Я буду помнить

      Как мог измениться ее жизненный путь, если бы мать и отец остались живыми?       Милена часто задавала себе этот вопрос.       Была бы она той самой Миленой, которая получилась сейчас? С тем же лицом, телом, мыслями, повадками, желаниями? Точно таким же взглядом она смотрела бы на мир? Или все было бы по-иному?.. Представляя жизнь с родителями, она видела ее только в одном цвете — безмерное счастье во всем. Глупо, наивно, так по-детски. Даже в свои почти тридцать лет Милена все равно продолжает в это верить, прекрасно зная, что не всякая жизнь с родителями приносит счастье и радость. Не все родители любят своих детей, не все родители желают добра, не всем родителям стоит становиться родителями. Ужасная правда. Бабушка Зоя не уставала повторять: не родись ты, мать живая бы осталась. А если бы родилась не Милена? А другая девочка. Или мальчик? Изменило бы это путь, на который ступили ее родители? И вообще, каково это родиться другим человеком, в другом обличье? Появись на свет мальчик, был бы он внутренне похож на Милену, звучал бы в его голове тот же голос разума, в точно такие же тона был бы окрашен мир, что и мир Милены? Был бы он самой Миленой, но в чужом лице, мужском? Как странно!       Когда Милена наконец узнала всю историю о матери и отце, бабушка Зоя стала брать ее с собой на кладбище, к могиле матери. Она глядела на пожелтевшую табличку с датами и пыталась понять, что же на самом деле чувствует? Окончательно ли понимает, что перед ней могила матери, той самой женщины, подарившей ей жизнь? Что должно чувствоваться в таких случаях? Какие мысли должны приходить? Чем больше она глядела на табличку, тем больше понимала, как она далека от настоящей матери… Бабушка Зоя сказала, что она может мысленно разговаривать с ней, поприветствовать, рассказать о школе, о своих хороших отметках. «Ей будет приятно», — подсказала она. Милена зажмурилась и начала формировать приветствие: привет… нет, не так — слишком развязно, так с мамой не говорят; здравствуйте… как-то чересчур вежливо, будто и не мама перед ней вовсе; добрый день?.. здравствуй, мама?.. Может и совсем без приветствия обойтись? Слегка она дотронулась до холодного камня надгробья… Оказалось невероятно тяжело любить маму, которой уже нет на белом свете. Милена правда-правда любит ее, даже по ночам все чаще плачет и зовет ее в подушку, но похожа ли ее любовь на привычную для всех? Так ли остальные дети любят своих родителей? Снова она надеется, что мало чем отличается от других детей, лишь с возрастом поймет, что любовь к призрачным родителям подобна любви к ощущениям от движения рук и ног, которых нет с рождения. Это пустой воздух вокруг чего-то ценного, когда-то давным-давно имеющего силу… Мама и папа… от них у нее остался лишь звук имен и фотографии.       Бабушка Зоя всегда говорила с матерью, гладила памятник, целовала фотографию. А с годами после таких посещений могил потерянных детей, она садилась за бутылку и топила в прозрачной жидкости свою боль. Все чаще и чаще. Все чаще и чаще Милена тащилась из школы в холодный дом. Все чаще и чаще после запоя бабушка, словно вымаливая прощения, драила полы, стены и готовила вкусные обеды. И каждый раз Милена допускала слабую тень надежды, что этот раз последний.       В один из летних дней, когда они с бабушкой Зоей вновь были на маминой могиле, Милена отстала на пару шагов: шнурок развязался. Подняв голову и увидев, что бабушка уже продвинулась далеко вглубь кладбища, она поторопилась и от волнения свернула не на ту тропинку. Потерялась, заблудилась промеж надгробий и деревянных крестов. Она попыталась отыскать выход самостоятельно, но цепкая засушенная на жаре трава и колючки крепко хватали ее за штанины, отчего Милена выдохлась бежать. Плюхнувшись на прожаренную землю, она во все горло позвала бабушку Зою. Где-то вдалеке шумно взлетели черные вороны — любители поживиться на кладбищенских просторах, и за большими деревянными крестами зашуршал сушняк.       — Господи, Миленка, что ты орешь? Всех покойников на уши поднимешь! — так бабушка встретила Милену. — Ну, чего расселась на голой земле? Пошли!       Бабушка Зоя стояла перед ней, уперев руки в бока, и Милена знала, лучше пошевеливаться. Поднимаясь, она рукой задела деревянный крест, который, испугав, тоскливо заскрипел. Вместе с бабушкой они уставились на него.       Так Милена, совершенно случайно, к своей радости и к бабушкиному огорчению, нашла могилу отца. Они завороженно смотрели на маленькую железную табличку с датой жизни и смерти и точно такую же маленькую и очень плохую фотокарточку. Отец был плохо виден, однако Милена за несколько секунд пребывания моментально считала все черты его лица. Волосы, лоб, глаза, нос, надбровные дуги, рот. Отец был красив.       — Черт проклятый! — выругалась бабушка Зоя и плюнула ему на могилу.       Милене почему-то стало очень жалко его, до слез. Она тихо заревела, пальцами потягивая длинные нити высокой травы. Как-то неправильно все это. Что мать, что отец здесь на кладбище среди дедов и старух, хотя им сейчас исполнилось бы чуть больше двадцати лет. И как бабушка смеет так его называть? Ведь это ее отец! Она видит его лицо первый раз в жизни! Никто, никто не смеет говорить о ее родителях плохо, даже бабушка! Милена бросила гневный взгляд в ее сторону и сказала:       — Не называй его так!       — Да ты что? — повысила голос бабушка Зоя.       — Он мой отец!       — И место ему в аду! Скажи спасибо, что тебя не придушил вместе с матерью!       И бабушка Зоя, круто развернувшись, зашагала прочь, раздвигая траву по обе стороны от себя.       Все оглядываясь назад, на могилу отца, Милена жалела его. Она столько раз видела чужих отцов, которые были такими замечательными, такими ласковыми, такими заботливыми. Постоянно отовсюду она то и дело слышит «а мы с папой то, а мы с папой се», «наш папа сказал, а вот наш папа говорит…». Мальчишки в школе без ума от своих отцов, они ходят на рыбалку к той самой реке, куда Милене путь под страхом жизни и смерти запрещен; чумазые они возятся в мотоциклах, под крышками капотов машин, пилят какие-то деревяшки, забивают какие-то гвозди… В их же доме все по-другому. Дед Алексей мало похож на «отца», он, кажется, совсем ничем этаким не интересуется: все о войне и войне, как будто не знает, что она тысячу лет назад прошла. Да и вообще, какое ей дело до той старой войны, когда у нее родителей нет! Милена с горечью вспоминает прошлые года, когда от нее еще скрывали правду. Как полная дурочка, наслушавшись ребят с их семейными историями, она прицепилась хвостиком к одному пареньку — Андрею или попросту Андрейке, как все его звали на улице. Бегает за ним хвостиком, да все выкрикивает: папка, папка, папка. Все знают, что Андрейка добрый, надежный парень. Он помогал бабушке Зое с тяжелым домашним трудом: воды натаскать, крыльцо починить или дрова наколоть. Так и связался с маленькой Миленой, нянчил ее несколько лет, что она и правда свыклась с мыслью, будто он ее отец: добрый, красивый, со светлыми вьющимися волосами. То игру какую-нибудь выдумает, то просто по поселочному району Михайловска с ней гуляет; один раз даже в сам Михайловск брал — леденец-петушок там купил, когда они по улице с высоченными тополями гуляли, и когда поехали домой на автобусе. Всю дорогу она сидела у него на коленях и жалась к его теплой груди, посасывая леденец из жженого сахара. Добрый день это был. Потом Милена узнала, что Андрейка никакой ей не отец и что хватит бегать за взрослым парнем. «Только перед девками его позоришь!» — отрезала бабушка Зоя.       Могила отца оставалась позади, скрывалась среди других таких же одиноких могил с деревянными крестами. Милена знает эту часть кладбища, жуткую, с одними горками земли и крестами. Здесь могил не так уж и много, но они отличаются от иных надгробий. Здесь не покоятся с миром, здесь маются во грехе. Самоубийцы. Их не хоронят рядом с простыми умершими, будто покойникам и земляным червям есть дело, кто и где гниет. Здесь не только подобные отцу, кто искупил вину смертью, но и те, кто не пережил горе. По вечерам бабушка Зоя рассказывала об одной женщине, чьи муж и сын не вернулись с войны живыми. Женщина не пережила горя и оказалась на этой срамной части кладбища. Та же участь постигла и одинокого мужчину-учителя, который тяжело заболел и был не в силах терпеть ежедневные боль и муку. Теперь и он мается во грехе, так и не заслужив царства небесного, как не заслужил царства мирского при жизни, промаявшись много лет в болезни. Бабушка Зоя так и сказала: ни один батюшка не пришел и не помог задницу подтереть больному или нужник вычистить, да только после его смерти отпевать в церкви запретили и молиться за прощение его души перед Богом стали, ведь сейчас молитва куда нужнее. Или девушка, над которой надругались трое мужчин, сбросив ее после в канаву, поросшую густой травой. И она во грехе. Ее тоже не простил Господь Милосердный.       Милена хорошо чувствует косые взгляды на себе. В ее семье не только убийца, но и самоубийца. Люди боятся, сторонятся, глазеют и перешептываются. Они верят, что душа у него неприкаянная, бродит по улицам поселка. Светочку забрал Бог, Ванечку Вода, а отца сам Дьявол. Бабушка Зоя уже давным-давно слушает соседский бред и ничему не удивляется, лишь при удобном случае, столкнувшись нос к носу с языкастой соседкой, в двух словах отправляет ее сразу ко всем вместе: к Богу, к черту, к Дьяволу. О Женьке говорить стесняются, прячут глаза мужчины, вспоминая ее лицо и фигурку: эх, жаль, такая красота погибла. Женщины тоже шепчутся, но по-своему, по-женски: в самых потаенных темных уголках их души наконец-то что-то успокоилось, угомонилось — теперь их мужья не будут заглядываться на бедовую красавицу. Иногда к Милене с важным разговором подходят верующие и знающие наизусть молитвы люди, в основном женщины, и грудным голосом, полным трепета, объясняют, что на ней грех отцовский, который следовало бы искупить: помолиться, причаститься, исповедаться. Да за души родителей прощение просить перед Господом, ведь грех родителей лежит на плечах детей. Что же это за Милосердие такое? Бывают минуты, когда Милене становится страшно от этих разговоров. Сперва бабушка Зоя винит ее в смерти матери, теперь все эти малознакомые люди говорят, что она виновата перед Господом Богом, но что она на самом деле-то сделала? От любви душ и желания плоти просто появилась на свет? Неужели одного рождения достаточно, чтобы быть виноватой перед каким-то Богом, который поступил столь не мудро, позволяя рождаться человеку именно одним-единственным способом? Почему Милена должна просить прощение за свое рождение? Почему, в конце концов, у нее никто не попросит прощения за то, что она сирота, без мамы и папы? Почему никто не попросит прощения у бабушки Зои за то, что она похоронила троих своих детей? Почему никто не просит прощения у деда Алексея, что отобрали память и семью? Высокомерные небеса ни у кого не просят прощения, а только принимают молитвы покаяния и не всегда прощают, но разве высокомерие не грех?       С бабушкой Зоей они добираются до могилы матери в полном молчании. Милена сглатывает слезы, а бабушка сдерживает гнев, сжимая кулаки. Наверняка теперь они долгое время не будут разговаривать, вечер проведут каждая в своей части дома, даже за ужином будут молчать, словно воды в рот набрав. Вероятнее всего, за этим днем последуют дни беды. Сейчас кладбище окутывает запах июльской жары, сухой и знойной, когда сухая трава трещит под ногами и вспыхивает пожаром от одной искорки. Терпко и пьяно пахнет шалфеем, что пробивается на каждой могиле, да всюду глазеют круглые ромашки. И лишь одна Милена опять ощущает запах беды — перед глазами несутся бесноватые картинки: спрятанная фляжка с бражкой в шкафу, на несколько дней холодный и опустевший дом, боль и отчаяние бабушки Зои и провалившиеся глаза деда Алексея. Зря, ой, зря она нашла отцовскую могилу!       Бабушка Зоя прощается с матерью, низко наклоняется и целует ее фотокарточку, смахивая остатки слюны с пожелтевшего лица. У матери красивая фотография, а у отца нет, будто специально искали ту, что похуже, чтобы быстрее выцвела под палящим солнцем. Никто не хочет смотреть в лицо убийцы и самоубийцы. Все, кроме Милены. Перед уходом Милена робко отмыкает дверцу могильной оградки.       — Я же только что закрыла, — тяжело вздыхает бабушка Зоя и уже тянется рукой, дабы запереть ее обратно.       — Не надо, — не твердо говорит Милена.       — Это почему еще?       — Пусть отец к ней приходит…              Бабушка Зоя оборачивается медленно, слегка тревожась, что ее могут заметить. Озирается по сторонам и, никого не найдя, губами прикладывается к маленькой фляжке, подаренной фондом ветеранов Великой Отечественной Войны деду Алексею на день Победы. Отпивает маленькими, но очень жадными глоточками, продолжая оглядываться назад. Поило мерзкое — это Милена чувствует даже из своего убежища, из которого следит за бабушкой. Она морщится, прикрывает глаза от наверняка отвратительного вкуса и кряхтит, когда жидкость прокатывается огнем по горлу. Все произошло именно так, как и предугадывала маленькая Милена. На следующий день, после кладбища, в углу шкафа уже притаилась беда, тщательно укутанная теплыми вещами и созревающая к сроку, сверху заложенная другими вещами для отвода глаз. С некоторых пор бабушка Зоя стыдится, что Милена видит ее пьяной и растрепанной, но сил держаться и улыбаться сквозь сердечную боль у нее нет. Одна мысль, что убийца дочери лежит в каких-то метрах от ее могилы, не дает ей покоя. Она даже несколько дней подряд ходила на кладбище проверять, не открылась ли дверца оградки? Светочка похоронена в другой стороне кладбища, могилка у нее маленькая с маленьким аккуратненьким крестиком, правда, без фотографии, но у подножья крестика вьются цветы, цепляясь за старое дерево. Бабушка не убирает их, говорит, что у Светы мало было радости в жизни. Чтобы почтить память сына, она достает фотоальбом и подолгу держит в руках его фотоснимок, нагревая бумагу и оставляя на ней жирные следы от вспотевших пальцев. Смерть Женьки она простить самой Жизни не может. На этот раз пропила она всего пару дней и под громкое обещание — больше к фляге не притрагиваться — вылила бражку за ограду, в пышные кусты. Она держалась как могла, и тем самым своеобразным образом вымаливала прощение: вставала спозаранку, готовила вкусные завтрак, обед, ужин, делала уборку в доме, сшила Милене два новых красивых платья и подарила миленькую заколочку для волос. Потом от душевного бессилья рухнула на кровать, а полежав немного, встала и покралась вдоль стенки… Покралась за ней и Милена, теперь предугадывающая шаги бабушки: вот она озирается по сторонам — взгляд вороватый, тянется рукой к створке антресолей, быстро выныривает с уловом в ловких пальцах. Сделав пару глотков, чуть-чуть захлебывается, но пытается делать все тише. И в этот момент под беспокойными ногами Милены скрипит половица.       — Ах ты, девчонка любопытная! — бабушка злится, по лицу пробегают тени гнева, досады, стыда. — Вся в отца своего! Тоже следишь за мной!       Под прямым и несгибаемым взглядом Милены она ставит дедовскую фляжку на место и крупными шагами удаляется к себе в комнату. Ночью Милена слышит, как скрипит то кровать под бабушкой, то пол под ее ногами, то неспешные шаги приближаются к антресолям, то удаляются. Горе у бабушки Зои хищное, ненасытное, оно сжирает ее полностью, требуя и требуя утолить голод. Одна только она знает, какие сны видит по ночам, да чьи детские голоса раздаются в голове. Бабушка мается: выпить, чтобы стало легче, чуть-чуть, самую малость — унять детский голос, или не выпить, чтобы жить дальше. Этой ночью она выбирает второе, и Милена радостно и облегченно выдыхает. Может, в самом деле, этот раз последний.              Перед самой свадьбой Цветков спросил Милену про детские вещи.       — У тебя разве не осталось ничего? — спросил он так равнодушно, что это мало напоминало вопрос.       Она повела плечом:       — Ничего. После переезда в Приморье что-то потерялось, что-то раздала, что-то забыла взять с собой. Такое бывает, я не переживаю за старые вещи.       Милена слукавила только в одном, что не переживает. Переживает и еще как. Особенно за бабушкин альбом. Она хотела взять его с собой, перешить переплет, сходить в фотоателье и подправить фотографии. Не вышло. Она жалела, что не смогла показать Егору фотографий матери, отца, Светочки, Ванечки, бабушки и дедушки. Если у маленькой Милены в руках хранились снимки, то у Милены взрослой остались одни образы. Егор сказал, что ничего страшного не произошло: он пальцем дотронулся до ее виска, а потом до левой груди, сказав, что все настоящие воспоминания здесь, а не на бумаге. Мы помним, сказал он, мы всегда будем их помнить. Милена тихо повторила за ним: я буду помнить.