Я буду помнить

      — В каком году ты родилась?       — 1987.       — А число?       — 23 августа.       Ульяна призадумалась, нахмурив брови. Милена настороженно следила за ней.       — Что-то не так? — не выдержав долгой и изнуряющей тревожностью паузы, спросила она.       — Да так… я кое-что вспомнила, — задумчиво ответила Ульяна, и в глазах ее мелькнула печаль.       В Щегловске, откуда родом Ульяна, 23 августа 1987 года на детский сад упал самолет. Во сколько, мгновенно уточнила Милена. Во время обеденного сна. Все спали, и в общем-то никто ничего не почувствовал, тише добавила Ульяна, пытаясь не глядеть в испуганное лицо Милены. Ужасная трагедия, врагу не пожелаешь. Родители одного ребенка — девочки — жили в соседнем подъезде, а после развелись. Мужчину больше никто не видел, а женщина с ума сошла. Вот такие дела.       — А как звали девочку, не знаешь?       — Женя, кажется.       После этого разговора Милена с трудом доработала до вечера и точно с таким же трудом добрела до квартиры, которую они когда-то снимали вместе с Ромой и в которой теперь жила она одна, совсем одна. Она долго сидела на деревянном стуле в прихожей и смотрела пустым взглядом на стену. Вероятнее всего, Ульяна удивилась, когда она уточнила время падения самолета. Но для нее это было важно, чертовски. Время своего рождения она не знала: утро, день, вечер или ночь. Или время обеденного сна. Когда кто-то лишался жизни, то на ином конце страны зарождалась одна ненужная жизнь. Как насильно приговоренная к жизни проклятая душа, она разрыдалась. Этой же ночью она не спала и все думала, что давно уже ничего не спрашивает у мамы. Не задает ей сотню, тысячу вопросов за ночь. Не спрашивает, почему она ушла, почему оставила ее одну на всем белом свете, почему не снится ей, а если и приходит во снах, то всегда упорно молчит. Поговори со мною, мама! Кричала в тех снах Милена, захлебываясь слезами отчаяния. Поговори со мною! Мамино лицо обычно было мутным и мерцающим, но точно таким же молодым и красивым, как и на старой фотографии. Милена тяжело просыпалась и долго отходила ото сна, который приносил такую невероятную по силе боль в ее глубокой душевной ране. Она глядела в темный потолок и вспоминала слова Ульяны. Дети, ни в чем неповинные дети, по чьим тонким нитям судьбы клацнуло бездушное лезвие. Мама, как же так? Почему умирают дети и умирают родители? Почему он не забрал меня к тебе, а позволил уйти другим? Мама? Ты слышишь меня? Почему ты молчишь?       Она села в кровати и спустила ноги на прохладный пол. В эту ночь сильно хотелось уехать из Приморья обратно в Михайловск. Пусть ненадолго, хотя бы на пару дней. Признаться честно, она скучает. И не важно, что ее там больше ничто и никто не ждет, там остались места памяти. И иногда, в особо трудные минуты, они зовут к себе.       В дни, когда бабушка Зоя перестала вставать с постели, они много разговаривали. Разумеется, больше всего говорила бабушка, а Милена виновата молчала. Вот ведь странно, раньше в детстве все было наоборот — она болтала, а бабушка, хмурясь, отмалчивалась. Она попросила ее показать старые фотографии, еще раз.       — Может, не стоит, — не поднимая головы, предложила Милена. Бабушка в эти захлебывающиеся последние минуты все чаще просила альбом, и ничем хорошим, кроме слез и ухудшения положения, это не заканчивалось.       — Последний раз, — попросила та.       Умирающему нельзя отказать. Ни в глотке воды, ни в старых снимках.       Она попросила подложить подушку под голову повыше, чтобы самой держать фотографии. Может, не стоит, опять начала Милена. Но бабушка лишь помотала головой: справлюсь, столько лет терпела, а тут разве несколько минут не выдержу?       Пока бабушка Зоя рассматривала застывшие черно-белые лица и вспоминала каждого, Милена размышляла над тем, что станется с этим несчастным альбомом памяти? Когда бабушки не станет, она заберет его себе и, возможно, тоже будет с возрастом вглядываться в тусклые снимки, прокручивая в голове крошки от воспоминаний. У Милены короткая память, у нее останутся только образы и история, переданная бабушкой. Сможет ли она позже рассказать своим детям те же истории и показать те же самые фотографии? Но если она однажды, как и бабушка Зоя, потеряет своих детей… Кому достанется эта память? Кто когда-нибудь откроет альбом и посмотрит на бабушку в платье «для портрета», на деда в пиджаке с военными медалями, на Свету, Ваню, Женьку, на саму Милену в коротеньких цветастых платьицах и с косичкой.       — Какая ты смешная здесь? — прервала ее мысли бабушка.       — Где? А, тут… Да, кажется. Сколько мне тогда было?       — Лет пять, наверное.       — Да, смешная.       — Жаль это платье. Где ты тогда его так в грязи испачкала-то, а?       — У речного обрыва. Вверх карабкалась, а камни в дождь скользкие были.       Бабушка Зоя помолчала. И потом сломленным голосом сказала, что все мы карабкаемся вверх по скользким камням. И дед Алексей карабкался, и Света, и Иван, и Женя, и она тоже карабкалась. Только ничего не вышло. Где они теперь все? Сколько ей еще осталось времени? Милена вздрогнула: не надо так говорить, ты выкарабкаешься. Ох, Милена. Нет у меня больше сил карабкаться: ни сил, ни желания. Хочешь знать, к чему я пришла под конец своей жизни? Милена ответила «да», но на самом деле она не хотела этого знать. Жизнь — не бесценный дар и не чудо, и даже не борьба. Бесценный дар, который обесценен самой смертью. Чудо, которое гаснет с годами, стареет и теряет силу своей чудесности. И борьба, в которой одни побежденные. Одна маята и никакого утешения, только карабкаемся и карабкаемся, карабкаемся и карабкаемся, надеясь, что вот наверху уж точно заживем. Я устала карабкаться.       — Как же тогда жить? — спросила Милена, не поднимая головы и уже думая о своем.       — Не знаю, не знаю. Наверное, никто не знает.              Однажды Женька заявила, что могла бы быть артисткой. И Зоя рассмеялась. Конечно, артисткой-артисткой!       — Ну а что? — с вызовом поглядела Женька. — Думаешь, я не справлюсь?       — Почему не справишься? Справишься!       Она окинула взглядом дочь. Красавица. Настоящая артистка, право слово. Может быть, и жизнь у нее другая сложится: счастливая, яркая, добрая и без потерь. После смерти сына… нет, язык не поворачивается такое говорить. Он не погиб, она его потеряла. Упустила. Недоглядела. Ее вина безмерна, и она всю жизнь, до самых своих последних дней, будет винить себя. После того, как они потеряли сына, Алексей замкнулся, почернел и больше не выходил из своей печали. Они до самой зимы бродили по берегу реки в пустой надежде, не разговаривая друг с другом и не смотря друг другу в глаза. Иногда Зоя подумывала, не возненавидел ли ее муж? Но так ничего и не спросила. А потом стало слишком поздно. Замкнутый в своем горе Алексей стал все чаще говорить о войне и своих боевых друзьях, выживших, погибших и бесследно канувших в реку военной истории. Зачем ты сейчас мне это рассказываешь, все-таки спросила у него Зоя. Он подумал и посмотрел на нее: не знаю.       — Тебе, Жень, надо перебраться в город, — сказала она дочери.       — В Михайловск?       Без раздумий Зоя ответила:       — Нет. В другой. Этот город нам счастья не принесет. Наверное, не принял он нас.       — Разве мы сделали ему что-то плохое?       — Я не знаю. Но он точно не хочет, чтобы наши дети ступали по его земле.       Это была очень хорошая идея. И Зоя принялась ее вынашивать. Может быть, и правда во всем эта чертова земля виновата — не хочет принять их? Неужели так возможно — взять и не принять свое творение? Мысли мыслями, но пусть Женька лучше уезжает.       Однако вскоре все как-то закрутилось и завертелось само собой помимо воли Зои. Женька изо дня в день хорошеет и хорошеет, больше красуясь перед зеркалом. Платья сама себе шьет, прически какие-то причудливо-пышные сооружает, что Зоя ахает: куда столько волосы расчесываешь, выпадут же все? И губы красной помадой красит! И по вечерам все с подружкой куда-то бегает! И, наконец-то, Зоя окончательно поняла, что Женька влюблена, а не в артистки собирается.       — Ну и кто он? — одним зимним вечером поинтересовалась она у дочери. Они сидели вдвоем за обеденным столом у растопленной печи в темноте маленькой кухни и слушали, как огонь бушует за железной заслонкой, а за окном лютует стужа. В особенно морозные зимние дни Зоя часто просила Женьку посидеть с ней перед жаркой печкой. Эти дни напоминали ей один страшный, застрявший в памяти день. День скорби, день печали и день невообразимого горя. Она обнимала Женьку за плечи и ощущала тепло ее тела, как становилась горячей от печного жара ее кожа, как под рукой у нее билось живое сердце. На мгновение она забывала, что беда в их доме была.       — Кто он? — Женька стыдливо опустила глаза вниз и протянула руки ближе к жару, будто озябла.       — Кто-кто, сама знаешь!       Вместо ответа Женька бросилась к матери в объятия и уткнулась лицом. Наверное, что-то шептала ей, потому что Зоя толком ничегошеньки не разобрала. Один шепот через слезы радости и заливистый девчачий смех. Ну и дуреха, подумала Зоя, ну и дуреха! Чего же ты плачешь-то, глупая! Любовь же — радоваться надо, а не рыдать! И сама свободной ладонью вытерла свое мокрое от слез лицо.       С Володькой, соседским парнем, Женька познакомила родителей не сразу. Стеснялась, говорит, а вдруг не понравится или против него будете. Зое он понравился, но ничего особенно-интересного она в нем не нашла. Обыкновенный парнишка, она часто его видела в поселке, когда еще мал был: мяч гонял с толпой ребят, палками по забору стучал, птиц гонял, в речке купался, зимой с ледяной горки на школьном портфеле катался. Когда молодые вечером покинули дом, Зоя спросила: Алексей, как тебе? Она спросила мужа без надежды на ответ, просто потому что привыкла у него спрашивать вещи подобного рода, она привыкла с ним всегда советоваться, делиться. Вот и сейчас. Алексей, как тебе парень дочери?       — Парень? — он перевел на Зою пустой, отсутствующий взгляд. — Дочери?       — Да. Сейчас с нами за столом сидел, чай с булочками пил. Как думаешь, хороший он парень?       — Хороший? Наверное, хороший. Я, должно быть, отвлекся.       — Да, так и есть.       Алексей постарел. Глаза потухли, волосы поредели, голос охрип, а крепкий и надежный стан, коим он был наделен, когда они поженились, сломался. Ничто не вечно, подумала Зоя и повела в спальню мужа, поддерживая его за плечи. Перед тем как раздеть его и уложить в кровать, она глубоко и тяжело вздохнула. Откуда, откуда же в их семье столько печали? Она плотно подоткнула одеяло под тело мужа, а он напоследок перед сном спросил: все ли, ребята с фронта, вернулись? Все, ласково заверила она, все, спи спокойно.       В конце весны они сыграли свадьбу. Глядя на невесту-дочь, Зоя плакала. Сколько бы сейчас лет было Свете, Ивану? Уже и внуки вокруг стола бы бегали, резвились, смеялись. Шумно бы было в их доме. После свадьбы Женька уйдет в дом мужа, а им с Алексеем останется вдвоем делить боль и тоску. И с каждым прожитым днем Алексей будет отделяться от нее все дальше и глубже в свой собственный мир, из которого он уже никогда не возвратится. Они с ним больше не живут обычной жизнью: не разговаривают, пока завтракают или обедают, не говорят о погоде, не говорят друг о друге и не вспоминают прошлые годы. Он словно провалился в бездонный колодец и даже не пытается карабкаться наверх к свету и чистому воздуху, и если по первой она звала и кричала ему, то сейчас слышит только собственное насмешливое эхо, от которого досада закипает в груди. Как-то Зоя спросила мужа, помнит ли он ее молодую? Он поднял на нее свои пустые глаза и переспросил: кого я помню? Кто-то слева закричал «горько!», и молодые робко поцеловались. Боже, как горько, как же горько! Она все никак не может остановить свои горькие слезы, поглядывая то на счастливую дочь, то на опустошенного печалью мужа, который не понимает, для чего сидит за большим столом в окружении крикливой толпы. На прощание она целовала Женьку в обе щеки и почему-то не захотела ее отпускать, пока Володя нахмуренно не сказал, что им пора в их теперь дом. «Мамочка, что ты плачешь! Я же замуж вышла, а не умирать собралась!» — с улыбкой сказала Женька и крепко обняла мать. А потом ее за руку, такую хрупкую и тонкую, властно взял Володя и повел за собой. Он ни разу не обернулся на Зою, только Женька трижды повернула голову назад, все улыбаясь и помахивая свободной рукой. Не зная отчего, внезапно Зое захотелось бежать за ней следом и кричать «остановись!», она даже выбросила вперед правую ногу и набрала в грудь больше воздуха и смелости, но… Что же это такое опять? Почему непрошенное дурное предчувствие опять не отпускает ее, когда вокруг столько радости на чужих лицах? Может быть, в ней, как и в Алексее, что-то сломалось или выключилось, что она не видит счастье, что она не верит будущему дню, который так сладко обещает стать другим. Сделав шаг назад, она отступила. Не бывает же в жизни так, что людей окружают только реки горя и грусти, где-то же существуют и иные воды — воды счастья и радости? Может быть, Женька отправляется именно туда? Да, отступи, Зоя, отступи. Думай о благе, желай благо, и да прибудет оно с нами! Она перекрестила их новый путь и зачитала вслед молитву. Боже Милосердный, Боже Милостивый, спаси и сохрани…        Милена погладила руку бабушки. За последние почти двадцать лет она сделала впервые это с любовью, и от этого ладонь ее трепетала. Ну почему, почему за всю жизнь они так и не смогли стать друг другу близкими и родными людьми по-настоящему, а не только по крови? Почему бабушка, та самая бабушка, о которой мечтают чужие дети, никогда не обнимала ее, не целовала, не шептала добрых и славных слов, не радовалась за нее, не выслушивала ее любовные тайны. Ей было абсолютно не понятно, почему бабушка не только в пьяном угаре, но и в трезвом уме и доброй памяти обвиняла в смерти матери, а она, пока достаточно не повзрослела, на самом деле считала себя виновной, и слова бабушки висели над ее шеей острым лезвием. А иногда, бывало наоборот, если уже Милена билась в истерике, задавая сумасшедшие вопросы, почему именно она растет без родителей, хотя у всех-всех в школе есть родители, бабушка ледяным тоном отметала вопросы, как назойливую и докучливую муху, и говорила, что жизнь такая, и хватить ныть! Почему они всегда холодны друг к другу, как две острых ледышки? Милена видела, как сильно дрожат пальцы бабушки, в которых она держит старые фотографии, как изуродованные жестоким временем руки еще цепляются за светлое прошлое на картинках. Как потускневшие глаза еще жадно всматриваются в сияющее лицо Женьки и наполняются слезами горя. Почему бабушка так безусловно любит этот безмолвный альбом, любит Свету, Ивана, Женьку, но никогда не хотела любить ее? Ей вовсе не хотелось думать о страшных вещах, но мысли сами вертелись в голове: если бы ее фотография тоже покоилась в альбоме памяти — полюбила бы ее бабушка тогда?       — Откуда в нашей семье столько печали? — проговорила бабушка, и Милена знала, что отвечать ей не нужно.              Зоя со времени свадьбы не видела Женьку больше трех месяцев.       Внезапно она перестала приходить в родительский дом, а когда Зоя поспешила наведаться к дочери, то Володька вырос у нее на пути: брови, сведенные на переносице, стеклянный взгляд, острый подбородок. Он глядел на нее так, что об его взгляд она боялась порезаться.       — Володя, где Женя?       — Нет ее. — Собой он перегородил дорогу в дом.       — Как же ее все нет и нет? Когда бы я ни пришла.       — Сами знаете. Швеей работает в городе. Рано утром на первом автобусе уезжает, поздно вечером приезжает на последнем автобусе. Ночью мы спим. А по гостям нам времени ходить нет.       — Господи, что такое ты говоришь? Какие гости? Я мать!       Она двинулась вперед, но мужская рука больно и намертво удержала ее локоть.       — Володя, что это такое?       — Я же говорю, ее нет дома! Она вечером будет здесь, вот вечером и приходите!       И Зоя пришла. И Женя размеренно повторила: рано утром уезжаю первым автобусом, приезжаю последним. Да что за чепуха, честное слово! Что ты все как заезженная пластинка, уезжаю-приезжаю? Что происходит?       Женя, поглядев на мужа, покачала головой и еле заметно улыбнулась: все хорошо.       Что не все хорошо, Зоя хорошо поняла, однако что делать не представляла. Дочь все повторяла, что с ней все хорошо, и зря, ты, мамочка, волнуешься. Просто они с Володей жизнь семейную обустраивают, и не всегда получается как следует.       — Ругаетесь? — поспешно спросила Зоя.       Женя от вопроса извернулась, подошла к столу и принялась сухим полотенцем протирать сухие чистые блюдца.       — Вы ссоритесь часто, да? — уже настойчиво повторила свой вопрос Зоя.       — Нет… не то, чтобы ссоримся… просто… — она все не глядела прямо в глаза матери. — Как сказать, не знаю. Ревнует он меня сильно. Вот как.       — Ревнует? Господи, как это? К кому?       Только сейчас она подняла голову, и Зоя увидела в глазах дочери странный, почти лихорадочный блеск. Не к добру.       — Ко всем. И к тебе тоже.       Зоя ахнула и закрыла рот ладонями.              Что это такое, Алексей? Он нашу родную дочь к нам же ревнует! Как это понять, Алексей? Алексей?       Алексей оторвался от созерцания сквозь кухонное окно дворовой калитки. И Зоя зачем-то тоже поглядела в окно. Что она там не видела? Алексей? Ну не молчи, скажи мне хоть что-нибудь!       — Женщина, — зашевелил он губами. — За окном.       Она снова повернула голову на вид из окна и увидела там соседку, копошащуюся в своем огороде за их общим забором. И внезапно слезы хлынули из глаз. У кого просить помощи? Боже! Боже! Боже! Если ты меня слышишь, подскажи, помоги!       — Хорошая женщина? — спросил Алексей, указывая на соседку.       — Я, знаешь, о чем чаще всего думаю? — бабушка Зоя отложила фотографию деда Алексея, и Милена взяла ее в свои руки. Надо будет достать его пиджак с орденами и медалями. Про некоторые ордена интересовалась администрация города — хотели в музей боевой славы забрать. Бабушка не отдала, сказала: все после моей смерти, а пока живая — чтобы в моем доме ваших городских жоп не было. Так и закричала из своей спальни: «Вы дети от блохастой суки! Когда он без памяти сидел на крылечке, да помирал, где вы были? Жопы свои на стульях грели! А теперь вам его медали подавай! Хрен вам! Хрен! Миленка, закрой дверь!» — Наверное, я виновата в том, что у Алексея такая судьба выдалась. Зачем именно я ему на пути повстречалась? Зачем в меня влюбился и замуж позвал? Ведь он всю войну прошел. От пуль его вражеских и предательских уберегло. Всегда смеялся, что лишь исцарапанный вернулся, будто заговоренный. А потом… Дочь, сын, потом снова дочь. А потом он всех забыл.       Бабушка немного помолчала.       — Войну же он помнил, — напомнила Милена.       — Помнил. Еще как. Я по молодости, дурочка, все у него допытывалась, мол, расскажи, как там было. А он все молчал и молчал. Вот как, Миленка, бывает-то.       Сначала Зое на Женьку пожаловалась соседка. Говорит, твоя дочь совсем зазналась, раз замуж вышла! Не здоровается, не смотрит в мою сторону! А вчера и вовсе такое вытворила, хоть стой, хоть падай! Идем с ней, говорит, по одной улице: я в магазин, а она из магазина мне навстречу. Как увидала, да так и рванет на противоположную сторону дороги. Я ей Женя, Женя, Женя, а она и усом не ведет! Вот зазнайка какая! Вскоре и другие жители поселка стали болтать, что Женька от рук отбилась, в гордячку превратилась. Первым же делом Зоя бросилась к дочери за объяснениями. «Им кажется, всего-то», — ответила та. И когда с чувством обреченности Зоя побрела по дорожке обратно к себе домой, то не заметила, как учительница Женьки, женщина уже в годах, выросла у нее перед глазами.       — Зоя, надо бы поговорить.       — Надо бы.       Женщина поведала ей и свою историю встречи с Женей: это случилось неделей ранее, у магазина. Женя так обрадовалась, когда меня увидела, стала расспрашивать про школу, уроки, учеников. Ласковая была со мной, улыбчивая. «Как, Женя, твоя жизнь?» — спрашиваю я. «Спасибо, все хорошо», — быстренько, как птичка, проворковала она, а сама все по сторонам озирается, будто боится чего или ждет кого. Вышли мы, значит, из магазина, да Женя и говорит: давайте, я вам с сумками помогу? Я подумала и не стала отказываться. Не успели мы и двух шагов от магазина сделать, как Женька застыла, руки с тяжелыми сумками так и ухнули вниз, лицо сделалось бледное-бледное, и рот приоткрылся. «Извините, — говорит, — меня. И за сумки, и за… в общем за все». Сумки мне обратно отдала и бегом в противоположную сторону. Только потом я заметила его, как он будто тень вдоль чужого забора скользит. Не ладная у них жизнь семейная-то, Зоя.       С минуты, пройденной после этого разговора, Зоя тоже обратилась в тень. В тень своей дочери. Стала подкарауливать ее везде: у дома, у работы, у магазина. На первый взгляд, ничего необычного она не заметила. Все Женя делает по часам, никуда не опаздывает, но и никуда не спешит. Только иногда оборачивается и глядит куда-то… Не могла же она ее заметить? Чуть погодя Зоя стала внимательнее, и вправду дочь ни с кем не здоровается, все больше себе под ноги смотрит или опять оборачивается, как-то ближе к краю дороги держится. И лишь позже Зоя догадалась, что не она одна следит за Женькой.       Стала Зоя думать, как бы ей пригласить дочь к себе одну, без мужа. Но ничего не выходило. Володька как репей так и вязался за ними по пятам: она его и так и эдак пыталась спровадить: пойди воды в дом натаскай, а то Алексей приболел; вертушку на калитке, что ли, почини, а то вон как расхлябалась — заходи, кто хочет! Он парень-то рукастый, этого не отнять, вот Зоя и придумывала различные дела, лишь бы с дочерью наедине остаться. Только помимо того, что он рукастый оказался, так еще и смекалистый — едва Зоя к Женьке прижмется поближе, как он кричит: Женя, поди-ка сюда, подсоби! Ну чтоб черт тебя обратно забрал! Скорее в аду похолодает, чем он ее одну оставит!       Впрочем, все решила сама Женька. На прощание, сделав вид, что крепко целует мать, прошептала ей на ухо: он на два дня в Новосибирск уезжает, если доживу — приду.       С каменным лицом Зоя смотрела им вслед. Что значит, если доживу?              Дни тянулись мучительно долго. Ночами Зоя плохо спала и прислушивалась к каждому шороху, а днем считала минуты до появления дочери. Сказать, что хуже — дни или ночи — было превыше ее сил. Ночью, когда Алексей рядом плохо спал, что-то бормоча, выкрикивая чьи-то незнакомые имена и иногда точно пугаясь, Зоя не могла сдержать слез. Они душили ее беспощадно: хотелось выть, кричать, рвать волосы на голове и простынь под собой. В минуты недолгого сна мерещились Света и Иван, бледные и холодные, они стояли у калитки дома по одну сторону и звали Женьку сиплыми голосами. «Уходите, уходите прочь!» — кричала им уже не своим голосом Зоя и размахивала руками, отгоняя призраков прочь от калитки. Просыпаясь, она хваталась за голову, и боль ломала ее душу пополам, где же это видано гнать своих детей? Шепотом она искала ответа у тишины и пустого взгляда мужа, склоняла колени и голову перед светлым и ясным образом: Боже, помоги, защити, спаси!       Дочь ворвалась в дом ближе к вечеру. Растрепанная, взмыленная, с диким взглядом, она была похожа на лошадь, которую гнали без остановок сплошные мили подряд. То ли плакать, то ли радоваться — Зоя не знала, особенно когда опустила глаза вниз и не увидела в руках дочери каких-либо сумок, чемоданов, одним словом — ее вещей, с которыми она сбежала от мужа. Будто прочитав мысли, Женька виновато прислонилась к стенке и тихо по ней сползла с тяжелым стоном отчаяния. Услышать сразу две новости, одна из которых была безоговорочно радостной, для Зои стало равносильно удару по голове. Женя остается с мужем, потому что ждет ребенка… И любит мужа своего распроклятого.       На этих словах бабушка Зоя откинула голову на подушку и закрыла глаза, по щекам заструились слезы. Милена уже хорошо знала эту историю и так же хорошо знала, что именно на ней бабушка не может сдержаться. Слишком больно, слишком памятно. Однажды она сама, набравшись смелости, подошла к бабушке и попросила: расскажи мне о смерти матери. Ей просто необходимо было знать, в чем же она виновата. Что она сделала такого, что мать умерла такой молодой и красивой, оставив после себя фотографии, подходящие для кинопроб. Что Я сделала? И бабушка, ни секунды не сомневаясь, ответила: ты родилась. И гром ударил в землю, и небо разверзлось, и земля раскололась на две части под ногами Милены.       Милена никогда и никому не рассказывала, каким образом осталась без родителей. Потом это как-то само собой получилось — рассказала Роме, когда они уже стали близки. Он тогда прижал ее к себе плачущую и погладил по голове, сказал, что все в прошлом, а прошлое не стоит ворошить. Еще он как-то обмолвился, что слышал от кого-то, уже не помнит, ту страшную историю. Да что говорить, тогда весь Михайловск говорил о случившемся. В то время в маленьких городках подобные случаи раз на сто лет приходятся. Ульяне она ничего не сказала, потому что Ульяна сама очутилась в Приморье по той же причине, что и Милена: сбежать от прошлого, начав писать новую книгу настоящего. Ульяна — замкнутая, молчком работала в баре, смешивала напитки, подавала кофе и выслушивала порой совершенно идиотские истории-исповеди, порой грустные и жизненные. Иногда Милене казалось, что в один миг Ульяне все осточертеет, и она разобьет стакан о голову клиента, как она это сделала, когда услышала, что Милена и Цветков Александр Сергеевич, новый владелец кондитерской (по словам Ульяны, мажор московский или Пушкин недоделанный) решили пожениться. «Какая же ты дура! — вырвалось у Ульяны, первый раз за всю их дружбу. — Просто поверить в это не могу!» В предстоящую свадьбу и сама Милена не могла поверить. Потом они поссорились и долгое время не разговаривали, отлично догадываясь, что от ссоры страдают обе. «Все молчишь?» — спросила первой Милена. «Ты тоже всегда молчишь» — ответила Ульяна. И тогда Милену словно озарило. Всю жизнь она молчит. А ведь ей, между прочим, есть что сказать! Ничего не сказала Роме, и ничего не скажет Цветкову о прошлом: о смерти родителей, о бабушке, которая не любила ее, потому что считала, что если бы ее дочь Женя не решилась оставить ребенка, то не погибла бы; не скажет, что по ночам говорит с мамой, собирая ее образ из обломков историй и клочков фотографий; не скажет, что у нее не сохранился тот памятный альбом; не скажет, как в один тихий вечер умер дед Алексей; не скажет, как у нее на руках умирала бабушка Зоя, а она все никак не могла забыть обиды… Все это она расскажет одному-единственному мужчине, которого знала всего несколько дней.       — Милена, — задумчиво произнесет он, сидя на террасе кафе, когда они останутся с ним вдвоем. — У вас необычайно красивое имя.       Она усмехнется:       — Не люблю свое имя.       — А какое вам нравится?       — Никакое.       -Вот как? — рассмеется. — Я тут даже подумал, а не наградить ли вашим именем одну из моих героинь романа? Как на это смотрите?       — Да, пожалуйста. Мне не жалко. Вы правда писатель?       Он слегка поморщится, неуверенно:       — Пишу в стол, сам себя развлекаю.       — Мне нравится ваше имя. Матвеев Егор Андреевич. Звучит!       — Не люблю, когда меня называют Егором Андреевичем. Просто Егор — вот это мое.       Они сидели на террасе и ели приготовленный Миленой шоколадный торт. Она откусывала маленькие кусочки, чтобы перед Егором выглядеть в лучшем свете и без крошек на губах, а Егор ел жадно и вкусно. Даже добавки попросил. Она искоса следила за ним и впервые поймала себя на мысли, что любуется тем, как мужчина ест. Раньше за собой она такого не наблюдала. Ее абсолютно не интересовало, как употребляет пищу Рома или любой другой мужчина. Еще она видела, как ест Захар. Захар… Как больно будет вспоминать… Ей понравилось быть с ними на обеде: мужчины сидели напротив нее с Ульяной и, уплетая обед за обе щеки, болтали так непринужденно, что Милена зачарованно слушала их с открытым ртом. Сейчас Егор ел ее еду, а это значит, он оценивает ее способности, пусть и кулинарные, но все же способности. Конечно, книги писать — не кашу варить, но кому-то же нужно писателей кормить.       — Я тоже умею готовить, — по всей видимости, он заметит, что она разглядывает его, и улыбнется, — и говорят, вполне сносно.       — Почему-то я вам верю.       — Приезжайте к нам на ужин или на обед, Милена. Слышите, как красиво я произнес ваше имя? Короткое «ми», в «ле» губы растягиваются, а «на» ставит точку. «Милена!» — будто я приглашаю вас к себе в объятия и точка!       Она рассмеется и назовет Егора сумасшедшим. Повернутый, поправит он ее, на филологии.       Вскоре, через пару дней состоится еще одна их встреча — только Милена и Егор, и в тот вечер она ему все и поведает о себе…              Молодость — горячая своенравная пора, когда балом правят чувства. Ошибки молодости самые непоправимые, они накладывают отпечаток на всю дальнейшую жизнь: кому повезет — будет вспоминать улыбкой с легким налетом стыда, кому нет — придется дорого платить. Отец и мать жили скверно, это правда. Поженились, когда обоим не перевалило и за двадцать. До Милены, будучи в подростковом возрасте, долетали слухи о родителях: одни слухи верные, другие лживые. Так или иначе, ни один из них не приносил за собой пользы, один сплошной вред особенно для бабушки Зои, которая реагировала на очередную сплетню хуже оголенного провода в грозу.        Отец любил мать, оттого и ревновал. Молодой, горячий, кровь кипит, разум молчит — вот и не справился. Кто-то из соседей называл его дурным, кто-то заболевшим ревностью, а кто-то считал, что во всем виновата Женька, слишком красива была. Прямо так и долетали до ушей Милены глупые слова: «Нашел бы себе бабенку попроще, гляди-ка, и жил бы парнишка, а от таких красивых вертихвосток толка нет. Все хвостом метут». Вот и отец тоже боялся, что мать хвостом махнет… к другому. Бегал за ней по пятам, следил, а дома скандалы устраивал: громил мебель, рвал одежду, клялся, что с собой что-нибудь плохое сделает, если она его бросит. Что странно, как рассказывала бабушка Зоя, ни капли алкоголя в рот не брал, ни курил, ни разу руку на мать не поднял, только всю душу ей измотал. Увидит, мать где-нибудь на дороге у магазина с кем-нибудь остановилась — неважно ребенок это или пожилой человек — так у него уже кровь в венах закипает, да дрожь подлая тело сотрясает… и жди дома беды.       Как выглядел отец, Милена могла лишь догадываться, смотря на саму себя в зеркало. Она брала в руки фотографию матери, выискивала знакомые черты лица у себя, а все остальное следует от отца. Глупость несусветная, конечно, но что еще оставалось делать, если все отцовы фотографии бабушка Зоя уничтожила. Может, сожгла дотла, может, разорвала, но главное она стерла его образ с лица земли. Характер, как любила приговаривать бабушка, у Милены от него — скверный. Это колкое замечание о плохом характере отца, доставшемся ей по наследству, Милену страшно раздражало: в детстве плакала, когда ее сравнивали с отцом, в юности злилась и бесилась, потому что начинала соображать, что в сущности не знает, каким таким скверным характером обладал отец, но а став значительно старше, поняла окончательно, что бабушка просто не замечала в матери ничего плохого, что могло бы передаться ребенку по крови. Все плохое только от плохого отца, «и нечего мне тут другие сказки рассказывать!».       Когда отец узнал о беременности матери, то обрадовался; мягче стал, про ревность забыл. Все для матери делал: на руках ее носил, полы мыть не разрешал, ведра с водой за нее носил, все переживал, что холодно ей или жарко. Она брала заказы на пошив платьев домой, а он следил, как бы не переутомилась. Когда бабушка рассказывала именно эти фрагменты их семейной жизни, то Милене казалось, что ее кто-то на самом деле одурачил и что следующее, что произошло, кто-то очень плохой и завистливый до чужого счастья выдумал для всех. Невозможно было поверить, что в это невыдуманное счастье сможет без спроса ворваться беда! Однажды на уроке от Анны Ильиничны она услышала удивительную фразу, которая пробралась ей под самую кожу, — «дитя любви». То ли своим звучанием, то ли неизвестным смыслом она проникла глубоко внутрь души, распустила свои пальцы и сжала грудь в ненасытном любопытстве: что же это за дитя такое? Бабушка Зоя всегда по делу и без дела любила напоминать Милене, что ее рождение во многом определило судьбу матери, сделав ее трагичной. Однако больше всего бабушка не любила добавлять, что мать тоже любила отца, дурного, ревнивого, подозрительного. Любовь, ведь на то она и любовь, чтобы не выбирать любимого глазами или головой. Не мы выбираем любовь, а она сама нас находит и обрушивается на голову либо бесконечным счастьем, либо бесконечной трагедией. Милена была желанным ребенком, ребенком, зачатым любящими друг друга людьми. Дитя любви трагичной.       В конце августа 1987 года, когда румяные яблоки лопались от спелости на солнце, бабушка Зоя закатывала в баночки бархатную малину с сахаром, над которой кружились охотливые до сладостей осы, а весь Михайловск утопал в пьянящем аромате дынь, родилась Милена. 1987 год запомнился жителям Михайловска по многим причинам. Необыкновенно жаркое лето, проливные горячие дожди, буйство цветов и буйство урожая, а также разговоры, разговоры и разговоры на каждом углу Михайловска, что в одном маленьком домике на окраине поселочной части города ревнивый муж убил свою молодую жену, оставив сиротой трехмесячную дочь Милену. Так и говорили, что за имя такое чудное, точно не для здешних мест!       — И какой черт дернул его записать это имя — Милена? — говоря сама с собой и не спрашивая ответа, говорила бабушка. — То ли выдумал сам, то ли перепутал чего!        Вскоре после рождения Милены, отец изменился, а вместе с этим пришли изменения и в их семейную жизнь. Может, кто-то злой нашептал ему, может, демон какой искушал его или еще какая нечистая сила — никто так и понять не смог до конца, — но отец втемяшил себе в голову, будто Милена от другого мужчины родилась.       Смерть Женьки стала неожиданностью и для самой смерти тоже. Из-за потрясения бабушка Зоя плохо помнила тот страшный день, когда она потеряла и ее… Потом ходили слухи, будто отец мать задушил прямо голыми руками, или подушкой накрыл ее лицо во сне…нет, детскими ползунками вокруг шеи обвил или бельевой веревкой? Чем шире расплетался клубок паутины лживых разговоров, тем меньше жить хотелось бабушке.       — Проклятье на этой семье, точно говорю!       — Да ну вас, проклятье, это все возвращается Алексею! Он же на войне воевал, людей, пусть и врагов, убивал — вот и ему аукнулось!       — Брешите! Женька сама виновата, довела мужа до ручки! Бабе чего нужно? Чтоб мужик был, да детей ей делал, а она все губы красила и в платьях ярких щеголяла! И это замужняя девушка! Срамота! Замужняя должна сидеть дома, носа не показывать! Сама виновата!       На похороны матери собрались все, поглазеть да посплетничать. А когда бабушка Зоя прилюдно сорвала нательный крестик с шеи Женьки и бросила на землю, то все прямо-таки ахнули. Подумать такое! Побойся Бога, Зоя! Детям твоим на небесах как теперь быть, когда ты крестами святыми разбрасываешься! Но бабушка Зоя дала себе слово молчать только в день похорон, а на следующий день ее возненавидел весь поселок. Подумать только! Мы к ней с добром, а она нас всех к чертовой матери послала! Срамота! И она, и дочь ее, сами виноваты! Тьфу!       Скоро нашли и отца, сбежавшего в неизвестном направлении после ужасного и непростительного поступка. Его выбросило на берег; тело распухшее, сморщенное, посиневшее родня кое-как опознала. Кажется, по какой-то родинке. Говорили, что слышали речной всплеск, когда он в реку с обрыва бросился, или слышали, как он выл ночью нечеловечески, проклинал себя за содеянное. Но больше всего удивлялись, как это тело обнаружилось, если за много лет тело сына Ванечки так и не нашлось? Неужто сам Водяной отомстил за смерть сестры и забрал убийцу? Неужто выбросил его тело, чтобы все видели его могущество и боялись?..       — Откуда столько печали в нашей семье? — повторила бабушка Зоя, отдавая Милене старый памятный альбом.       — Откуда в мире столько печали? — у тишины спросила Ульяна, закончив свой рассказ о разбившемся самолете и погибших детях.       — Откуда в моей семье столько печали? — скажет Милена, ни у кого ничего не спрашивая, потому что она знает, что никто не ответит. Мертвые молчат, а живые не знают ответа, как правильно жить, без ошибок, без потерь и без печали. Она закроет глаза и услышит, как Егор вздохнет и тихо повторит за ней: откуда и в моей семье столько печали?