Grimoire

Следующий день пролетел совершенно незаметно. Азирафаэль с самого утра направился в библиотеку, где хранились переиздания нескольких гримуаров, в том числе "Завещание Соломона" и гримуар Гонория, а затем и в несколько оккультных магазинов – выглядящих в достаточной степени серьезно, чтобы подпитать воображение Фэлла, и располагающиеся в достаточной степени отдалённо от его книжного, чтобы никто ненароком не узнал букиниста в подобном месте и не стал расспрашивать о причинах, прогоняя тем самым волшебный флер интереса, скрывающий истинные намерения. Со всем необходимым (а заодно и самым необычным на его памяти) списком предметов, таких как: пара книг по демонологии – включая трактат эпохи Возрождения, с наиболее четкими указаниями, и более современное издание с различными ритуалами, вроде Као Чжао или классической Гоетии, мел необычного состава и несколько листов бумаги, на которые он утром выписывал все необходимое, включая транскрипции некоторых древних слов, Фэлл вернулся в книжный в свете постепенно угасающего дня. В конечном счете, рассмотрев несколько вариантов, описываемых различными авторами – от святых до грешников, едва ли не с самого Сотворения, и являвшихся, по своей сути, разной степенью вариации примерно одних действий – Фэлл все же остановился на одном из самых древних способов призыва демона. Не только из-за датировки первых упоминаний и подспудного недоверия слишком "популярным" демонологам его дней, но и из-за более мягкой формы вызова существа из Преисподни. После прочтения стольких книг в последнее время, Азирафаэль понял, как минимум, одну вещь наверняка – большинство традиций, включая ту же Гоетию, скорее выступают неумолимым приказом, нежели просьбой для оккультного существа, и не в привычке букиниста было приказывать кому-либо, даже если этот кто-то, вероятно, самолично видел Иисуса Христа. И если бы Азирафаэль на мгновение остановился и осознал себя в собственном книжном, стоящим на коленях с куском мела в руках, и пытающегося начертить правильный круг со всеми нюансами ритуала, он бы, вероятно, рассмеялся. Истерически, громко и с желанием немедленно рассказать об этом Анафеме, а лучше – всем прохожим, чтобы посмеяться над собой вместе с ними, однако та тонкая незримая нить его существа, осознающая все происходящее, как оно есть на самом деле, сейчас неумолимо прикрывалась всеми способами, пытаясь лишь облегчить собственное чувство одиночества, прерванности и неспособности обрести свое счастье с кем-то из-за нелепости Судьбы. А кроме того, воображение Азирафаэля было одним из самых сильных чувств в его сердце – всегда способное увлечь его в любые миры, побуждающее пробовать искать прорезанные волшебным ножом миры в детстве, да и, чего греха таить, неравнодушно смотреть на таинственные двери в подворотнях Лондона, ожидая, что оттуда появится мистер Карабас и в свои 35. А потому сама идея подобного ритуала встречала его с распростертыми руками, как исследователя, впервые преодолевшего черту реальности и оставившего ее далеко позади своего странствующего в неведомых картам моря корабля. О той части наступающего вечера, которая находилась на небольшом столике в бокале вина, он не задумывался, даже когда опускал в напиток жемчужину, предварительно прочитав пару статей о домашних ядах. Хотя, все же согласись букинист замереть, выбраться из этой идеи изголодавшегося от одиночества сознания хоть на мгновение, он бы испугался того, что собирался сделать, испугался того, как померкла его всегда сияющая надежда на что-то хорошее, словно ее заслонили тучи, которые, наверняка, вскоре вновь уйдут с небосвода... Однако, как это часто бывает в вечера подобные этому, небо кажется закрытым навсегда, а взор настолько затуманивается от отсутствия, пускай совсем маленького, но настоящего человеческого тепла в сердце, что ведет слепую душу прямо в пропасть без осознания последствий. Вероятно, именно слепой Деей была душа Фэлла, когда он, как и Гуинплен вслед за ней, бросал в вино изящный жемчужный отблеск, топя в крепком алкоголе и свои светлые чаяния.

𖤐

Еще раз убедившись, что двери закрыты, а шторы запахнуты в достаточной степени плотно, чтобы скрыть его от посторонних глаз, и при этом давать самую каплю света уличных сумеречных фонарей, Азирафаэль еще раз молча кивнул сам себе, неосознанно отказываясь отступить от идеи, а затем приступил к подготовке. С особой точностью мужчина расставил свечи у основания пятиконечной фигуры – вопреки ожиданиям, не в форме звезды – внутри которой располагались символы более традиционного вида, а также несколько фраз на древнем языке, окаймляющих малый круг. Проводя мелом по деревянному полу с тихим скрипом, Фэлл начал тихо произносить слова на латыни из лежащий рядом книги и периодически останавливаться для того, чтобы сверить постепенно простирающую перед ним ритуальную пентаграмму с оригиналом, параллельно ощущая неподдельную искорку интереса, словно он был героем книги, и где-то глубоко внутри – страха, едва заметно ворующего ровное дыхание букиниста. Закончив невероятно сложную в ровном построении меловую схему, которая в конечном итоге скорее напоминала скандинавский орнамент с несколькими элементами из классических гримуаров, нежели пентаграмму в культурном представлении, смешенный с языковыми символами неизвестного смертным языка. Проведя в библиотеке половину утра за изучением нескольких основных древних земных алфавитов, и глядя сейчас перед собой, Азирафаэль пришел к выводу, что слова лишь немного напоминали в написании смесь арабского и латинского, на самом же деле являясь неким синтезом как минимум 4 известных ему языков (быть может, именно поэтому специалисты в этой области уверяли всех, что латынь – язык демонов. Впрочем, те же люди утверждали, будто ведьмы всегда работают нагишом, невзирая на снег, дождь и иные природные условия, в угоду собственному придуманному образу), а сама фигура перед ним была, по-видимому, способна меняться в зависимости от намерений вызывающего. На мгновение Фэлл замер, глядя на дело рук своих, чуть нервно поправляя края кремового свитера и, словно это движение привело его в чувства впервые со вчерашнего вечера, наконец со всей трезвостью смотря на происходящее. Голубой взгляд касался линий на полу, собственных пальцев, испачканных мелом, а затем плавно перетекал на зажженные по краям фигуры свечи и темноту углов, которая, благодаря им, словно стала еще более глубокой, наблюдающей за тем, как иголочки страха внутри букиниста становятся все ощутимее. Все равно ничего не выйдет, – подумал Фэлл, пытаясь оторвать взгляд от темноты и успокоиться. – Это просто выдумки. Но, несмотря на свои собственные мысли, Азирафаэлю понадобилась еще пара минут, чтобы вновь повторить все то, что он хотел сказать этому самому "ничего не выйдет", если тот вдруг появится, а затем отложил исписанную темной ручкой бумажку со словами на латыни, которые пытался запомнить весь день, воскрешая в памяти уроки языка в университете больше 10 лет назад. В последний раз обведя комнату заметно нервным взглядом, Азирафаэль Фэлл твердо решил, что терять ему, по сути, нечего, и наконец наклонился к кругу. Сосредоточившись на заклинании, он начал медленно и четко произносить слова, но тут же замолчал – услышав собственный дрогнувший голос, разрывающий тишину и темноту лучше недвижимых огоньков свечей. Азирафаэль неуютно поежился, однако все же с упрямством отвернулся от собственного страха и продолжил, правда – куда более тихо. Больше двух минут он вновь и вновь повторял необходимые слова с поистине академическим акцентом, насильно возвращённые из глубин памяти юности, однако ничего не происходило, вынуждая каждое новое слово сперва становится четче, а затем – также быстро, как исчезали за окном последние светлые участки неба – затихать в скорбном разочаровании. Повторив все еще раз для верности, Фэлл наконец замолчал, внимательно вглядываясь в начерченный мелом круг перед собой, словно глаза его подводили, и комната не осталась такой же пустой, какой и была полчаса назад. Азирафаэль почувствовал настоящий укол разочарования, словно ставшая спасительной идея лично посмеялась над ним и упорхнула в окно бесконечного и бессмысленного ожидания перемен. И чего он, собственно, ожидал? И хотя ответ на этот вопрос был ему прекрасно известен, букинист горько усмехнулся сам себе вновь и уже привстал на одно колено, чтобы сходить на кухню за тряпкой, но тут же замер, как парализованный, наблюдая за тем, как все пять свечей чуть подернулись незримым ветерком, а затем вновь замерли, словно ничего и не происходило. Букинист чуть нервно выдохнул и уже было решил, что такой эффект вызван движением его собственного тела в пространстве, но так и не сдвинулся с места, расширяющимися от испуга зрачками наблюдая за свечами. Мгновение ничего не происходило, однако само пространство незримо ощущалось иным – смертные часто путают это ощущение с обычным страхом, на самом деле упуская из виду влияние свернутых для них пространств и существ, обитающих там параллельно с землянами, однако Азирафаэль не вдавался в тонкости мифологии и физики в тот момент, потому что все они резко обрели четкость и замерли, вместе с собственным сердцем. Он услышал тихие, но четкие выдохи где-то в комнате, казалось, буквально в метре от него. Свеча одна за другой неумолимо начали гаснуть, невзирая на замершего почти в животном испуге Азирафаэля – они явно не желали противиться такому напору дыхания кого-то извне, а потому одна за одной оставались лишь легкими синеватыми нитями дыма и исчезали в темноте. Фэлл вздрогнул и вцепился в рукав свитера, однако не успел даже осознать – страх или интерес в большей мере завладел в тот миг его дыханием, когда каждая проведенная им на полу меловая линия загорелась белым, несколько рассеянным свечением, словно исходившим изнутри деревянного пола. Пола, находящегося на первом этаже. Азирафаэль машинально чуть отполз назад, пытаясь справиться с тем, что сам натворил, однако не успел даже толком подумать о том, на что, собственно, он смотрит, прежде чем замереть, словно статуя, не мигая глядя перед собой. Глядя на круг, в котором мгновение назад обосновалось темное существо, никак не меньше его в размере и едва ли менее реальное, чем он сам, как бы напуганное сознание не пыталось облечь нечто невозможное в объяснение из галлюцинации. Нечто, напоминающее человека, одетое в темную, довольно узкую одежду, сидело к Азирафаэлю спиной, согнувшись подобно горгульям на древних соборах, периодически чуть подергивая острыми плечами, словно пытаясь размять затекшие мышцы. Сквозь подобие черной рубашки на спине были видны выступающие позвонки, в то время как руки с подобием темных когтей медленным движением оказались на полу для лучшей опоры, больше не касаясь согнутых ног. Медные волосы были раскиданы по плечам спутанным беспорядком, напоминая скорее гриву, нежели прическу, в то время как все существо казалось невероятно изящным в той же степени, какой и пугающе-настороженным, словно дикое животное, готовое наброситься в любую минуту. Фэлл перестал дышать. Ему показалось, что даже собственное сердце стучит слишком громко, в попытках, вероятно, покинуть его мягкое напуганное земное тельце. Показалось это не только букинисту, потому что существо, до этого остающееся практически недвижимым, напоминающим причудливый, но все же мираж, мгновением позже ворвалось в реальность в полном смысле этого слова, резко повернув профиль, словно прислушиваясь. Азирафаэль успел заметить лишь острый профиль прежде, чем, с той же невероятной стремительностью и гибкостью, одним слитным движением существо развернулось к сидящему в полуметре от круга мужчине, пытающегося осознать хоть что-то, кроме немеющих от страха пальцев. Оказавшись лицом к лицу с демоном, Азирафаэль нашел его куда более похожим на человека, нежели на иллюстрациях в книгах – фигура перед ним напоминала обычного мужчину, с той лишь разницей, что стоило Фэллу оторвать взгляд от его рук и тела – он неумолимо вынужден был наткнулся на горящие настоящим подземным огнем, даже в темноте комнаты, золотые глаза со змеиным зрачками, немигающе смотрящие на него. Существо медленно наклонило голову, всматриваясь в самую суть человека перед ним, пока мужчина замер в этом взгляде, пронзаемый ужасающей тишиной и невозможностью отвести от себя чужой взгляд, напоминающей ему о безысходности попавшего в западню животного, на которого давно велась охота. Букинист вздрогнул всем телом, словно нечто, сидящее перед ним, действительно видело его изнутри – начиная от его желаний, заканчивая его грехами – и Фэлл с еще большим испугом, и где-то на самом краю мыслей – интересом, осознал, что и сам не в силах оторвать взгляда – то ли по своей воле, то ли повинуясь ему, забывая как дышать и при этом четко ощущая собственные пальцы, впившиеся в запястье до синяков. Скудного света из практически полностью закрытых окон было недостаточно, для того, чтобы рассмотреть что-то так же четко, как необычные глаза, буквально пожирающие его несколько безмолвных минут, однако Фэлл все же смог краем глаза заметить отсутствие каких либо "традиционных" рудиментов мифологии, вроде хвоста или рогов (не считая, конечно, темных когтей, выглядящих отчего-то более похожими на современный маникюр, нежели на орудие, которым это нечто способно перерезать ему горло), однако Азирафаэлю все же показалось, что ноги его посетителя были скорее похожи на змеиную кожу, чем на обувь, хотя... – Кто научил тебя ставить свечи?, – Азирафаэль вдруг понял, что существо обращается к нему, причем отнюдь не на латыни, а на вполне традиционном английском, хотя даже родной язык этого чуть хрипловатого голоса заставил букиниста вздрогнуть, но не сбежать, как он планировал минутой ранее, повинуясь инстинктивному чувству самосохранения. Не будь он так потрясен и заворожен тем, кто находился перед ним, Фэлл, и он готов был поклясться собственной душой в ту минуту – как бы абсурдно это не звучало, учитывая происходящее – мужчина уже, вероятно, упал бы в обморок, но то ли его отчаянное положение, то ли нечто иное в существе перед ним не давало Азирафаэлю этого сделать, и, собрав все свое мужество, букинист попытался ответить на латыни, запинаясь, словно школьник у доски, и нервно комкая край несчастного свитера. – Ex libris, daemonium. Существо как-то по-человечески вновь дернуло плечами, словно от неприятного сквозняка, и наконец немного двинулось, вставая на четвереньки куда более удобно и, казалось, менее устрашающе, как минимум внешне. – Ну уж нет, хватило мне средних веков, – голос вновь был английским, в то время как демон казался до крайности раздраженным, повышая тон голоса все сильнее, – Кому в голову взбрело, что демоны будут учить язык смертных, который они считают древним?! Неужели вы и правда о себе настолько высокого мнения?! – Paenitet, – Азирафаэль машинально произнес ответ, словно такие беседы происходили у него по четвергам и пятницам, кроме религиозных праздников, а не едва оставляли его дух все еще в теле, а затем, уловив поджавшиеся тонкие губы демона, тут же махнул головой, глотая невидимый комок в горле, – То есть, извини. Английская речь немного отрезвила его, хотя и всю абсурдность, если не сказать, невозможность этого диалога, он осознает, вероятно, гораздо позже. Если вообще будет, кому осознавать. Демон никак не отреагировал на смену языка, продолжая буравить взглядом то комнату, то ее обладателя, то пентаграмму под собой. – Ты же в курсе, что я могу забрать твою душу и глазом не моргнув?, – в голосе послышалась угроза, словно демон вдруг вспомнил о своих обязанностях с теми же эмоциями, что смертные в пятницу вечером вспоминают о забытом отчете, который должен был лежать на столе их начальства до выходных. – Из книг, – вдруг нервно выдохнул Азирафаэль, отчего-то понявший, что это не звучит как угроза, – В книгах говорится, что нужны свечи, – запоздалый ответ на мгновение остался висеть в воздухе, вместе с нервной попыткой мужчины проглотить комок в горле. Демон как-то уж слишком по-человечески (или он лишь принял такой облик?, – мелькнуло в светлой голове) поднял брови, словно был удивлен ничуть не меньше новоявленного книгочея-оккультиста из Сохо. – Книги пишут идиоты. Ты всерьез думаешь, что я хочу поджарить свою задницу, когда вылезаю из портала?!, – голос стал громче, выдавая вновь появившуюся раздражённость. В конце-концов, у него впереди еще не один такой вызов в наказание за просроченные начальству отчеты, а этот смертный тут... – Прости. Демон едва не пропустил эту фразу за размышлениями о несправедливости собственного бытия, но вовремя чуть наклонил голову, вновь заглядывая в лицо напротив. – Ты просишь у демона прощения?, – золотые глаза лихорадочно загорелись, предвещая очередные примитивные просьбы смертных за такую "обходительность", – Чего же ты хочешь в таком случае? Неужели, денег? А может быть успеха?, – он чуть наклонился вперед, к удивлению Фэлла, спокойно пересекая границу круга, продолжая увещевать своим более мягким голосом, который, должно быть, смог бы искусить саму Еву. Азирафаэль тут же сглотнул вновь, осознавая, что, вероятно, так это и было, в то время как демон замер рядом с ним, обвивая все его существо греховными предложениями, словно окуная в теплый мед. – Ну же, поведай мне желания своей маленькой души, – лицо демона оказалось в считанных миллиметрах от Азирафаэля, плавно обводя взглядом и шепча практически на ухо, – Может быть, хочешь завладеть чьим-нибудь с-ссердцем?, – в голосе послушалось змеиное шипение, – Властью? А быть может... – Хочу то, что ты предложил в самом начале. – А?, – демон тут же чуть отодвинулся от мужчины, словно пытаясь понять, не ослышался ли он, как-то по-детски нахмурив рыжие брови, словно забыв о том, что мгновение назад мог бы соблазнить одним своим голосом даже кардинала. – Я хочу попросить тебя о том, что ты предложил мне в самом начале..., – тихо повторил Фэлл, в голосе которого, к удивлению демона, не слышалось страха. Мужчину словно целиком поглотил интерес, смешанный тем не менее с каким-то тихим принятием, явно не относившемуся к ситуации, в которой он впервые видел перед собой оккультное существо. – Ч-чччто?, – в голосе вновь послышалось змеиное шипение, – Не играй со мной, смертный, – голос, казалось, исходил из всего пространства сразу, – Я видел предостаточно таких как ты (хотя, по правде говоря, на его 6000-летнем веку еще не один смертный не извинялся перед ним, но демон решил подумать об этом позже) и точно знаю, что вы хотите вс-ссего в земной жизни. – Но я действительно этого хочу, – Азирафаэль вдруг сам подполз чуть ближе, садясь рядом с кругом чуть дальше от демона и опуская глаза в пол, как-то растерянно глядя на крошки мела рядом с ним, – Я х-хочу отдать тебе свою душу, чтобы ты отправил ее в Ад к тем, кто сможет понять меня. На целую минуту воцарилась тишина, нарушаемая лишь отдаленными людскими голосами снаружи магазина, в то время как Азирафаэль осмелился чуть приподнять голову и украдкой заметить внезапно нахмурившееся лицо и постепенно "взъерошивающуюся" фигуру приближающегося демона. – Ты хочешь попасть в Ад просто так?, – темный силуэт начал медленно, по-звериному неспешно и грациозно обходить букиниста на четырех ногах, стремясь по привычке запугать и поскорее закончить на сегодня работу, однако на самом деле пристально рассматривая этого кудрявого мужчину, с каждой секундой стремительнее зарабатывающего приз за "самый необычный вызов" на его демоническом веку, – Не смей дразнить меня, и лучше говори настоящую причину вызова и, может быть, тебе повезет проснуться завтра утром. К тому моменту, как он полностью обошел полноватую светлую фигуру и уже намеревался вновь показать клыки для обычного устрашения (и надо же было смертным выдумать эту чушь про перегрызание глотки...), но так и застыл, не зная, как реагировать на картину, представшую его взору. Демон был вынужден признать, что, оказывается, смертные могут удивить его не только своей жестокостью. Мужчина перед ним молча ронял слезы, смотря куда-то в пустоту перед собой. Нет, демон определенно видел тысячи слез – умоляющих его людей (хотя он никогда не убивал смертных, лишь запугивал, с действиями они прекрасно справлялись сами), раскаивающихся людей, в конце концов дрожащих от страха со слезами на глазах людей, но будь он вновь проклят, если перед ним были не искренние слезы огорчения. Где-то в демонической душе – или в чем-то, что призвано ее заменить – даже кольнуло от уязвленной самооценки – неужели он настолько растерял хватку, что не способен напугать даже это наивное создание? М-да уж. Докатился. Но прежде, чем он решил – запугать смертного или просто оставить его в покое и наслать сон забвения, чтобы он и не вспомнил о своей глупости, Азирафаэль сам еле слышно прорезал тишину мягким надломленным голосом, роняя молчаливую слезу на собственные ноги. – Ты не можешь этого сделать, правда ведь? Я прошу о многом, верно? Это, наверное, вообще невозможно или запрещено раньше времени, я ведь прав?, – он тяжело вздохнул, и вновь опустил взгляд в пол. – Какой же я глупый. – Назови мне свое имя, – голос демона звучал непреклонно, пока он сам лихорадочно пытался понять, что вообще от него хотят и почему он скорее отрубит себе руку, чем назовет этого смертного "манипулятором" – уж кто-кто, а он-то точно мог знать, что творится в чужой душе. – Азирафаэль. Азирафаэль Фэлл. Мда-уж, и пошла мода у смертных назвать друг друга, как ангелов. Демон незаметно закатил глаза и вновь подполз чуть ближе, на этот раз куда менее "звериным" образом, словно забыл об этой "необходимости". – Азирафаэль, я приказываю тебе рассказать причину, по которой ты вызвал меня. Немедленно. – Я уже сказал, – немного забывшись ответил мужчина, продолжая понимать, что даже в Аду его, видимо, не ждут. Интересно, когда Сникет писал о том, что для всех одиноких людей однажды появится место на земле, где они будут любимы, он и его имел в виду? Демон тем временем не торопясь вновь сел в круг, буравя собеседника взглядом. – Ты хочешь попасть в Ад, – слова больше не звучали вопросительно. – Да. – Вот просто так? Даже не успев толком нагрешить? – Как ты...?, – Азирафаэль поднял на него вопросительный взгляд, но тут же замолчал, заметив подобие улыбки на лице напротив. – Поверь мне, я такие вещи чувствую. Так что же, верно ли я тебя понял? В рыжую голову так некстати пришла мысль о том, что он, вероятно, не хотел бы видеть это растерянное чудо в Аду – он там даже испугаться толком не успеет, не говоря уже обо всем остальном. Видимо, ему действительно пора было в отпуск, прости Сатана. – Да, – голубые глаза вновь были обращены к оккультному существу, избавившись от всех ноток страха на краю голубой радужки, – Ты... с-сможешь это сделать? – Но зачем тебе это?, – голос резко потерял повелительные нотки, выдавая живой (или потусторонний?) интерес. – Хочу быть с теми, кто способен меня понять. Думаю, многие писатели как минимум у вас, разве нет? Голубые глаза не мигая уставились в демонические, от чего темная фигура, наконец раскусив намерения смертного, медленно приподнялась, оскалившись и вновь в неприятной манере поведя плечами, ощущая, как в нематериальном плане собственные крылья начинают ныть от воспоминаний. – О-оо, я понял, – растягивая гласные начал демон, голос которого вновь приобретал тревожную для смертного уха хрипотцу, – Хочешь, значит, пойти со мной к ним? Азирафаэль чуть пожал плечами и кивнул, и демон, лишь утвердившись в своей догадке, медленно сделал шаг навстречу, тут же замечая, как голубые глаза взметнулись к нему снизу вверх. Он мог бы разглядеть отчаяние смертной души, но эгоистичный гнев вдруг взял свое, заставляя деформированные зрачки сузится до тончайшей линии, вспоминая все то, чего он сам был лишен, пока этот глупый смертный просит его стать тем, кто когда-то лишил его собственную ангельскую душу надежды на счастливое существование. Просит забрать его с собой в Ад, как некогда скинули и его, не знавшего горя юного ангела, который лишь хотел следовать идеалистическим идеалам и знать ответы на собственные вопросы также сильно, как и этот смертный хотел исправить таким способом нечто, наверняка ничтожно неважное, в его земной жизни. Острые когти впились в ладонь, пока демон медленными движениями продолжал наступление. – И ты вероятно думаеш-шь, что мы с-сс ними пьем чай по выходным?, – в голосе заиграли раздраженные, шипящие нотки. – Небось думаешь, Бахи дают нам концерты по вечерам, а демоны слуш-шают их и пьют вино? Думаешь, попадёшь туда и вс-се будет хорошо, а? – Не знаю, я ведь там не был, – резонно заметил Фэлл, – Но это лучше, чем быть человеком. – Лучше чем быть человеком?, – голос превратился в сталь, из-за секунду назад плотно сомкнутых губ показались клыки, – Лучше чем быть человеком?, – демон вдруг резко наклонился к Фэллу с высоты своего роста, и, схватив рукой светлый воротник, также стремительно приподнял мужчину в истинной ярости над полом, вынуждая встать перед собой на носочки, едва касаясь земли, – Лучше чем быть человеком?! О-оо, теперь я понял! Знавал я таких как ты! Вас послушай, так мы живем не хуже, чем в Раю, просто более свободно, а?! Все можно, все тебя любят, а "Адом" названо потому что Люцифер повторяться не хотел?!, – голос перерос в настоящий крик, заставив Фэлла неосознанно вцепиться в чужую руку, чуть слышно пискнув, в попытке сдержать испуг и слезы, стоящие в глазах, – Ты думаешь, все так чудесно, а?! О, нет-нет, глупый ты идиот, я расскажу тебе каково это! Каково это, – он смотрел в голубые глаза не мигая, вспоминая, воскрешая все то, что горело изнутри тысячелетиями и жалея, что он не родился вот этим наивным смертным, который может все начать заново в любую секунду, а не быть обреченным на Вечность. – Так вот слушай, – демон наклонился еще ближе, игнорируя теплую руку на собственных, крепко держащих ткань пальцах, и испуг, сияющий в голубых глазах с новой силой, – Я расскажу тебе, каково это, когда твоя плоть сгорает, каково это, когда ты часами падаешь вниз, в бездонную пропасть пока каждое перо твоих крыльев горит огнем, опаляя остальное тело до тех пор, пока Падение не закончится ударом, от которого многие умирают на месте в груде своих костей. Я расскажу тебе, как это – проснуться там, на самом дне мироздания, где нет ничего и никого, кроме голого отчаяния, помноженного на бесконечность, проснуться в сере, которая жжет обугленную плоть, добираясь до самых костей, как этот запах впитывается в каждую твою клетку, а ты задыхаешься и не можешь даже вскрикнуть, днями всхлипывая в луже собственной горячей крови и сгоревшей плоти, сползающей с тебя пластами! О-оо, я расскажу тебе, каково это, знать, что стоит тебе стать ненужным в Аду, проявить хоть на каплю меньше смекалки, хоть на миг стать бесполезным начальству – и ты – горсть пепла, жизнь которой в секунду станет ничем, мигом в вечности – и это, – золотые глаза, казалось, заняли все пространство вокруг, гипнотизируя Фэлла страхом и чужой внутренней болью, – В самом лучшем случае. И да, не забывай, что все это длится вечность – каждый час идет нестерпимо долго, медленнее в четыре раза, чем ваши смертные часы, не заканчиваясь никогда, как бы ты не умолял окружающих. А если ты упустишь миг, всего лишь миг в целой вечности – и ты – хуже, чем ничто. Ты – низший демон на раздачу другим, и поверь мне, ты предпочтешь умереть в самой страшной пытке, нежели еще хоть день согласишься прожить в самом Низу вновь – специально для таких в Аду есть места, где тебя будут трахать все, у кого есть член или десять таковых, трахать до последнего вздоха, разрывая тебя изнутри или поедая плоть снаружи – не потому, что им это нужно, но потому, что так они смогут заглушить свою боль. И ты будешь лежать там, в грязи собственного тела, пока даже демоническая сущность не исчезнет в судорогах небытия, а затем вернется туда вновь, не способная быть уничтоженной как смертное тело, на это ты хочешь посмотреть, а?! А может стать таким?!, – демон наклонился еще ближе, фактически поднимая мужчину над полом и едва не касаясь его носа своим, – О-о, а может ты хочешь повариться в одном котле с кем-то великим?! Милости прошу – будете вместе кричать ночи напролет, пока такие как я будут вынуждены ходить рядом и подбавлять огня по чужому приказу – и это, опять же, в самом лучшем случае. И, да! Как же я мог забыть?!, – голос стал почти театрально жестоким, пока слезы на бледных щеках беспрепятственно капали на светлый свитер и руку демона в немом осознании всего ужаса чужого рассказа, – Если ты хочешь стать демоном, продав мне свою глупую душу, будь готов занять и мое место! Бесцельно, бессмысленно и бесполезно, век за веком, тысячелетие за тысячелетием наблюдать за вашей чертовой человеческой жестокостью, которая обходит наши лучшие умы... Азирафаэль в этот миг почувствовал, что хватка на его одежде стала слабее, однако даже не подумал высвободиться, не переставая всматриваться в золотые глаза напротив, в миг ставшие болезненно-отчаянными. Должно быть, его собственные выглядели точно так же, глядя на мертвое лицо Уайна. – ...будь готов, по любому приказу таких как ты, по любому чиху начальства, как суккуб, лечь под каждого мерзкого смертного или слушать их ничтожные просьбы век за веком, попадать на извращенцев, которые стремятся окатить тебя святой водой, стоит тебе появиться в круге, или тех самых, что просят убить собственных детей, а? Об этом ты в своих книжках читал?! О том, как меня просят убить собственные семьи, вырезать его же детей на глазах вызывающего, и все это ради долбанного чека в банке?!, – он почти скулил, срываясь в крике на самые высокие ноты, – Терпеть их идиотские просьбы, а затем забирать и души для очередного отчета. Этого ты хочешь в обмен на одну прекрасную жизнь, в которой ты можешь быть кем захочешь и можешь умереть в конце спокойно, в кругу таких же, как и ты идиотов? Хочешь обменять возможность быть любимым, значимым, нужным на невозможность даже уснуть без шанса, что тебя тот час кто-то вызовет, подставит, попытается уничтожить и, как же я забыл – сама твоя сущность будет вечность напоминать об одной ебанной ошибке там, куда даже сама Господь Бог боится заглянуть, напоминать о том, что эти бесконечные дни, которые действительно никогда не закончатся, будут лишь хуже тем сильнее, чем дальше ты от Ее света! Демон наконец замолчал, резко вдыхая воздух в легкие от собственной продолжительной слишком личной тирады, и наконец отпустил светлый воротник и попятился назад в круг, прижимая худые пальцы к закрытым векам, словно описанное физически доставляло ему боль. Азирафаэль, оказавшись на полу, впервые громко всхлипнул, тут же закрывая рот рукой и не переставая ни на секунду смотреть на мужскую, почти точенную фигуру перед собой, на огненные растрепавшиеся волосы демона и сопоставлять это существо с тем, через что ему, вероятно, самолично пришлось пройти. И через что он сам сейчас, по своей глупости, будет вынужден пройти. Картинки проносились одна за другой, словно сумасшедший вихрь, изгоняя даже страх, оставляя маневр лишь для глухого отчаяния – не то за себя, не то за существо перед ним. – А это еще что?, – демон лихорадочно осматривал пространство вокруг, пытаясь взять себя в руки. Он лизнул воздух, подобно змее, и кивнул на стоящий поодаль бокал с отравленной жемчужиной, точно чувствуя, что находится в бокале. – О, ради всего св... не святого, не говори мне, что это было на случай, если я не соглашусь? Вот это..., – он вернул взгляд на граненый бокал, продолжая почти шепотом, словно говорил сам с собой, – Вот это взамен на возможность любить? Демон поднял бокал и с оттенком жалости посмотрел на смертного, пытаясь не кричать еще сильнее, видя, какой страх в чужой душе поселил его рассказ, и что еще более странно – от чужого страха подозрительно знакомо пахло собственным, словно этот смертный прямо сейчас думал не только о себе. – Д-да, – также тихо произнес Фэлл, смотря на фигуру перед собой и подтверждая собственную глупость, которая столь явно теперь была видна, казалось, даже ребенку. – И сдался вам этот Гамлет, – едва слышно проворчал демон, – Комедии у него куда лучше, – он развернулся к Фэллу с бокалом в руке и продолжил куда более громко, обращаясь к мужчине так, словно голос проникал сразу в мысли, заставляя букиниста дрожать еще сильнее. – Не смей так бездарно тратить, прости Сатана, свою смертную жизнь, – слова были пропитаны несказанным оттенком горечи, словно демон сам только что отпил яд из бокала Фэлла, – Глупый смертный. В следующую секунду бокал вдребезги разбился об пол и прежде, чем исчезнуть совсем, демон испарил его содержимое вместе с жемчужиной и еще мгновение позволил себе смотреть в голубые заплаканные глаза смертного. В голову даже закралась мысль о том, чтобы спросить, почему мужчина так хотел в Ад, но демон лишь фыркнул своим, совсем распоясавшимся мыслям, и исчез в всполохе света, оставляя букиниста в пустой комнате.

𖤐

Магазин окутала настоящая тишина – звенящая в ушах страшными словами и колотящаяся в горле страхом, наползающим из каждого угла с любым посторонним шорохом, что постепенно начали появляться вокруг. Азирафаэль медленно осел на пол, не моргая глядя на разбросанные на полу свечи и нарисованную мелом фигуру, усыпанную осколками того, что еще недавно было бокалом. Бокалом с ядом, который он хотел выпить. Первый задушенный всхлип, больше похожий на полувскрик-полустон, не заставил себя ждать, а затем еще, еще и еще – ворующие кислород все быстрее с каждой секундой вместе с накатывающим страхом от того, что он только что хотел совершить. От того, что демон – оккультное существо, описанное всеми смертными как истинное зло, сделал то, чего не смог сделать ни один этот самый смертный. Он захотел спасти его – глупого отчаявшегося идиота, вместо того, чтобы забрать его душу и, судя по ужасающему до трясущихся рук букиниста рассказу, просто отдать ее начальству или кому-то хуже. Азирафаэль понял, что трясется и всем телом целиком от обрушившихся на него эмоций, застилавших весь здравый смысл, словно магазин вдруг объял пожар всей его жизни, в пепле сгоревших предметов которого, он узнавал все то, о чем мечтал и что так бездарно мог бы погубить, похоронив весь свой свет и чудеса мира заживо какой-то минутой ранее. Как же до этого докатилось? Все эти ужасы, что, как ему показалось, пугают даже жителя Преисподни – как он мог хотеть этого? Взгляд невольно зацепился за блеснувший кусочек стекла на полу, заставляя Фэлла как-то судорожно вскрикнуть и начать отползать от него, словно не сам мужчина хотел отравить себя еще час назад, а зловещее стекло могло схватить его за ноги и исполнить задуманное. Фэлл попытался прикрыть рот руками, но губы сами собой произносили тихое, дрожащее в рефрене нет-нет-нет-нет-нет, боясь как никогда будущего, по милости демона оставшегося не сбывшимся. Он мог бы быть уже мертв. Прояви этот демон хоть каплю тех качеств, о которых Фэлл читал, он бы уже лежал здесь, на этом самом полу своего любимого книжного с перерезанной глоткой, одновременно растлеваемый другими демонами или горящий в огне, как последний грешник за свое глупое желание. Азирафаэль закрыл ладонями лицо и закричал, кусая собственные пальцы, не в силах смотреть на комнату и все еще боясь до дрожи, до тех самых адских глубин, того, что он мог выпить этот яд и на самом деле прямо сейчас умирать от бредовых галлюцинаций. Однако, даже сквозь беспрерывный поток слез и страха, он все же был уверен в реальности происходящего, как и в том, что его отговорил демон. Мужчина забился в угол, слепо найдя спиной диван, и, наконец почувствовав хоть какую-то опору, поджал под себя ноги и разревелся так, как не плакал с самого детства, вновь и вновь воспроизводя в голове чужой рассказ. Воспроизводя в памяти каждый миг этого вечера, каждое слово темной фигуры и тот оттенок отчаяния и страха, что жил в змеиных глазах, смотрящих на него с жалостью и личной обидой, словно Фэлл своим глупым желанием предал его, как многие прочие. В конец обессиленный эмоциями, Азирафаэль смог отнять от лица ладони лишь спустя час с небольшим – окинув взглядом темную комнату и нервно икнув от нехватки кислорода, он молча лег на пол, вытирая соленые слезы рукавом, а затем свернулся калачиком, поджимая колени к груди и зажмуривая глаза, пытаясь отбиться от пожирающего все его существо страха перед не сбывшимся будущим. Последней мыслью букиниста было то, каково же тогда демону знать на самом деле то, о чем он рассказывал?

𖤐

Демон Кроули, окончательно сбитый с толку ночным вызовом, находился в земной квартире Лондона, где недавно расположил персональный круг для вызова и, привыкнув к местной жизни за последние пару сотен лет, проводящий здесь те редкие дни, когда начальство было им довольно и им не требовался "всегда-готовый-выполнить-любую-работу-Кроули". Он залпом выпил какое-то местное поило (кажется, они назвали его "бурбон") понимая, что этот, по праву самый странный и самый вежливый смертный, начертил круг, не зацикливающий его нахождение внутри, как всегда бывало. Эгоистичные смертные предпочитали, как они сами думали, руководить процессом, а потому рисовали по своим книжкам пару черточек на пентаграмах, блокирующих добровольный уход демона из круга. Разумеется, не было ничего проще, чем стереть их незаметно для смертных, но у этого Азирафаэля (Сатана помоги ему с этими именами) их просто не было. Совсем. Это был первый человек, который хотел вежливо попросить демона Кроули и отпустить его как только он того захочет. Нонсенс. Пусть глупый земной, со странной прической и – если задуматься и выветрить бурбон из крови – отчего-то с по-настоящему грустными глазами – но все же нонсенс.