться от Фэлла настоящей причины, порой даже нешуточно беспокоясь за него и прося поделиться всем, что терзает Азирафаэля. В тот день Фэлл едва не бежал, подгоняемый собственной смелостью (и где-то на окраине сердца – отчаянием от неминуемого финала этого разговора), наизусть зная дорогу к белому кирпичному зданию и квартире, где обитал его друг с женой последние месяцы и где он сам бывал на ужинах не один раз, однако настырно прозвонив в дверь почти полчаса, Азирафаэль уже развернулся, чтобы уйти и вернуться позже, когда замок за его спиной наконец щелкнул в характерной манере. Едва не задыхаясь от волнения и собственных чувств ожидания, он повернуться к такой знакомой двери под номером 42, однако счастливая улыбка и румянец сползли с его лица также быстро, как и весь мир, словно стекший по стенам бесцветной краской. На пороге стояла жена Уайна, похожая скорее на героиню рассказов Диккенса, чем на живого человека, смотря на Фэлла покрасневшими, совершенно безжизненными от слез глазами. Не став отвечать ни на один взволнованный вопрос о ее состоянии и отклонив искреннее предложение Азирафаэля помочь им в чем угодно, женщина, словно робот, едва смогла сказать о том, что ее муж погиб накануне утром в автомобильной катастрофе – это было все, что услышал Фэлл до того, как перед ним захлопнули дверь, выбивая его из собственного тела, словно дымок из только что задутой свечи. Следующее, что он вспомнит из внезапно потемневшего пространства – потолок машины скорой помощи, которую для него вызвала какая-то старушка на лестничной клетке, увидев задыхающегося в молчаливой истерике мужчину, теряющего на ее глазах сознание. А дальше – год, который умещался в одно французское слово la vacuité. Пустота в сердце. Каждый день был труднее предыдущего, словно Фэлл застрял в тягучей патоке, где час похорон сливался с бледным образом Уайна в гробу и его собственным ночными кошмарами, прерывающимися лишь слезами и редким желанием хотя бы спуститься на первый этаж, не говоря уже о том, чтобы открыть магазин или кому-либо вообще. Хотя, справедливости ради, нельзя сказать, что его кинулся утешать весь мир, вернее – хоть кто-то, кроме подруги Анафемы. Сам Азирафаэль похудел в то время до невозможности, от чего той самой Анафеме приходилось едва ли не трижды в неделю приезжать в город из собственного коттеджа в Тадфилде и практически силой кормить друга, когда он изредка все же открывал ей двери или возвращался из Бромптона в город, а затем, сделав отчаянную попытку приободрить подругу безжизненным взглядом, вновь возвращался туда, проводя рядом с другом практически все дни напролет, забыв о своей жизни и магазине на долгие месяцы скорби о несбывшихся надеждах.

𖤐

Азирафаэль вздохнул и направился обратно домой, отбрасывая до сих пор саднящие где-то глубоко внутри воспоминания. Тот год прошел и, не без помощи все той же Анафемы, Фэлл кое-как вернулся к нормальной жизни и даже вновь попробовал завести отношения, познакомившись с неким Гавриилом в арт-галлерее, однако лишь сильнее ощутил фальшь не того человека. В такие моменты ему хотелось кричать и выть на все мироздание – Гавриил был неплохим человеком, достаточно обеспеченным, собранным и раскрепощенным в сексе – да и всем вокруг виделся более чем удачным партнером, способным помочь Азирафаэлю забыть горестные чувства. Вот только он не помогал забыть боль, а образовал новую, будучи глухим к таким "тонкостям", как израненная душа. Фэлл не раз ловил себя на мысли, что, быть может, стоит привыкнуть к тому, что второго, и тем более лучшего, чем Уайн ему не найти? Может быть действительно стоило поверить окружению, что все в порядке? И ответ был бы положительным, если бы Азирафаэлю не приходилось ночами сидеть на кухне, уставившись в стену и вновь чувствуя горькую фальшь своей жизни, словно он сам был призраком, которого было дано увидеть лишь нескольким людям. В сердце теплились воспоминания о настоящих чувствах, делая все просто тусклой картинкой, пародией на настоящие эмоции, которые отвергала вся его натура. И будучи не в силах жить так больше, Фэлл вскоре расстался с партнером, несмотря на настойчивость мужчины, и сделал себя фактическим затворником, лишь изредка встречаясь с парой друзей и пытаясь самостоятельно справиться со всем, чтобы однажды, быть может, получить свой "второй шанс" от кого-то Сверху. Хотя даже Анафеме оказалось попросту невозможно обьяснить причины разрыва с Гавриилом. Времена года сменялись неспешным круговоротом, подходила к концу очередная зима, а скорбь – стала светлой печалью, навсегда оставаясь в добром сердце, но не принося со временем ничего, что хоть немного подпитывало бы надежду Азирафаэля. И с каждым месяцем он понимал это все отчетливее, впервые в жизни сталкиваясь своей светлой душой с колкими, едва заметными подозрениями, проникающими во все то, во что он безоговорочно верил даже в самое непростое время. Быть может, как в книгах все же не бывает? Быть может, он не имеет никакого права на второй шанс, если упустил первый? И кто сказал, что все обязательно должно быть хорошо? Даже Бог бывает занят, разве нет? В такие моменты Азирафаэль поджимал губы и старался отвлечься на что угодно, лишь бы прогнать эти сомнения, так не свойственные его натуре, однако с пугающей ясность понимая, что они меняют его мир, медленно вползая тенями из-под книжных шкафов и непреклонно атакуя мысли под покровом беспокойного ночного сна. Бесцветность жизни была худшим наказанием для него. Фэлл не сдавался, верил со всей искренностью и присущей честностью самому себе, что однажды все будет лучше, чем сейчас, однако мир с удвоенной силой доказывал ему обратное так долго, словно Азирафаэль был неразумным щенком, пытающимся обойти столб с двух сторон и в итоге неизбежно обреченный врезаться в ложность собственных убеждений. Азирафаэль знал, что такое депрессия – в тот тяжелый год потери Уайна ему, не без помощи специалиста, удалось оставить ее в прошлом и научиться узнавать в лицо последствие столь сильных потрясений. Сейчас же он готов был признать, что просто устал сопротивляться течению жизни, растрачивая все свое внутреннее солнце ежедневно на то, чтобы стараться сделать этот мир лучше, придать ему смысл и воскресить замутненную прошлым надежду, но не получая никакого подтверждения своим стараниям, не говоря уже о своей собственной истории. Постепенно приходило принятие, а вместе с ним и те самые мысли о том, что, быть может, он и в самом деле "странный" человек, охотящийся за мифическим, некогда испытанным, словно в полусне, ощущением жизни За всю свою жизнь Азирафаэль видел множество людей, и был уверен лишь в одном – величайшая сила всего человечества состоит в том, чтобы бороться с хаосом мироздания, находить в нем смысл для себя самого. Останавливать всеобщее отчаяние и хранить в сердце любовь, даже если звезды завтра упадут с небес – эта способность была заложена в каждом из смертных, но расцветала так же редко, как некоторые растения, способные выпускать великолепие бутонов лишь раз в жизни для нескольких избранных и самых терпеливых зрителей. И именно это чувство Фэлл ощущал, когда Уайн был жив. Делясь с другом эмоциями и мыслями, он чувствовал, что они загораются и в другом сердце, точно так же, как светились в его собственном, он чувствовал, что вместе они заполняют хаос, не дают стать всему бессмысленным и беспощадно свести их с пути. Он чувствовал настоящую жизнь в ком-то еще, отражающуюся в нем самом, словно в самом чистом зеркале. Но вот прошли месяцы, deus ex machine не объяснил развязку или способ ее осуществления, а Фэлл вновь переступает порог своего книжного, словно не было этих дней, прекрасно зная, что сегодня не нужно открываться, и все же машинально поправляя книги и направляясь вглубь магазина, силясь придумать, чем занять себя еще половину воскресенья прежде, чем можно будет лечь спать, и надеялся, что завтра случится что-то хотя бы чуточку хорошее. Побродив мимо собственных полок с книгами в задней комнате, он чуть улыбнулся, с любовью проводя пальцами по зачитанным томам и тут же беря их с полки и размещаясь на диване – стараясь утонуть в знакомых строчках, словно в объятиях дорогих людей.

𖤐

Сумерки неспешно окутывали улицу, давая возможность ночным огням города поднимать настроение всем прохожим, пока хозяин книжного, допив уже вторую кружку любимого чая и даже соорудив подобие ужина (в последние месяцы он с долей радости заметил, что вновь вернулась его petite passion к вкусной еде, хотя глядя порой в зеркало, немного сожалел о набранных килограммах), Азирафаэль заметил не сразу, что уже пару минут кряду перечитывает несколько строчек, словно впервые их увидев. "– Что с королевой? – Ей от крови дурно. – О нет, вино, мой милый Гамлет, нет, Не обморок — напиток был отравлен". Фэлл вновь остановился глазами на изящном образе смерти, созданном драматургом, мысленно представляя злополучную маленькую жемчужину в собственном бокале. Изящную, совсем небольшую, как и было завещано Шекспиром – из короны короля, но способную свершить гениальную трагедию в один миг за обманчивым вкусом прекрасного вина. Азирафаэль сделал еще один глоток чая и понял, что не впервые задерживается мыслями на подобных строчках – точно так же пару дней назад, в библиотеке его взгляд вновь и вновь касался, словно ледяной водной глади зимнего озера, трагичных и хорошо знакомых слов, впервые ощущая их как-то иначе, боясь признаться даже себе, чем вызвана такая перемена и рябь на собственном ощущении души. "Глядя вверх, на тихие звезды, выдохнул из легких воздух, быстрым, мощным движением рук и ног по грудь поднялся из воды. И этим прибавив силы для толчка, ушел под воду. Потом расслабился и, не шевелясь, белой статуей стал погружаться. Но едва его стало душить, руки и ноги невольно заработали и вынесли его на поверхность, под ясный свет звезд. Воля к жизни, с презрением подумал он, напрасно силясь не вдыхать воздух в разрывающиеся легкие. Что ж, придется попробовать по-другому. И он вздохнул, набрал полные легкие воздуха. Этого хватит, чтобы уйти далеко вниз". Фэлл чуть мотнул головой и с хлопком закрыл книгу, отложив ее на столик рядом с уже пустой чашкой и смотря на нее, словно текст светился или, как минимум, разговаривал с букинистом, напоминая ощущение пробежавшего по коже холодка, когда в отражении зеркала, буквально на долю секунды, ты словно увидел нечто больше, чем собственное отражение. Азирафаэль замер, не замечая, как на окраинах его воображения, оттеняя представляемую картину, вновь возникает нежно-голубая жемчужина, опускающаяся в его кружку, а минутой позже – превращающаяся в две светло-голубых точки. В глаза того, с кем он последний раз ощущал жизнь во всей ее полноте, а после, словно и вправду испил из злополучного кубка вместо того, чтобы ухватиться за руку Горацио и найти спасение. Фэлл молча встал, так и не притронувшись к книге, словно она была раскалённой, и, убрав посуду в раковину, поспешил подняться на второй этаж так стремительно, как образ собственных мыслей старался догнать его, словно монстр, живущий некогда в его детской после просмотра страшных фильмов. Букинист закрыл дверь в спальню и, чуть выдохнув, устроился в кровати, по привычке оставив уютный свет торшера. На миг он даже порывался позвонить Анафеме и обсудить с ней этот странный, отчего-то пугающий образ, явно не являющийся синдромом Стендаля, однако здраво рассудил, что она с мужем, должно быть, уже давно спит, а потому лишь молча продолжал обводить любимую комнату взглядом, словно ища ответы на свои вопросы.. В руках, как и всегда в непростые моменты, оказался томик Уайлда, неизменно живший на прикроватной тумбочке Фэлла, и, хотя перед ним был не "De profondis", Азирафаэль отчего-то все же не мог выкинуть из мыслей злополучную жемчужину и как-то скорбно, с ноткой грустной улыбки погладил книгу по корешку. – Думаю, ты бы меня понял, – шепотом обратился он к портрету драматурга на обложке и тут же усмехнулся самому себе. А потом задумался всерьез, словно позволяя себе ребяческую вольность, о том – куда попадают ли великие писатели и композиторы – в Ад или в Рай? Воодушевившись этой мыслью, Азирафаэль даже в шутку представил себе всю компанию вдохновляющих его людей сперва с арфами, а потом с вилами, образующих некое комическое застолье сильных мира сего в довольно необычных декорациях. И хотя он не верил, что Ад и Рай действительно используют эти инструменты, все же мысленно ему показалось, что все великие люди смотрят на него явно не Сверху, особенно учитывая тех, кто, по слухам современников, заключил сделку с самим Дьяволом за свой гений. Сделку с Дьволом. Азирафаэль чуть нахмурил светлые брови, вспоминая Гете. Интересно, а смог бы я поступить так же?, – мысль не нашла сопротивления в водовороте странных идей этого вечера и двинулась при попутном ветре дальше, – Вероятно, на Дьявола он бы не замахнулся, но... на демона? Фэлл не заметил, как стал думать, погасив свет и укрывшись одеялом едва не с головой, о том, с кем бы он хотел познакомится в этом самом Аду и как, должно быть, великолепно коротать вечность с теми, кто тебя понимает. Вероятно даже лучше, чем его понимал когда-то Уайн. Быть может, и он сам будет там, хотя Азирафаэль искренне надеялся, что его друга все же не постигнет такая участь, какую описывал Мильтон. Возможно, сказывалось то, что Фэлл неважно выспался сегодня, а быть может то, что не так давно помогал одной молодой посетительнице подобрать литературу по демонологии для реферата, да так увлекся сам, что за неделю прочитал все доступные трактаты – от книг предсказаний, до истории розенкрейнцерства и оккультизма. Случайная тема для изучения впервые за несколько недель всколыхнула его живой, неподвластный обстоятельствам интерес до такой степени, что Азирафаэль даже вспомнил свои знания латыни из университета, однако так и не осмелился вступить с кем-либо в контакт, не воспринимая это всерьез. До этого момента. Азирафаэль вновь сел в кровати, начиная по привычке рассуждать шепотом вслух. Если он сможет вызвать демона и попросит его забрать свою душу и переместить ее ко всем великим людям, получится ли у него? Не врали ли все писатели и художники, говоря о подобных контактах, да и он сам – разве не будет он счастлив провести время рядом с этими людьми? Узнать их истории жизни и, быть может, почувствовать себя среди них "своим"? Азирафаэль не думал об этом всерьез как о потенциальном суициде, подсознательно понимая, что это скорее всего невозможно, однако его воображение, откормленное тысячами книг, вцепилось в идею встречи с великими людьми прошлого, которых он знал лучше даже собственных друзей всю свою жизнь. Закрывая глаза, он решил отправиться следующим же утром в библиотеку за дополнительными сведениями, а затем и за необходимыми предметами для оккультического сеанса вызова демона, не зная, получится ли у него вообще, но захваченный идеей настолько, что отказаться от нее уже не был способен. Не знал он в ту ночь и то, во что превратится эта история от принятого им решения, равно как и то, что будущим вечером, прежде, чем вернуться в книжный, он все же зайдет в магазин за, пускай и не из королевской короны, но все же жемчужиной, ведомый чувством средним между любопытством, отчаянием и скорее восхищенностью подобными необычными планами, нежели страхом перед их исполнением. Ведь вместе с жемчужиной он планировал найти и то, что способно вызвать знаменитое "Не пей вина, Гертруда!", если оккультист из него выйдет некудышний.