Я буду помнить

      Библиотека отчима занимала почти весь его кабинет. Им даже пришлось докупить два лишних стеллажа, потому что книгам на полках становилось невозможно тесно. Егор никогда не мог разрешить одну загадку: по какому признаку отчим расставлял книги. Ни по автору, ни по дате издания, ни даже по цвету и форме. После его смерти Егор пополнял библиотеку с такой усердной частотой, что помимо двух новых стеллажей появились еще два. Нужно было покупать еще больше и больше книг, чтобы заполнить пустоту на полках и щемящую пустоту в душе.       — Их слишком много, успеешь прочитать все? — спрашивала тогда мама. Она редко навещала кабинет, в котором теперь обитал Егор. Обычно она входила тихо, крадучись, иногда проводила рукой по корешкам книг и глядела на ладонь, будто там оставались невидимые частички. Потом она прятала руку у себя за спиной и стояла неподвижно, ждала, когда Егор обратит на нее внимание. Поднимет свой тяжелый и мрачный взгляд. Как же ты на него похож, выдохнула однажды она. И Егор прекрасно знал, кого она имеет в виду, потому что сама мысль, что он хоть чем-то похож на родного отца, оскорбляла его до кончиков волос. Бывало, мама подходила ближе к рабочему столу и дотрагивалась до лежащих на нем рукописей. Особенно это случалось в первый год, когда Егор занял место отчима в редакции. Кончиками пальцев поглаживала листы рукописей, и Егор видел, как тяжело ей это дается. Если ты еще начнешь курить прямо в кабинете — вылитый он, заключила она, и Егор изобразил что-то похожее на улыбку. Курить в кабинете он никогда не будет, он не станет смешивать собственный запах с запахом отчима. Никогда. Он будет держаться за любое упоминание о нем.       — Успею, — как правило, отвечал он и ставил на полку нового жителя. Лишь в один поздний вечер, едва книга уместилась на стеллаже, Егора захлестнула тоска. Он прижался лбом к стеллажу, вдыхая книжный запах, запах старины, запах истории и запах их прошлой жизни. До каждой книги касались руки отчима, до самых верхних полок, куда Егор долгое время без табуретки не мог дотянуться. Ничего-ничего, говорил отчим, скоро вытянешься, будешь высоким. Как ты, спрашивал Егор. Ну, может быть, чуть повыше, чем я. И внезапно он расплакался, все также прижимаясь к стеллажу. Взрослый мужчина, который никогда не плакал в детстве, расплакался, как ребенок, не смея контролировать свои чувства. Ему не хватало его.       Теперь же в библиотеке был иной порядок. Егор все расставил на свой вкус. Прочитанное и непрочитанное, любимое и нелюбимое. Чтобы решиться на это, ему потребовалось несколько лет. Даже мама, узнав, чем он занимается, изумилась: а он против не будет? И после ее вопроса они с Егором долго молча смотрели друг на друга, и Егор серьезно ответил: думаю, нет. Мама согласно кивнула.       Егор всегда волновался, когда вспоминал момент знакомства с отчимом. Ту неприятную встречу на остановке. Как отчим бежал за ним, выкрикивая его имя, а Егор ненавидел в ту минуту весь мир. Для ненависти ему хватило одной секунды, одного взгляда. Роберт так и не догнал его, сдался, зажав рукой правый бок, тяжело дыша. Старая развалюха, думал про себя Егор и бежал все быстрее. Ему не нужны никакие отцы и никакие отчимы, это уж точно! Почему они все не оставят их с мамой в покое? Он бежал до тех пор, пока перед самым носом у него не остановилась машина, из которой выскочил тот самый Роберт и одним движением схватил Егора в охапку, сунул, как безвольную тряпичную куклу, на заднее сидение. «Трогай!» — рявкнул он, и машина понеслась. Егор вопил и бил кулаками Роберта, в глазах которого плескался испуг. Он только и повторял: Егор, Егор, Егор. Потом машина остановилась, и в окно он заметил маму, всю в слезах.       Конец весны и все лето Егор привыкал к мысли, что отныне он будет жить в центре Щегловска, на липовой аллее. В очень большой и светлой квартире, где места было столько, что можно было играть в догонялки. Мама сказала, что ему следует хоть как-то научиться обращаться к отчиму. Егор взял за привычку говорить ему простое «вы». На большее он был не способен.       Оказавшись первый раз в квартире отчима, Егор стоял как истукан и не поднимал головы до тех пор, пока Роберт не позвал его к себе.       — Здесь твоя комната. Тебе нравится?       — Нет, — мгновенно ответил он.       — Ну, — Роберт помедлил, — я могу узнать, почему тебе не нравится?       Тут из-за его спины появилась мама и задала тот же вопрос: тебе нравится?       — Нет.       Зачем спрашивать тысячу раз, если у него все на лице написано? Нет, нет, нет! Тысячу раз нет! Ему никогда здесь не понравится.       — Егор, прекрати…       — Ничего страшного, — вдруг перебил маму Роберт и предложил посмотреть библиотеку.       Егор честно изображал незаинтересованный вид, глядя, как этот противный мужчина рассказывает сказки про каждую вещицу из огромного и пахнущего терпким сигаретным дымом кабинета. На самом деле Егор никогда не видел подобных вещей, словно они сюда попали на машине времени из далекого прошлого. Нет, конечно, он видел предметы старины, но только на картинках в учебниках или в каких-нибудь буклетиках. Вживую никогда. И изображая смертельную скуку, он водил глазами по кабинету и едва сдерживал вздохи изумления. Особенно его поразили настенные часы с маятником, когда они забили как сумасшедшие: сперва по кабинету разлилось жужжание диких пчел, а потом раскатистое и пугающее «Бом!». Егор вздрогнул и уставился на часы, пока в полной тишине они не закончили ругаться.       — Хочешь поближе посмотреть? — спросил Роберт тихим голосом. Голос у него был густой и низкий, без хрипотцы.       — Нет.       — Тут вот есть ключик, и когда часы останавливаются, хотя это происходит довольно-таки редко… — Он завел глаза к потолку, подсчитывая. — Кажется, два раза всего. Да, два. Так вот этот ключик… Егор, хочешь попробовать?       — Нет. Мне это не интересно.       — Что ж… Посмотрим что еще есть…       Он показывал ему какие-то картины в тяжелых и резных рамах, и Егор старательно не поднимал на них головы. Собственно, ничего интересного на них не было изображено. Так, какие-то цветы или фрукты в вазах, пейзажи, люди. Честно говоря, Егора невозможно раздражало все, что находилось заключенным в рамы, любое изображение — оно невольно напоминало ему фотографию его сурового и мрачного деда с кустистыми бровями, на которого каждодневно молилась его противная бабка и которого вечно позорил Егор. Потом Роберт показывал фарфоровые статуэтки, кажется, балерин. И Егору они честно понравились, с такими тонкими и хрупкими ножками и ручками. Еще у них были большие красивые глаза и почему-то очень печальные. Как у мамы, про себя отметил он и случайно, не подумав, коснулся до балерины. Над ухом сразу же прогремел ненавистный вопрос: нравится? Егор моментально отдернул руку, будто обжегся, и отрицательно замотал головой: не нравится. Еще были какие-то большие и маленькие монеты золотистого цвета и серебряного, и Роберт подтвердил догадку Егора, что это настоящие золотые и серебряные монеты, на которых изображены важные люди. Ты представляешь с какого они века, спросил Роберт, и когда он назвал год, Егор специально отвернулся в сторону окна: мне не нравится.       — Я даже не знаю, чем тебя удивить. — Роберт действительно выглядел разбитым и вымотанным. Егору всегда было тяжело вспоминать первые дни их знакомства, совместной жизни. Его мучала совесть за это ужасное поведение, и однажды спустя несколько лет приснился страшный сон, от которого Егор проснулся весь в горячем поту, тяжело дыша. Ему снилось, будто он снова в кабинете, стоит насупившись и издевается над отчимом, высмеивая и выговаривая гадкие слова, а потом, схватив с полки любимый чайный сервиз отчима, по одному блюдцу и чашке принялся бросать на пол. С резким звоном стекло разлеталось в разные стороны по полу кабинета. Ужасный сон. — Давай я тебе книги покажу. Ты любишь читать?       — Нет.       И Роберт вздохнул тяжело-тяжело, глубоко-глубоко, будто готовился к погружению в морскую пучину без кислородного баллона.       Однако тут Егор не солгал. Читать он не любил. Скорее, он даже не знал — любит он читать или же нет. Он вообще ничего не читал, кроме школьных учебников и тех детских книжек, что задавали в школе. В доме у отца было много книг, в основном поэтические сборники и книги по инженерному делу, архитектуре. Чертежи его не привлекали, а вот стихи он на дух не переносил, особенно когда их во всю глотку орал отец перед пьяными дружками:              Мороз и солнце — день чудесный!       Еще ты дремлешь, друг прелестный?              И перебив отца в самом начале его лирического выступления, Егор заорал:              Вонь и пьянь — мой день ужасный!       У кого еще отец несчастней?              У отца отвисла челюсть, а рука застыла в воздухе.       — Ты совсем страх потерял перед отцом? — и обратившись к друзьям интеллектуалам-алкоголикам: — Простите великодушно!       Он кинулся за Егором, который убежал в комнату и юркнул под кровать. Отец легко выудил его за одну ногу и, вытащив из брюк ремень, отлупил, пока полностью не выдохся.       — Извиняйся перед отцом! — шипел он. Но Егор молчал, намертво сцепив зубы. — Хоть бы разрыдался, вот же сученыш, весь в мать!       Потом он ушел на кухню и закончил читать Пушкина перед людьми, как далее он выразился, совершенно не разбирающимися в поэзии. У них нет таланта, нет вкуса, говорил он, они законченные люди!       — Тебе совсем-совсем не нравится читать? — с нотами надежды в голосе предпринял еще одну попытку Роберт.       — Нет. — И вдруг, сам не зная, как получилось, добавил: — У нас в доме нет книг. Мы с мамой ушли от отца, взяв только одежду.       И к удивлению Егора, Роберт опустился перед ним на колени и заглянул ему прямо в глаза. Егор почувствовал, как под пристальным чужим мужским взглядом краснеет до корней волос, и стыдливо поднял взор навстречу Роберту.       — Егор, прости, пожалуйста, за мои глупые вопросы! Я знаю, что у вас с мамой нелегкая жизнь, я просто не подумал. Не хотел тебя обидеть. Я знаю, что ты очень умный мальчик, и знаю, что ты много читал…       Щеки Егора уже пылали вовсю. В голове и на языке вертелись фразы, готовые вот-вот вырваться наружу. Это правда, что он хорошо учится в школе, но кроме мамы никто ему не говорил, что он умный мальчик. Обычно всем без разницы. А еще… наверное, самое главное, у него никто и никогда не просил прощения вот так искренне. У него задрожали горящие, внезапно высохшие губы, и он быстро провел по ним сухим и горячим языком. Стараясь не глядеть на Роберта, он нервно потрогал корешок одной из книг.       — Ты можешь брать любую книгу. Какую захочешь, слышишь?       Егор кивнул.       — Ты вообще можешь пользоваться здесь всем без разрешения. Это теперь не только мой дом, но и твой, и твоей мамы. Это теперь наш дом.       Егор молчал, поджав губы.       Роберт обернулся и поискал глазами что-то, приговаривая: где же, ну где же? И дотянувшись до крайней полки на стеллаже, достал небольшую коробочку.       — Вот смотри, — он раскрыл коробочку, и Егор увидел белоснежную балерину, еще тоньше предыдущих. Роберт покрутил крохотную ручку на основании коробки, и заиграла чудесная музыка, а балерина закружилась. — Тебе нравится?        — Нет.       Затем он еще раз повторил свое коронное «нет», не смея оторвать от этой ослепительной красоты глаз. С каждым поворотом балерины, с каждым звуком в него вселялось какое-то новое, неизведанное чувство, которого до сегодняшнего дня он не знал. Нет, он лжет себе самому. Он уже его знает. Это чувство появляется тогда, когда рядом с ним Катя, когда она смотрит на него, когда однажды дотронулась до его руки, убирая длинную занозу из пальца, которую он засадил, раздвигая створки старого забора. «Больно?» — спросила она. И Егор промычал «нет». Даже если было бы чертовски больно, так больно, что вой, он бы никогда не признался ей. Он не знает название этому чувству, но знает его признаки. Ощущая легкое головокружение, Егор улыбнулся. Улыбнулся. Роберту. Роберт ему, а потом застенчиво тяжелыми и большими пальцами коснулся его плеча, пробуя почву на ощупь. Егор застыл. И тогда мужская рука прочно легла на детское плечо. Как отвратительно, сразу же подумал Егор, нужно бежать отсюда далеко-далеко, но вторая мысль, сильнее и настойчивее, удержала его на месте. Спустя пару секунд Егор догадался, что музыка прекратилась, балерина замерла, подняв изящные ручки вверх, а под крепкой рукой Роберта он чувствует себя безопасно.       Вид из окна новой комнаты Егора выходил на липовую аллею с ее высокими деревьями, узкими тротуарчиками из брусчатки, деревянными скамеечками с коваными ножками. Там же возвышался фонтан, небольшой и очень шумный. В жаркие дни возле него всегда собирался народ, потому что рядом продавали шоколадное мороженое и мороженое крем-брюле в хрустящих вафельных стаканчиках. В один такой летний день Егор привел на липовую аллею Катю, и они сразу же побрели к фонтану.       — Это правда, что ты теперь живешь вон в том доме?       Она сидела на парапете фонтана, опустив одну руку в воду, а другой прикрывая глаза от слепящего солнца. А сам фонтан гранитный или мраморный, до этого спросила она. Наверное, ответил Егор. «Что «наверное»? — улыбнулась она, и глаза ее стали такими, такими, ну такими… Егор не мог подобрать слов, чтобы описать ее глаза. А еще ее улыбка. «Улыбка, в которую я влюблен…» — кажется, именно так он недавно прочитал в одной книге Роберта. Но Катя всегда стеснялась улыбаться и прикрывала рот ладонью или же склоняла голову в бок, чтобы скрыть «улыбку, в которую он влюблен». Боже, что ответить? Из гранита или из мрамора? Тут на ее плечо желтого цвета из-за платья присела бабочка, и Егор подумал, что вероятнее всего это мрамор, потому что… ее волосы, собранные в пышный хвостик на затылке, упали на плечо и спугнули бабочку, а солнце как раз подсвечивало крохотные брызги воды, оседающие на ее летней коже, и внезапно Катя вдруг вся засияла, заискрилась каким-то светом. И глаза такие, ну вот такие… Егор распрямился и с серьезным видом заявил, что из мрамора. Точно? — она подняла бровь. Ну, разумеется, сказал он и тоже опустил руку в воду по самый локоть, потому что ему стало невыносимо жарко даже рядом с прохладой. «А ты знаешь, почему в каждом городе есть фонтан в центре?» — поинтересовался он. Она задумалась, двигая рукой под водой в его сторону: потому что красиво? Он отрицательно покачал головой. Потому что людям нравится вода? Он опять отрицательно мотнул головой.       — В каждом городе должен быть фонтан в центре, — уверил Роберт, когда рано утром, проснувшись, Егор из своего окна увидел фонтан. Сначала он хотел сделать вид, что не расслышал его слов, но уж очень стало любопытно.       — Почему?       — Для встреч. Чтобы встретиться с человеком в большом городе, достаточно назначить встречу у фонтана. Летом и ждать приятнее в прохладном месте.       — А если фонтанов несколько?       — Просто указать какой конкретно.       — А откуда вы это знаете?       И Роберт улыбнулся очень загадочно.       — Для встреч. Чтобы встретиться с человеком в большом городе, достаточно назначить встречу у фонтана. Летом и ждать приятнее в прохладном месте. — Повторил слова Роберта Егор, глядя на Катю.       — А откуда ты знаешь?       И Егор улыбнулся очень загадочно.       Она вздохнула:       — Я никогда не видела других фонтанов и, наверное, никогда не увижу.       Его рука, подобно хитрой рыбе, подплыла к ее руке на очень опасное расстояние. Я тоже не видел, сказал он. И на некоторое время они замолчали, продолжая беспокоить воду. И вот тогда она задала главный вопрос:       — Это правда, что ты теперь вон в том доме живешь?       — Правда.       — Красивый.       Егор не нашелся, что ответить.       Он дал себе честное слово, что будет всяческими способами напоминать и маме, и Роберту, что жизнь втроем ему крайне неприятна. Да что там скрывать? Даже жизнь у бабки гораздо слаще, чем с этим Робертом, который вечно так и норовит обнять маму. А еще он видел, как он ее поцеловал на кухне, когда мама готовила обед. И по руке погладил. Но хуже всего, что Роберт с мамой живут в одной спальне, спят в одной кровати, прямо как когда-то мама с отцом. Этого Егор не может перенести. Лежа в своей новой кровати, он закипает от злости, представляя, какими только мерзостями может заниматься Роберт с его мамой. Так сказала бабка, когда узнала про Роберта. «Что? И ты позволишь этому немецкому херу заниматься с тобой всякой мерзостью? Если это произойдет, то я клянусь, прокляну тебя, и ты больше никогда не переступишь порог нашего с отцом дома!» И побежала за портретом деда со словами: «Твоя дочь опозорила нашу семью! Сначала этого ублюдка от не пойми кого в подоле принесла, теперь с фашистом спуталась!» Но Егор к тому моменту уже знал, что он сын своего отца, и никакой не ублюдок, а вот насчет Роберта у него имелись подозрения.       И вот лежа в своей новой кровати, он ужасно мучился. С одной стороны мерзость и гадость, а с другой в приоткрытое окно поднимается аромат цветущих лип. Конец весны и влажная ночь, будто нарочно заставляют эти отвратительные цветы благоухать и искушать Егора. Он же не девочка, в конце концов, чтобы ему нравились какие-то вонючие цветочки! Но липовым запахом пропитывается постельные белье, его одежда, его волосы, он сам. И он снова силится не уснуть, не впасть в глубокий сон, чтобы не забыть, что с одной стороны мерзость и гадость чужого дома и мужчины, а с другой белый потолок, залитая солнцем комната, теплая и уютная постель, запах готовящегося завтрака, когда он проснется… И он опять будет ощущать себя предателем самого же себя, потому что высунув ноги из-под жаркого одеяла, он будет болтать ими по воздуху, руками разглаживать гладкие складки ткани, думать о предстоящем дне и думать о том, что он низкий человек, пользуется благами врага. Потом он выйдет на кухню, где уже за столом сидит Роберт с сигаретой во рту, читая чужие рукописи и зачитывая самые интересные фрагменты вслух. Увидев Егора, он скажет:       — Доброе утро, волчонок! Ну-ка прыгай за стол!       Обиженный Егор сядет за стол. Никакой он не волчонок! Что это за слова такие? Надувшись, будет жевать свой завтрак, поглядывая на цветущую не хуже лип под окном маму и занятого Роберта, читающего так, черт бы его забрал, увлекательно. И шутки у него смешные. Нет, нет! Ничуть! Но тут Роберт поворачивается к нему и без всякого спрашивает, что это за слово здесь написано, а то никак разобрать не могу: прибивающийся?       — Пробивающийся, — читает Егор.       — Точно! — восклицает Роберт, и щеки Егора вспыхивают.       Роберт продолжает вслух читать рукопись. Мама смеется первой, потом и Егор робко улыбается. Вскоре они смеются все вместе. Еда вкусная, кофе обжигающий, кухня солнечная и сигареты у Роберта такие терпкие, что голова кругом идет. И между делом Роберт говорит:       — Егор, будь любезен, подай мне варенье.       Как в тумане. Нет, хуже. Как во сне он протягивает руку к изящной вазочке с вишневым вареньем с косточками и как завороженный подает ее Роберту. Лицо Роберта наполовину скрыто листами, но Егор отчетливо понимает, что тот удовлетворительно улыбается. От этой улыбки ему хочется вскочить из-за стола и бежать, бежать, бежать, как он привык, от самого себя, от того, как легко сдается. Но Роберт произносит «спасибо, ты очень любезен», и тем самым словно приковывает его к стулу, к месту, к кухне, к квартире над липами.       — Наверное, у вас в квартире красиво, — грустно замечает Катя.       Егор вдыхает и выдыхает:       — Да. Красиво.       За целое лето Егор так и не научился звать Роберта хоть каким-то наименованием. Ни отчим, ни Роберт, ни Роберт Брунович. Отныне он даже тщательно избегал простого прямого обращения на «вы». Выходило сложно, и порой Егор сам страдал от этого: не потому что ему было жаль всех попыток Роберта сблизиться с ним, а из-за того, что перед этим взрослым мужчиной ощущал себя очень и очень скверно. Стыдливо. Вроде бы стоит как-то вежливо обратиться к человеку, но в голове, словно что-то перемыкает, и рот набивается чем-то тяжелым. К тому же, Роберт часто звал Егора с собой на прогулки, а на этих ужасных прогулках без разговоров никак не обойтись. В одну из таких бесед Роберт предложил Егору перейти в новую школу.       — Я понимаю, что должен сперва предложить эту невообразимую идею твоей маме. Ведь она несет ответственность за тебя и ей по большому счету принимать решение, однако я хочу поговорить сначала с тобой. Как ты смотришь на то, если будешь учиться в новой школе?       — В какой? — Егор остановился прямо посреди аллеи и забеспокоился, что Роберт услышал, как его сердце упало к ногам и зазвенело.       — Здесь в центре. Рядом с домом. — Роберт запнулся на полуслове. — С нашим домом. Мне кажется, так будет удобней. Тебе больше не придется вставать рано по утрам и ехать через весь город в битком набитом автобусе. Эта школа в двух шагах от дома, — он показал рукой в сторону какого-то дома, по всей вероятности, за которым размещалась та расчудесная школа.       Егор точно знал, что это невозможно. Нет. Никаких предложений сменить школу не может быть! Он будет с превеликой радостью вставать спозаранку и хоть пешком идти в свою старую добрую школу, и никто — никто! — не может противостоять этому! Особенно какой-то старый мамин сожитель, любитель древних запыленных штуковин, который ничего не понимает в его жизни!       — Нет, — твердо сказал Егор и прошел вперед, обгоняя Роберта.       Тот зашагал позади него, и Егор снова услышал этот тяжелейший вздох:       — Я очень ценю твою позицию. Но ты можешь иногда объяснять свой выбор. Почему «нет»?       Вся компания, Юрка, Машка, Лизка, Юрец, Вадик и… Катя, все они жили в детском доме, что находился неподалеку от школы Егора. И он мог видеть их всего пару часов после уроков, в их драгоценное свободное время. Их с Катей вылазка к фонтану стоила ей очень дорого, но Егор обещал, что бояться нечего, и он позаботится о ней. Это был слишком рискованный шаг, но ему сильно хотелось показать ей липовую аллею и фонтан, и угостить мороженым в хрустящем стаканчике, которое она ела очень осторожно и очень долго. Она спросила его: почему только мне? И Егор солгал: он ел мороженое тысячу раз. А еще ему больше всего на свете хотелось показать квартиру Роберта, всех удивительных балерин, часы и, пригласив на кухню, достать из маленького шкафчика изящную чайную пару, и пить с Катей чай, прямо как граф с графиней. Но он робел. Робел перед Катей за такую отчаянную идею и робел перед Робертом. Признать его взгляд на красоту означает признать собственное поражение.       Ко всему прочему Катя во время их коротких прогулок постоянно оглядывалась, боялась, вдруг, кто за ней из взрослых следит и вот-вот схватит за руку, чтобы потащить обратно.        — Нет, — голос Егора зазвучал еще тверже.       После их разговора — тайного, как он надеялся, — Егор приглядывал за Робертом: не вздумается ли ему поговорить о его переводе в другую школу с мамой? Однако тот молчал, а мама только насвистывала песни и противно ерошила Егору волосы, и почему-то все чаще стала лезть к нему в присутствии Роберта с поцелуями, как ему казалось, чересчур излишне. Зачем делать из него слюнявого мальчишку? Он со всем угрюмым видом утирался рукавом и морщился, уходя к себе в комнату…              Егор потер уставшие глаза и отложил исписанный лист в сторону. Черная пыль воспоминаний оседала в голове, и становилось тихо. Мучительно тихо. Егор не любил такой тишины. Она рождалась не в счастье, она, подобно ночным страхам, выползала из темных углов и давила на грудь сквозь одеяло. Возвращаться в прошлое означало жить в тишине. В той тишине, где нет звуков, нет голосов, нет прикосновений, нет имен, но есть только черная пыль, которая кружит и кружит в его голове, и никак не избавиться от нее. Он сложил исписанный лист вдвое и вложил его в конверт. Написал привычные имя и адрес получателя. Писать письма гораздо сложнее, чем писать романы. Нельзя отступить от правды ни на шаг, ни на слово. Нельзя выдумать себе новое прошлое. Нельзя выдумать себе счастливый финал. Нельзя написать, что он однажды назвал Роберта отцом, нельзя…потому что этого так и не произошло. Не назвал, не успел. Он запечатал конверт.       На предыдущее письмо ему уже пришел ответ: спасибо за честность, это то, чего как раз не было в моей жизни. Егор знал, что она имела в виду про отсутствие честности в ее жизни. Ведь последний рассказ из сборника он перечитал на несколько раз, и знал историю ее любви от самого радостного начала до печального конца. Наверное, Егору в первой любви повезло больше, чем ей, если так можно было выразиться. Его никто не обманывал и не предавал, все было предельно честно. Только глубокая рана в сердце никогда не затянется, и он навсегда запомнит «улыбку, в которую он влюблен». Он закрывает глаза — она здесь, открывает — она перед ним. Так будет всегда.       Егор поднимается из-за рабочего стола, взяв с собой конверт, и его взгляд задерживается на книжных стеллажах. Ему хочется сделать подарок. Отправить вместе с письмом еще и книгу. Только вот какую. Нужно, чтобы книга отображала их с ней отношения… Дружба по переписке, которая дает ему слишком много: право быть услышанным и право быть выслушанным. Он наверняка не знает, читает ли она его письма, осуждая за те или иные поступки, но он знает наверняка, когда пишет ей, то эти письма превращаются в долгую исповедь. Книг так много, что разбегаются глаза, и вот Егор находит ту, которая подходит самым лучшим образом…       На первое сентября отчим подарил ему подарок. Небольшой сверток, перевязанный лентой. Егор медлил: принять — значит, дать слабину, не принять — выказать полное неуважение. Второй вариант нравился Егору гораздо больше, вне всяких сомнений. Проблема состояла в другом: изо дня в день, прожитых в одной квартире с Робертом, неуважение и первоначальная ненависть ослабевали, приобретали иные тона, и тем самым Егору все сложнее было поддерживать в себе огонь вражды. А однажды ночью, проваливаясь в сон, в мыслях, так мимолетно и бесконтрольно, пролетел вопрос: а с кем ты, Егор, собственно воюешь? И он промямлил сонными губами, отпуская себя по просторам дремы: ни с кем. И уснул, очень крепко, обняв соседнюю подушку. Минуту-другую он раздумывал, затем медленно протянул руку и взял подарок, поблагодарив. Распустив ленту и разорвав бумагу, в руках у него осталась книга. Невероятно красивая и тяжелая — ее вес ощущался на ладонях — с матовой обложкой.       — Это «Три мушкетера». Моя любимая книга. — Пояснил Роберт. — Она о дружбе. Мужской дружбе. Ты понимаешь, что я имею в виду?       Егор кивнул.       — Я и ты — мужчины. И хоть моя надежда слаба, я очень надеюсь на твою дружбу, Егор.       И в этот момент Егору лицо Роберта показалось таким уставшим, с опущенными уголками губ и изогнутыми бровями. Только сейчас Егору пришло в голову, что в молодости Роберт был красивым мужчиной. И может быть, если бы он видел сейчас перед собой того молодого парня, а не мужчину в годах, между ними и завязалась бы дружба.       Прочитал он книгу быстро, взахлеб, забывая про сон, еду, воду. В такие новые, удивительные приключения он окунулся как в омут с головой. Неизвестная Франция, короли, кардиналы, шпаги, вино, дружба, любовь, предательство, смерть, разочарование. Он принес книгу своим новым друзьям, а они все отказались прочитать ее. Почему, удивился Егор.       — Если Леха увидит эту книгу, особенно от тебя, — Юрка неодобрительно покачал головой, стараясь даже не прикасаться к книге, — ни нам, ни тебе несдобровать. Мы и так слишком часто с тобой встречаемся. Скажи спасибо, что в это время Леха занят работами в мастерской.       — Да мне все равно на вашего Леху, — и Егор ткнул книгой в Юркину грудь. — Вы должны это прочитать!       Все ребята отшарахнулись от него, и только Катя выступила вперед и, выхватив книгу из рук недоумевающего Егора, заявила с полной серьезностью и взрослостью:       — Я ее прочитаю!       — Да ты что! Совсем сдурела? — закричал Юрка. — Ну-ка отдай ее обратно! Не смей, кому говорю! Леха прознает, худо будет!       И оставляя Егора с «Тремя мушкетерами», компания поспешно удалилась.       За летние каникулы, за столь короткий срок дружбы, Егор узнал про своих новых друзей не слишком много. У всех не было родителей, все попали в детский дом рано, что не помнили другой жизни вне его стен. Машка и Лизка — восьмилетки, сестры-погодки, всегда вместе, всегда держатся за руки. У них у обеих курносый нос с веснушками и зеленые глаза-пуговки. Юрка сказал, что держатся они за руки, потому что боятся, что однажды их разлучат. Егор удивился: разлучат? Кто? Они с Юркой болтали в стороне, вернее курили найденную целую папиросу, и поглядывали на остальных ребят, играющих на свободной школьной площадке.       — Ну, если вдруг кто захочет забрать себе ребенка. Обычно берут только одного. Кому-то придется остаться здесь.       — Несправедливо, — заметил Егор. — А по-другому никак?       Юрка пожал плечами и забрал из пожелтевших пальцев Егора сигарету и затянулся:       — На самом деле они зря волнуются. Мы уже школьники, а школьников, хоть и младших классов, редко кто пожелает взять. Мы чересчур взрослые. С историей, как говорится.       У Вадика предположительно имелся старший брат, и он часто о нем говорил. Собственно, только о нем он и говорил, еще он постоянно видел его во снах. Только потом Егор задумается, а не плод ли воображения — этот старший брат? Впрочем, Вадик утверждал, что так и есть на самом деле, и все согласно кивали, даже не пытаясь его в чем-то переубедить. А вот у Юрца дела обстояли невесело: он все время молчал, почти не разговаривая и перебрасываясь словами, типа «привет» и «пока». Сперва Егор решил, что он просто по натуре замкнутый, застенчивый, молчаливый, но большой любитель улыбаться, кротко демонстрируя маленькие ямочки на щеках. У него были светлые волосы и светло-голубые глаза, и когда он улыбался, то на щеках вместе с ямочками алел румянец. Оказалось, он долгое время не мог научиться говорить, да и воспитатели особого труда не прилагали, чтобы хоть как-то разговорить его, а потом то ли молчание вошло в привычку, то ли он действительно имел проблемы с речью — никто не стал в этом разбираться.       — Его не дразнят? — поинтересовался Егор.       — Пусть только попробуют, — сплюнул на землю Юрка.       — А почему Юрец? Как-то не вяжется с ним.       — Да это все Леха. Будешь Юрцом, сказал он, и все, считай, прилипло.       — У него, наверное, вообще нет шансов, да?       Тут Юрка, передавая Егору сигарету, серьезно поглядел на него. И Егору, несмотря на жаркий день, стало неуютно.       — У нас у всех нет никаких шансов.       Смотря в удаляющуюся Юркину спину, Егор подумал, что Юрка единственный из ребят, о котором он ничего толком не знает. Знает, что Юрка все время повторяет: выйду из детдома и вот тогда жизнь попрет! Впрочем, Юрка был ему ближе всех из ребят, ему нравилось с ним дружить: дружба получалась простой и искренней. С Юркой Егор чувствовал себя на своем месте, в своей тарелке, только никак не мог смириться со словами друга, что как ни крути, а Егор другой. «У тебя есть родители!» — переубеждал его Юрка. «Только мама! — противился Егор. — Отца у меня нет! Только этот… хахаль матери». «Ты не живешь в детдоме! Ты живешь в высоком красивом доме в самом центре города! — все тверже говорил Юрка, а Егор ему в ответ: — Ты даже не представляешь, как я ненавижу этот дом! И Роберта этого мерзкого!» И хоть Юрка неодобрительно качал головой, Егор продолжал считать себя одним из них.       С Катей же все было одновременно просто и сложно. Егор часто сравнивал ее с Юркой. Вроде бы они так же дружат, разве что не курят вместе, да только это все не то! С Юркой они трещат без умолку, а с Катей он все больше молчит и слушает, как она то песенку поет причудливую, то рассказывает ему какие-то выдуманные истории про удивительные места, в которые она обязательно поедет, когда вырастет. «Поедешь со мной?» — спросила она его. И Егор потом все думал, почему чересчур часто думает об этих удивительных местах, куда они отправятся вдвоем. И что они там будут делать вдвоем? С Юркой ехать веселее, можно смеяться, можно ругаться плохими словами, можно вспоминать, как они зло шутили над его бабкой: звонили во входную дверь и убегали, а потом из телефонной будки набирали ее номер и гудели в трубку, пока бабка кричала и угрожала, что милицию вызовет. Два раза они ели вдвоем мороженое и делились друг с другом, и это было так здорово! Потом Юрка достал откуда-то сигареты, и они тайком от компании покуривали и хихикали, потому что у них есть тайна. Да, с Юркой отправляться в путешествие по миру интереснее, что ни говори. А вот с Катей все по-другому. Взять хотя бы мороженое или леденцы какие: он зачем-то отдает их все ей и все тут! И когда сидит или идет, или стоит — неважно! — когда он рядом с ней, то всегда немного словно прибитый к земле тяжелым мешком. Как они будут путешествовать, если он толком-то цвет ее глаз выразить не может? Но самое ужасное, что именно в присутствии Кати, Егор все больше и больше утверждался в красоте своего нового дома, в красоте ценных и неповторимых вещей Роберта. И как бы предательски не звучало, в красоте Роберта, в его строгом и широком лице, в низком голосе и таком живом взгляде, которого никогда не было у отца.       Он вспоминает, как в конце сентября гулял с Робертом по аллее. Стоит сказать, что Роберт недолюбливал транспорт какой-либо вообще, предпочитая ходьбу.       — Люблю осень, — сказал Роберт, глубже вдыхая сентябрьский воздух.       — Ненавижу осень, — отозвался Егор.       — Знаешь, волчонок, я много где побывал, но эта аллея — самое лучшее в мире место.       — Не лучшее.       Роберт только посмеялся. А Егор запыхтел от злости, как паровоз. Потому что ему тоже нравилась эта осень, такая тихая и беспечная. Ему нравилось, как с золотых деревьев опадает драгоценная листва, как она с тихим, будто боясь потревожить весь мир, шорохом ложится к его ногам. Что впереди небо светло-голубое, что впереди длинная дорожка аллеи, на которой он представляет себя и Катю. И что бы они тут делали вдвоем? Почему-то Егор с точностью мог бы сказать, что Катя говорила бы те же самые слова, что и Роберт, точно так же бы делала глубокие глотки воздуха и улыбалась, глядя на него, а он бы все пытался разобраться с ее глазами, так выделяющиеся в золотистом цвете осени. Как драгоценные камни, подумал Егор, ее глаза, как драгоценные камни. Наверное, он бы прислушивался к каждому ее шагу, как под подошвой хрустит сухой листик, как ветер путается в ее густых, спадающих на спину волосах. И еще он бы хотел идти так вечно…       — Чудесная пора, — сказал Роберт. — Самая пора мечтаний.       И назло Роберту Егор жестоко раздавил ногой лист, которым тот любовался. Оторвав взгляд от горстки праха, что осталась от листвы, Роберт бодро продолжил:       — Надеюсь, ты тоже чувствуешь этот удивительный запах осени. Запах перемен и начала чего-то нового.       — Я чувствую, что воняет навозными жуками, — съязвил Егор. — И вообще, у меня ноги замерзли.       — Замечательно, — ответил Роберт, таинственно улыбаясь одними глазами. — Тогда зайдем в одно местечко, заодно и ноги погреешь!       Они зашли в книжный магазин, и пока Роберт что-то выбирал на книжных стеллажах, Егор изображал скуку смертную, охал и вздыхал, переминался с ноги на ногу. Роберт спокойно вышагивал среди стеллажей и с видом знатока разглядывал книги: Егор давно уже понял, что Роберт с литературой и всем, что с ней связано, общался на «ты», это он, Егор, еще пока на стадии знакомства и стесняется схватить жадной рукой понравившийся книжный корешок. Он надеялся, что Роберт не догадался, что он пару раз ночью тайком наведывался в его кабинет и таскал книги, чтобы потом тоже тайком проглатывать страницы. Одно радовало — летние каникулы, потому Егор и наслаждался ночным чтением, а наутро, когда рассветные лучи хитрыми лапами, словно теплый сонный кот, растягивались по гостиной, а медовый запах лета перекатывался по воздуху густыми клубами, он бесшумно крался в кабинет, прислушиваясь к спальне Роберта с мамой, и возвращал книгу на место. Затем выходил из кабинета и застывал прямо посреди широкой гостиной, уставившись на большие и светлые окна, впускающие утро, и думал, что это предрассветное солнце играет с ним злую шутку, лаская его измученное чтением лицо: он сладостно закрывал веки и желал, чтобы это короткое мгновение замерло, мгновение между истинным утром и ушедшей ночью. В это мгновение он ощущал себя особенно… счастливым, что ли? Какое-то странное слово — счастливый… Это началось с того дня, когда Егор остался совсем один в доме и долго, терпеливо долго сидел в своей комнате, чувствуя сильнейшие порывы любопытства. Бессмысленно пытаясь их заглушить, он, в конце концов, оказался в кабинете Роберта над его рабочими рукописями. Он пообещал, что только прикоснется к листам, узнает, какие они на ощупь. До этого Роберт сказал, что прежде чем стать известными, писатели посылают свои рукописи издателям, которые уже решат, быть ли писателю известным или нет. Несправедливо выходит для оставшихся за бортом писателей, горько заметил Роберт, ведь издатель читает рукопись всего несколько раз до принятия окончательного решения, а книгу могли бы перечитывать целые поколения. Получается, что судьбу книги решает один человек, спросил Егор, на что Роберт ответил, что в жизни так и получается порой — один-единственный чужой человек решает чью-то судьбу, однако, к счастью или к сожалению, никто не знает. Тогда Егору захотелось спросить: нравится ли Роберту решать чужие судьбы? Но вопрос застрял в горле, потому что ответ был слишком очевиден — он уже поменял его судьбу и судьбу мамы, и, вероятнее всего, ему это нравилось. Кончиками пальцев он дотронулся до первого листка из плотной бумаги, почти как картон. Рукопись небольшая, наверняка рассказы; почерк автора настойчивый, размашистый, уверенный, все буквы плотно вдавлены в бумагу, что им никуда не деться из кабинета Роберта, если тому не понравится текст. Он провел пальцами по предложениям, ощущая как дрожит и как сдавленно пытается сглотнуть, как под пальцами пульсирует сила слова, как под закрытыми глазами вспышками мелькают разноцветные картинки, как кадры из кинофильма, и как где-то с этих самых картинок слышатся чужие голоса… В прихожей послышались голоса мамы и Роберта, и Егор бегом кинулся прочь, забирая с собой на ладонях и в голове новую силу, которая станет его и радостью, и проклятьем.       Наконец Роберт выбрал книгу, и мельком Егор увидел название «Граф Монте-Кристо». Сердце пропустило удар, и в магазине стало душно. Егору до сих пор душно в этом книжном магазине, даже спустя много лет. Он один видит среди стеллажей призраков прошлого: вот отчим, важно расхаживающий и накладывающий в руки Егора-младшеклассника тяжелую стопку книг; вот Катя, с широко раскрытыми глазами выбирает свою первую книгу, которую вероятнее всего потом надежно спрячет от Алексея; вот Захар-младшеклассник, с раскрытыми руками ждущий, когда Егор завалит его книгами. Так много воспоминаний, и никуда от них не сбежать.       Этой же ночью Егор украдкой стянул новую книгу с полки. Спустя сотню страниц чтение было прервано. От страха он выронил «Графа Монте-Кристо» из рук на пол.        — Нравится?       Роберт собой закрывал проход его комнаты и сверлил взглядом, острым, не терпящим длительного молчания и не терпящим иного ответа кроме «да».       Егор потупил глаза, поднял книгу и стряхнул с нее невидимые пылинки. Сказать привычное «нет» не имеет смысла — он читает уже несколько часов, сказать «да» — проиграть битву.       Роберт повторил вопрос:       — Нравится?       — Да.       Его голос звучал так тихо, что он сам себя не расслышал.       — Не слышу?       — Да.       Этой ночью Егор проиграл. А через несколько дней он взял чистую тетрадку и описал в ней все, что вызывает в нем то самое чувство счастья, приходящее в предрассветные минуты: часы с витрин магазинов, которые он тоже мечтает носить на левой руке, мороженое (можно без стаканчика), фонтан, цветущая липовая аллея с ее медовым ароматом, его новый школьный костюм, книги. Егор подумал и нерешительно дописал: мама и Юрка… Катя (когда он писал ее имя, то покраснел) и… Роберт.              Егор завернул «Трех мушкетеров» в бумагу. Книга о дружбе подходит лучше всего. Безусловно, новенький экземплярчик из книжного магазина получать значительно приятнее, чем старую, потрепанную временем и ненасытным любопытством, книжку. Но ему хотелось сделать не просто подарок от души другу, а подарить частичку себя, частичку того прежнего Егора, вот-вот ступающего на свой безрадостный путь, но не теряющего надежды и веры. Он хотел подарить частичку той дружбы, которую мечтал иметь с ним отчим и которая переросла в любовь отца и сына. Это не просто книжка, это бесценная вещь, и Егор отлично знает, что отчим бы одобрил такой подарок.       По дороге в университет он заехал в курьерскую службу доставки и отправил посылку. Теперь остается ждать ее ответа. Ничего, он терпеливый.       Оставив машину на своем любимом месте, в закутке университетских двориков, Егор зашагал по милому сердцу тротуару. На этот раз заметив, что трещинок в асфальте становится все больше, а клумбы за лето разрослись до таких размеров, что «кашка» в буквальном смысле сбежала на тротуар. Еще немного и листва окончательно засыплет его закуток, его укромное место, спрячет от назойливых глаз. У крыльца, как всегда, толпятся студенты, пыхтят как дровяные печки. Машинально Егор тоже сунул руку в карман, по старой привычке, но ничего интересного не обнаружил. Забыл, что бросил. Конечно, можно стрельнуть у студентов, но как же обещание? В той же толпе, подойдя ближе, виднеется знакомая бейсболка, козырьком назад. Захар выпустил струю дыма и как раз глянул в сторону проходящего мимо Егора, и его глаза засверкали.       — Здрасьте, Егор Андреевич! — Студенты по очереди протягивали продрогшие ладони. Захар проделал то же самое, но его рука показалась Егору чуть нервной с беспокойными пальцами. Нервозность Захара, как электрический разряд, передалась Егору, и у него промелькнула недобрая мысль — выпросить у Захара сигареты, чтобы хоть самую малость привести чертовы нервы в порядок. Отчим всегда говорил, что в порядке стоит держать не только свою жизнь, но и воспоминания. Со вторым у Егора великолепно получалось само собой, а с первым дела не заладились. Он с завистью оглядел парней, выпускающих дурманно-сладкие пары, и пообещал себе, что вечером купит последнюю пачку сигарет, честное слово. Когда он развернулся и пошел прочь от компании, то на протяжении всего пути спиной чувствовал взгляд Захара на себе.       На тридцатиминутном перерыве в его кабинет залетела разъяренная Лара и кинула какой-то листок ему на стол.       — Что это?       — Почитай-почитай! Там все указано!       Смутно догадываясь, он пробежал глазами по исписанному листку, и его худшие подозрения оправдались.       — А что я мог сделать?       — Подумать только, сдавать досрочно! Только не мой предмет, вы поняли это, оба?       Гнев никогда не шел лицу Лары. Но сейчас она выглядела чрезвычайно привлекательно, отчего Егор невольно улыбнулся. Он немного замялся:       — Я думаю, он отлично справится у тебя на экзамене. Захар варится в филологии с малых лет, и сдать любой экзамен из курса для него не представляет труда. Ты же сама знаешь.       — Досрочная сессия предназначена для студентов, имеющих реальные, слышишь, реальные причины: болезнь, отъезд, тяжелые семейные обстоятельства. А не потому, что кто-то устал сидеть со всеми остальными студентами за партой и слушать лекции.       — Мне кажется, ты преувеличиваешь.       Лара застыла с полуоткрытым ртом, готовясь сказать что-то еще, но вероятнее всего, так и не воспользуется правом слова. Она выждала минуту-другую и, поняв, что он не собирается давать объяснений, развернувшись, прошла через дверь его кабинета к своему столу. Благодаря оставленной открытой двери, Егор мог наблюдать за ее действиями: без особого интереса она принялась перекладывать бумаги с правого края стола на левый, что лишь выдавало в ней обиду. Наконец-таки, она закончила бессмысленно двигать бумажные стопки и, повернув голову в его сторону, нерешительно поднялась. Сделала несмелые шаги, отмахнув волосы со лба.       — Я считаю, что к университету, а также к образованию в целом, нужно относиться с уважением. А не прогуливать пары беспричинно. В мире столько ребят, не имеющих возможности получить высшее образование, но имеющих такое желание учиться, что им можно только позавидовать. Я, наверное, рассуждаю, как застарелый консерватор, и вполне уверена, что образование есть фундамент…       — Лар, ты права…       — Не перебивай, пожалуйста! — она вскинула руку. — Образование есть фундамент будущей жизни человека. Это, считай, зеркало, отражение внутренних интересов!       — Ты все правильно говоришь! Никто не спорит!       — И позволять так, прости, Егор, по-хамски относится к образованию, лишь потому что это внезапно стало скучно?       — Ему не скучно.        Она вздохнула, и плечи ее опали:       — Тогда я не понимаю, почему должна подписывать заявление без видимой причины?       Егор выпрямился в кресле. На самом деле ему тоже не нравилась идея с досрочной сдачей сессии, но это было наилучшим вариантом из всех предложенных.       На днях он ужинал у мамы. Вечер выдался насыщенным: в редакции завал, в университете он читал лекции за приболевшего преподавателя, Гордиевский доставал всех сотрудников новыми стандартами, нагнетая и до того мрачную обстановку. Потому он решился сразу отправиться к маме и Захару, потому что сил на приготовление какого-нибудь сносного блюда абсолютно не имелось, а есть на ходу, или того хуже, на бегу совершенно не было настроения. Как и всегда, мама обрадовалась, а Захар вышел из своей комнаты с каким-то лихорадочным блеском в глазах.       — Хорошо, что ты приехал. — Сразу же заявил он и прислонился к стенке прихожей, наблюдая за тем, как Егор снимает обувь.       Егор насторожился, но со временем тревога отпустила, особенно когда мама накрыла на стол и позвала всех ужинать. Хоть он и ел жадно, то все равно не упустил из виду, что весь ужин Захар просидел, гоняя еду по тарелке, постукивая концом вилки и нервно дергая ногой под столом. Он только пил еще жаднее, чем Егор ел. И стоило маме на минуту покинуть их скромное мужское общество, как Захар метнулся ближе к Егору и, обдавая трепетным дыханием, быстро-быстро проговорил: «Мне надо поговорить с тобой. Очень серьезно».       — Что-то случилось? — тоже шепотом заговорил он.       — Нет-нет. — Что означало «да-да».       И весь остаток вечера они провели, как сообщники, играя в гляделки. В голове Егор прокрутил тысячи вопросов и тысячи заявлений, за которые его душили стыд и неловкость за то, что он вообще позволил себе такое думать о Захаре: «она беременна, и я женюсь», «я хочу бросить университет и податься в моряки». Хотя причем тут моряки? Наверное, он что-то слышал по радио в машине о морских учениях, вот и прицепилось. Да и впрочем, в морфлоте нет ничего дурного, напротив, — дисциплина, порядок… Господи боже, о чем он только думает? У него даже вспотели ладони, когда Захар попросил зайти к нему в комнату.       — Ну, — протянул Захар, не отрывая взгляда от Егора, предложив присесть, тем самым указывая, что либо разговор будет долгим, либо что Егору лучше встретить новость сидя. — Я хотел с тобой поговорить. Это очень важно для меня.       — Я тебя внимательно слушаю.       — Только не злись. Обещаешь?       Господи боже!       — Я хочу бросить университет и…       Егор буквально подскочил на месте, будто его током ударило. Только он раскрыл рот, чтобы… что? Как Захар договорил фразу до конца:       — Я хочу работать с тобой в редакции. По-настоящему. Быть нужным и полезным, а не просиживать штаны на занятиях. Согласись, от меня нет толка там. Все, что нужно и можно было получить из занятий, я получил это от тебя намного раньше. Теперь я готов на то, чтобы найти этим знаниям настоящее применение. Я хочу работать с тобой, писать интересные тексты, делать отличные снимки. Ты же знаешь, мне нравится фотография! Мне нравится писать, искать, разбираться. Я хочу попробовать!       Егору хотелось расхохотаться — он еле сдерживал взрыв истеричного внутреннего смеха: слава богу, что не морфлот, слава богу, что Захар никуда не собирается уезжать от него в чертовы дали! Он здесь, рядом с ним, он может протянуть руку и почувствовать тепло и силу его молодого тела. Кажется, он напрасно волновался. Но внезапно жаркая волна облегчения отступила на второй план, а на передний, подобно ужасному похмелью, вышли осознание слов Захара и нескончаемая тревога. Что? Он так и сказал: я хочу бросить университет?       — Ты хочешь бросить университет?       Захар казался расстроенным, уголки губ уныло опустились, он сцепил пальцы замком и посмотрел на них:       — Помимо этой фразы я сказал еще кое-что другое, то есть важное для меня.       — Да, да конечно. Но я не понимаю, зачем бросать университет?       — Егор, ты слышишь меня? Я хочу работать! Мне казалось, что ты наоборот обрадуешься, ведь мы будем вместе делать одно дело.       Егор моргнул.       — Но зачем бросать университет?       Захар моргнул.       — Ты не понимаешь меня…       — Я все прекрасно понимаю! Но чтобы работать, необязательно бросать учебу. Ты всегда мне помогал в редакции, помогаешь с проверкой контрольных и курсовых работ студентов. Господи, да о чем я говорю? Ты всегда работал! А снимки? Разве ты сейчас не снимаешь?       Егор кинулся к столу Захара и по-свойски принялся рыться в его личных вещах. Где же они? Черт возьми, где же они? Он искал пресловутые снимки, которые Захар делал специально для журнала. На секунду он зажмурился, а когда раскрыл глаза, то поверхность стола расплылась серым вязким пятном. Легкое головокружение, учащенное сердцебиение, тяжесть в ногах. Он шарил руками по столу и окончательно понимал, что вырвать еще раз, наверняка последний, свободу из рук Захара — безнадежный случай. Сколько еще он сможет продержаться сам и продержать его подле себя? «Посмотри, какие фотографии! Они просто чудесные! Ты можешь делать их просто так для души и необязательно ввязываться в рабочие отношения! — почти скороговоркой твердил он себе под нос, протягивая снимки Захару. — Если тебе не хватает денег, нужно было лишь попросить!» Боже, как глупо, как бессмысленно и мерзко выглядят его попытки соблазнить Захара чем-то малым, чем-то, что не имеет вообще никакого отношения к самому Захару. Его же не интересуют деньги. Свобода — вот что он пытается отвоевать у него. «А если ты хочешь писать — пиши! Кто же тебя остановит?»       Егор все нудил и нудил, бросаясь в объяснения, что студенческая пора — лучшая пора, что взрослая жизнь еще успеет накрыть с головой, от нее не сбежишь. Перемешивал снимки, тыкал в них пальцем и в какой-то момент заметил, что левой рукой мертвой хваткой стискивает Захара за запястье, почти впиваясь пальцами в кожу, но продолжая преподавательским тоном читать нравоучительную лекцию.       — Егор… — позвал Захар.       — Я в твое время мечтал о свободной минуте…       — Егор!       — Но моя научная деятельность занимает практически все свободное время…       — Егор! — рявкнул Захар.       Он замолк.       — Бросить учебу — это не самый страшный поступок в жизни! Страшнее не найти себя, потеряться, бросить самого себя на полпути. Может быть, я ошибаюсь сейчас, но я хочу попробовать.       Я не могу, заговорил про себя Егор, я просто не могу позволить тебе это сделать. Я обещал, что продлю твое беззаботное детство настолько долго, насколько это возможно. Да, ты не ребенок больше, и даже не подросток. Ты — молодой юноша, жаждущий мужской жизни, мужской мечты и мужского стремления. Твоя судьба уже давно не в моих руках, и я желаю тебе счастья. Потому что я люблю тебя, как и твою маму.       Но вместо этого он сказал:       — Я запрещаю тебе бросать университет.       -Ты серьезно считаешь, что я буду настолько послушным мальчиком, чтобы непременно испугаться твоего запрета?       Егор поднялся на ноги и уверенно зашагал в сторону двери, напоследок бросив ледяным тоном:       — За все твои годы я ни разу ничего не запретил тебе. Считай, этот момент наступил. Если хочешь действовать в своих интересах, то пожалуйста: бросай учебу, съезжай с квартиры, зарабатывай себе на кусок хлеба любым другим способом, потому что мне в редакции недоучки не нужны. Я не собираюсь позориться перед коллегами, презентуя им необразованного брата.       Лицо у Захара бледнело посекундно. Он явно не верил в происходящее. Однако Егор продолжал:       — Я столько всего сделал для тебя. Если тебе наплевать на меня, на мою жизнь, которую я посвятил тебе, бросай университет. Давай.       И, оставляя последнее слово за собой, он вышел из комнаты. Поцеловав маму на прощание, уехал к себе домой, в квартиру над липами. Если бы отчим был жив, он бы огорчился его поступком. «Что же ты, волчонок, наделал!» В горле пересохло, хотелось воды холодной. Машинально достав свою любимую кружку, ту самую, которая раздражала Эмму, ту самую, которую маленький Захар подарил ему на день рождения. Держа кружку в руках, он не моргая глядел на стертый рисунок. Он помнит тот день, когда они жили еще здесь все вместе, когда шлепанье босых ног Захара перемежалось с властными наказами мамы надеть носки. Свеч на торте Егор никогда не гасил — это делал Захар, надувая щеки и потирая от удовольствия ладони. Я задул их все, говорил он, теперь у тебя все желания сбудутся. Егор не может отпустить его, как сделал это однажды, позволив маме забрать его с собой. Просто не может.       Этой ночью бессонница властвовала. Почему-то Егору казалось, что Захар тоже не спит. Наверное, проклинает его всеми последними словами. Что ж, он заслужил. Он поступил действительно ужасно. Но если бы Захар только знал, как он боится его потерять, как потерял других любимых людей. Только тогда он ничего не сделал и теперь винит себя, но с Захаром этого не произойдет, он обещал, он сделает все возможное.       На следующий день Егор вел занятия у группы студентов, в которой как раз числился и Захар. По правде говоря, он не надеялся увидеть его на паре. Восемнадцать минут привычного опоздания, подъем по лестнице на третий этаж, вдали хорошо освещенного коридора толпа, гудящая и ревущая. Смех, крики, веселье, кто-то целуется в уголке коридора — все проносится вихрем в голове, как смерч, как ураган, как цунами, оставляя разруху. Быстрый поворот головы в сторону, чтобы сказать группе «мне нужно на пять минут оставить вас», и неожиданная встреча с взглядом, который он никогда не перепутает.       — Проходите. Мне нужно на пять минут оставить вас.       Да, он сорвался. Вчера после разговора с Захаром он купил пачку сигарет и накурился вдоволь, пока не закашлялся табачным дымом. У него дрожали руки, и никак не получалось унять предательскую дрожь. Быстрым шагом он спустился на первый этаж, выскочил на холодный осенний воздух и выкурил последнюю сигарету, которую приберег для вечера.       Студенческий гул стих, едва он вошел в аудиторию. Провел перекличку, стараясь не выделять голосом собственную фамилию из студенческого списка. Подумать только, он ненавидел себя за эту фамилию, словно она существовала от его плоти и крови отдельным существом: есть он, Егор, и есть какой-то призрачный персонаж Матвеев Егор Андреевич, сын своего мутного отца. Но Захар. Захар был чистым Матвеевым, сыном своего отца. Отныне он носит твое имя, носит твою фамилию, говорила мама, и так должно быть.       — Матвеев Захар. — Короткий взгляд на третий ряд последней парты.       — Здесь. — Стальной звук его голоса отдается больными ударами в голове.       — Кто будет отвечать на первый вопрос?       Тишина. Только Маша Грачева тянет руку. Егор блуждает глазами по группе, ищет других желающих. Но одна-единственная рука поднимается все выше и выше и почти громким шепотом оповещает, что как бы, Егор Андреевич, глупо не замечать меня.       — Есть еще желающие, кроме Маши?       Маша застенчиво улыбнулась, заправив прядку за ушко. Ну почему, почему Захар ее не замечает? Почему не может как обыкновенный парень влюбится в прелестную девчонку и любить ее каждый час от зари до зари. Господи боже, Егор бы все отдал, чтобы вернуть свои года, когда любовь выворачивала его наизнанку, когда ее рука касалась его руки, когда он терялся в ее глазах, так и не поняв, какого они цвета, когда на губах горел каждый изгиб ее тела. Почему Захару обязательно нужно стать кем-то, кем-то обособленным и независимым от него.       — Одна Маша не может отвечать на каждом занятии. Даю пару минут, чтобы другие тоже проявили желание.       Лицо у Маши окрасилось румянцем. Она опустила руку и полистала аккуратно исписанную тетрадку. Егор давно заметил, что она очень аккуратная во всем: одежда, прическа, цвет помады, который идеально очерчивал линии губ, почерк, вещи на парте. Она всегда, будь то семинар или лекция, сидит на первой парте и внимательно слушает, впитывает каждое преподавательское слово. И отвечает замечательно. Егору нравятся такие студенты, на некоторых он глядит по-другому, с профессиональной точки зрения. Он приглядывает будущих преподавателей. С Машей точно такая же история. Честно говоря, она напоминает ему Лару. Университет от таких людей богатеет.       — Никто не проявил желания отвечать. Тогда по списку. — И вдруг само вырвалось. — Будет отвечать Матвеев.       Его глаза почернели, как два угля, брошенных в пекло. Захар отвечал четко, чеканя каждое слово. Егор был доволен.       Закончив семинар, он задержал Машу Грачеву. Хотел переговорить с ней насчет дипломной работы. На самом деле говорить о дипломе было слишком рано — еще третий курс. Но Маша выбрала очень сложную тему, и Егор ее похвалил. Значит, трудностей она не боится. Это делает ее в его глазах на целую голову выше остальных ребят: умная, трудолюбивая и что не мало важно честная — сразу же признается в своих слабых сторонах. Он передает ей листок со списком литературы для научной статьи, которая будет включена в диплом и которая войдет в сборник научных статей конференции.       — Спасибо, — говорит она, прижимая лист к груди. — Я обязательно все учту.       — Я в вас не сомневаюсь, — с рассеянной улыбкой отвечает он, потому что сзади последним плетется Захар, и он не уверен, хочет ли с ним говорить или еще стоит изображать несколько дней злого старшего брата. Захар все решает за него и застывает за спиной Маши. — Давайте перенесем нашу встречу на… на… следующий понедельник? Идет? Во сколько у вас заканчивается последнее занятие?       — В половину восьмого вечера.       — Слишком поздно… Тогда…       — В самый раз, — перебивает его Маша.       — Ну хорошо.       Аудитория опустела. Они остались один на один.       — Егор, я не теряю надежды.       — Нет!       — Пожалуйста! Выслушай меня!       — Если ты пришел говорить о своей идиотской идее, то услышишь только мое категоричное «нет». Я против!       — Давай заключим сделку?       Егор оторвался от заполнения списка. Все это время он старательно не поднимал головы, маскируясь под равнодушным видом.       — Ты со мной торгуешься, что ли?       Захар вздохнул:       — Можно назвать и так. Заочка подойдет?       — Заочка?       — Да. И учеба, и работа.       Егор сощурился. Из-под короткого рукава футболки Захара, когда он наклонился вперед на стол и ткань натянулась на плече, открылся самый кончик татуировки. Захар тщательно скрывает их от посторонних глаз. Говорит, это достаточно интимно для него — все эти знаки, в которые он верит. На правом плече — странный знак или символ; Егор не мистик, и в такой мифологии не силен, но этим самым знаком Захар изобразил Егора, чтобы тот был всегда с ним. Захар доверяет ему больше всех, и от этого кружится голова.       — Нет.       — Как нет? Это же самый подходящий вариант!       — Я сказал нет!       — Ты не имеешь права!       — Ты, может быть, выбрал тему для диплома или, может быть, уже написал его? А? Есть чем похвастать?       Захар молча надувает щеки от досады. Ручкой Егор указывает на дверь и чуть восторженно намекает на других, более разумных и дисциплинированных студентов, уже вовсю думающих о дипломе.       — И тебе бы стоило взять с этих студентов пример!       — Выходит, я плохой студент?       — Выходит.       Захар закипает от злости, и бросает последний аргумент:       — Ну попроси еще у меня закурить! — На этих словах он резко развернулся и направился к двери. Взявшись за ручку, подумал: хлопнуть ли дверью? Обернувшись на Егора и поняв, что мысленно тот улыбается и ждет от него взрыва, тихо прикрыл дверь за собой. Почему, ну почему Егор всегда имеет такое влияние на него?       Разумеется, закончив все дела на кафедре и, как всегда, уехав последним, Егор приехал к маме. Он много думал весь день.        — Он молчит, — с порога говорит мама, — вы поссорились?       — Да нет.       Мама, как рентген, все замечает, все видит, все слышит. От нее не скроешься. Обычно он даже не курит перед тем, как заходить в дом. А еще мама не разделяет его взглядов воспитания: в случаях, где стоит попридержать поводок покрепче, Егор балует и залюбливает, а в случаях… собственно у Егора все методы заканчиваются одним. В Захаре она видит сильного мужчину, которому доверяет во всех смыслах и которого нужно вовремя отпустить, не дав задохнуться. Как это я не сделала с тобой, сказала как-то она Егору. Егор же покачал головой и обнял маму — она не виновата, все сложилось так, как должно было.       Он останавливается у запертой комнаты Захара — три коротких удара. Тишина. Либо действительно не слышит, либо не желает его видеть.       — Захар, будь другом, поговори со мной!       В ответ все та же глухая тишина.       Испытывая страшную неловкость, он дергает ручку двери на себя, и дверь подчиняется. Захар сидит спиной к двери, ероша левой рукой волосы, а правой щелкая мышкой. Обрабатывает снимки на компьютере, и скорее всего в наушниках. Егор не решается дотронуться до него — может напугать, потому стоит в замешательстве за его спиной до тех пор, пока сам Захар не ощущает чужого присутствия.       Лицо у Захара, несмотря на ссору, если это можно так назвать, доброе и радушное. Он не злится. Снимает левый наушник и спрашивает:       — Пришел обсудить условия сделки?       — Досрочная сессия в этом семестре. Нескольких месяцев до следующего семестра тебе хватит понять что-то там в себе, разобраться или как ты это называешь.       — И?       — Что и?       — Что насчет брата-недоучки в твоей редакции?       — Возьму в штат.       Улыбка расплывается по лицу Захара точно так же, как и тепло по груди Егора.       — Садись ближе, — жестом он подзывает к себе Егора. — Смотри, какие снимки сегодня получились! Как раз после нашего разговора. Я когда злюсь, у меня лучше всего получается фотографировать. — Он улыбается еще шире. — Ты на меня положительно действуешь.       Они разглядывают фотографии. Очень красивые. Захар умеет обращаться с фотоаппаратом: свет, тон, детали и что еще обычно нужно для фотографии. Егор не разбирается во всем этом, он просто любит смотреть снимки и иногда видеть на них своих призраков прошлого. Но сейчас он мало увлечен ими. Весь день мысли не давали ему покоя.       — Почему ты не можешь побыть еще студентом? Всего-то два года.       — Разве от этого что-то изменится?       Естественно, не изменится. Два года — это слишком малый срок. Как объяснить Захару, что он цепляется за любой повод оставить его рядом с собой, оставить его в своем подчинении: хоть как-то влиять на его жизнь. С окончанием университета придет полная независимость. На себе Егор ощутил независимость еще раньше.       — Я уже не маленький, — смеясь, говорит Захар, замечая, что Егор приуныл и смотрит на него слишком жалобно.       — Да я знаю.       Захар, конечно, многого не помнит или просто подзабыл, но у Егора все хранится на полочках памяти. Глядя на Захара, он не видит в нем молодого мужчину, высокого и подтянутого, с сильными руками и ногами, с низким приятным голосом, с еще пока чистыми щеками. Он видит совсем иные картинки: маленького мальчика, у которого порозовели щеки ото сна и у которого примялся повлажневший волос на голове. Сейчас Захар предпочитает рваные джинсы, растянутые мягкие футболки и толстовки, а раньше весь шкаф был забит крохотными рубашечками, штанишками, разноцветными носочками, пижамками. Маленький Захар однажды нарисовал на себе фломастером какие-то рисунки, и мама отругала его, сказав, что на своем теле ничего рисовать не нужно. Сейчас только один бог знает, сколько тайных знаков расположилось на теле Захаре. Есть моменты — самые драгоценные снимки прошлого, — которые Егор хранит как зеницу ока, и объяснить их Захару пока трудно, тот лишь хохочет и называет Егора сентиментальным, но ему нравится их слушать. Как рассказать, что он не рад его взрослению, потому что свежа память и свежи ощущения на ладонях: вот он берет на руки уснувшего прямо на плюшевых игрушках маленького Захара и несет в кроватку, тихонько укладывает и несколько минут неподвижно разглядывает, потому что оторваться от него нет сил. Вот они играют в наполненной горячей водой ванне: Егор, с закатанными рукавами и кое-как уместившийся на коленях у бортика ванной, делает причудливые рожки из намыленных волос Захара или учит делать мыльные пузыри, потом он вытаскивает его из воды и укутывает пушистым полотенцем, несет в комнату, крепко прижимая к груди, и боится отпустить, боится, что у него его тоже заберут. Даже сейчас он помнит запах детского шампуня не то клубничного, не то бананового. А Захар утверждал, что это дыня. Вот, кажется, совсем недавно они с мамой заставляли непослушного Захара есть суп, он им тогда изрядно нервны попортил. Ни игры в самолетик, ни в ракету, ни ласками, ни уговорами, даже угроза мамы, что она сейчас выльет суп за шиворот Захару, не помогали. «Давай, солнышко, за маму! За папу!» — приговаривала мама с полной ложкой у намертво сжатого рта Захара. «Не надо про папу! — вскрикивал Егор. — Мамы достаточно!» И начиналось заново: за маму, за Егора… Тогда Егор усадил Захара на детский велосипед и принялся катать по гостиной, а каждый раз когда они подъезжали к маме, то ложка с едой отправлялась в счастливый беззубый рот Захара. Сейчас же Захар уминает еду за обе щеки, прося добавки, — молодой организм, требующий много энергии, но какой ценой… один раз мама за обедом замахнулась ложкой на взрослого Захара со словами: так бы и стукнула тебя ложкой по лбу, все нервы в детстве вытрепал! Или как он носил его на плечах, катал на спине, следил по ночам то за опускающейся, то вновь поднимающейся температурой, когда Захар подхватил какую-то простуду, как по очереди вместе с мамой прятали его горячие ноги обратно под одеяло, потому что в квартире еще не было отопления и по ночам бродил сквозняк. «Такой же, как и ты, горячий, — говорила мама, подтыкая одеяло под спящего Захара, — вечно раскрытые спите. Все рветесь на свободу…» На свободу… Егор усмехнулся. Как Захар может просить его перестать видеть в нем ребенка? Это ведь уму непостижимо. И какое он имеет право забирать целых два года студенчества?       — Егор, ты чего?       Захар уже давно глядел на него.       — Да так.       Он обнял его за плечи:       — Ты даже скучать по университету не будешь?       Захар кинул в него недоуменный взгляд: ну ты даешь, я разве на другой конец света уезжаю?       — Кстати, а кто там уже диплом пишет?       — Грачева.       — Ясно. Я так и думал.       Егор повертелся на стуле, опасная минута разговора наметилась. А, черт с ней, была не была:       — Захар, тебе не нравится Маша Грачева? В смысле как девушка?       — Ты меня сватаешь, что ли? — у Захара глаза наполнились блестящим светом, значит, сейчас расхохочется.       — Ну допустим, — сознался Егор.       — Нет, Егор. Ей, конечно, нравится Матвеев, но другой, который постарше.       И захохотал, оставляя Егора с глупым выражением лица. Первый ряд, первая парта… Это же надо было быть столь слепым!              Лара взяла со стола рабочую папку, в которой держала лекции, и неспешно проследовала к выходу. Напоследок она обернулась и с прищуром поглядела на Егора: она назвала его безответственным по отношению к будущему младшего брата, прямо как мама, когда узнала, что Егор поддержал идею Захара. Смотри не пожалей, что уступил ему, сказала мама. В Лариных же глазах Егор отчетливо прочитал недосказанное: был бы у тебя сын, а не брат, ты бы так никогда не поступил. Разумеется, она права. И когда она удалялась по коридору, отзываясь звонким эхом от каблуков, Егор снова подумал, почему же Эмма опередила ее? Эмма бы ни за что не стала переживать за будущее Захара, за будущее чужого мальчика. Где же ты была тогда, Лара?       За университетскими окнами сгущались сумерки, и на город опускалось влажное дыхание осеннего вечера. Кажется, дождь заморосил, а у Егора зонта нет с собой. Придется на этот раз не засиживаться на кафедре.       Проходя мимо Лариного стола, он поправил на нем ее папки и методички. Она подписала Захару заявление, пообещав, что будет гонять его по предмету до седьмого пота. Ушла Лара двумя часами раньше.       — Вечером дождь обещают, — поморщилась она, выглядывая в окно.       — Задержись, вместе уедем, — предложил он.       — Нам с вами, Егор Андреевич, не по пути. — Она все еще злится. Но тут же улыбается. — Не задерживайся, ладно?       Пустой университет, безлюдный, безголосый, будто выпотрошенный зверь. Громкие шаги Егора рикошетом разбивают тишину. Эмма всегда говорила, что он шаркает ногами. Не замечал. Да и какое это имеет сейчас значение? Об Эмме Егор больше ничего не слышал. Сколько лет прошло с их последнего телефонного разговора? Наверное, много. Интересно, она изменилась? Узнает ли он ее в толпе? Да, узнает, по особому запаху эгоизма, исходящему от нее. Хотел бы он знать, появился ли в ее жизни мужчина? Наверное, нет.       Выйдя на университетское крыльцо, он втянул мокрый воздух по самые легкие. Заметно похолодало, и противный мелкий дождь, похожий на первый снег. Егор поежился и поднял воротник пальто, теперь придется бежать до машины. Поодаль, у автобусной остановки, группа студентов с последнего позднего занятия — все под зонтами. Мимоходом, даже в густых сумерках, сквозь дождливо-серую пелену он заметил Машу Грачеву, держащую зонтик как-то по-особому, утонченно, что ли. Вместо того чтобы высматривать свой автобус, она глядела на него, на его влажные волосы, на лицо, все мокрое от капель, и взгляд ее становился жалостливым. Господи, женщины из всего могут устроить настоящую трагедию! Он готов был поклясться, что она готова отдать ему свой зонт. Как же он не заметил ее чувств раньше? И как теперь они будут писать диплом? Ох, господи боже.       А тем временем дождь все усиливался, и Егор вымок. В туфлях хлюпало, брюки можно выжимать. Он уселся в машину и включил зажигание. Странно, в его жизни всегда мелькали женщины, такие разные и одновременно одинаковые. Этот жалостливый взгляд Маши ему много чего напомнил: прежде чем полюбить, женщины жалеют мужчин, как маленьких беззащитных мальчиков. Может ли он в свои почти сорок назвать Машу в ее двадцать женщиной, если для него она практически ребенок? Когда они с Ларой первый раз поцеловались, он желал именно жалости, простой и наивной. И Лара, и Маша хотят жалеть его. Но только ли жалости ему будет достаточно, чтобы быть счастливым самому и сделать счастливой одну из них? Эмма не жалела его, и все-таки он был с ней. А Ларе так и не подарил шанса. Почему? Он не знал точного ответа, но знал абсолютно точно, что горький шоколад отбивает истинный вкус сладости у самых сладких фруктов. Эмма была большой ошибкой в его жизни.       Город быстро проносился за окнами машины: полупустые улицы Щегловска, напуганные дождем пешеходы, рассеянный свет вывесок и фонарей. Он свернул на аллею, закрытую от всего мира цепью деревьев. Здесь все по-другому: воздух, мысли, жизнь. Отчим прав, называя ее самым лучшим местом в мире. Называя ее домом. Не жалость ему нужна, а дом. А дом он видит только в единственных глазах — глазах Захара.