Я буду помнить

      Стараясь двигаться не столько бесшумно, сколько невидимо для глаз посетителей, Милена скользила между столиками. Про шум в зале ей передали сотрудницы: «Ульянка опять разбушевалась. Сразу на двух мужиков Полкана спустила. Вот дает!» Бросив дышащий жаром поднос с шоколадными бисквитами на рабочий стол, Милена кинулась к Ульяне. Сейчас совсем не подходящее время для ссор с посетителями, и они с подругой эту тему уже не раз обсуждали: Ульяна даже пообещала Милене держать свой несносный рот на замке. Впереди смена руководства, какая-то важная шишка из Москвы приедет — будут кофейню-кондитерскую на новый лад переделывать, оттого все сотрудники хвосты-то и прижали, за рабочие места держатся. Одна Ульяна бунтует, будь она неладна! Впрочем, Милена прекрасно знает, почему у нее такой характер скверный.       Она не сразу их приметила, потому что в зале тихо, как обычно музыка играет легким непринужденным фоном, дверь парадная открывается и закрывается, гости угощаются, беседуя о том о сем. И лишь спустя минуту-другую, в уголке зала, она увидела: столик, а за ним три странных очертания людей; двое мужчин, один из которых с поникшей почти до самой столешницы головой, и бледная как смерть Ульяна, прикрывающая рот ладонью. У Милены вырвался вздох облегчения — наконец-то, она держит свой рот закрытым и никому не хамит!       — Что у вас тут произошло?       Ее голос напугал их всех. Мужчина вздрогнув, оторвался от созерцания скатерти на столе и повернулся к ней лицом. Взгляд колючий, про себя отметила Милена, и невольно перед глазами замелькала Ванечкина фотография у реки. Так же жутко стало, не по себе.       — Извините, — выдавил он. — Мы сейчас покинем заведение.       — Не надо, — внезапно для всех пискнула Ульяна и почему-то опустила глаза вниз. — Останьтесь…              Добравшись в этот странный день до дома ближе к ночи, до собственной постели, Милена все не могла выбросить из головы произошедшие события, мысли и слова, которые говорились и говорились. Оказалось, Ульяна пишет рассказы. Подумать только! Да и со слов Егора, того самого мужчины, просто превосходные. Он привез с собой несколько сборников ее рассказов с замечательным оформлением: Милена осторожно взяла один в руки и провела по обложке, матовой, приятной, как будто в муку пальцы погружать; она полистала страницы и остановилась на фотографиях — иллюстрациях к рассказам.       — Это Захар делал, — очень сконфуженно проговорил Егор и мельком глянул на парня рядом с собой.       — Простите, — выдохнула Ульяна, и ее бледность окрасилась в красновато-пятнистый оттенок. — Простите еще раз…       — Ничего страшного, — пожал плечами парень.       Захар и Егор. Когда Милена услышала их имена, то неосознанно улыбнулась — они так просто представились, будто их имена самые распространенные. Милена, неохотно протянула она свое имя в ответ. И вот тут глаза Егора вспыхнули, как два факела во тьме: Милена, повторил он за ней, Милена, невероятно, просто невероятно, как оно подходит вам.       После конца рабочей смены они снова все встретились. Ульяна уговорила Милену не бросать ее: не знаю, нарочито сердито покачала она головой, не знаю, как с тобой дальше дружить, если ты скрывала от меня рассказы. Ульяна лишь фыркнула: «Ты только не начинай, ладно? И так колени трясутся от того, что он здесь».       — Представляешь, я ведь даже сразу и не узнала его. Бог мой! В университете только и делала, что преподавателя Матвеева по аудиториям глазами искала.       — Тебе он нравился?       — Да он кому только не нравился. Я, по-твоему, почему завалила экзамен? Села перед ним отвечать, а рот окаменел: и звука несчастного выдавить не в силах. Он говорит, отвечайте, у вас вопросы легкие. А я и сама в курсе, что легкие, но смотрю ему в лицо и мир медленно проплывает мимо. Ну собственно, после третьего раза сдала.       — Обиделась на него?       — Нет, если бы не он, я бы вовсе не сдала. В комиссии все важные сидят, особенно Гордиевский, декан наш, вопросы задают, а я под взором Матвеева все ниже под землю проваливаюсь. И тут он начинает разговаривать со мной и почти вытягивает весь ответ. Ну и вот, говорит, а вы, наверное, боялись.       Ульяна вздохнула и отмахнула волосы в сторону, как что-то надоевшее. Она продолжила:       — Сколько лет-то уже прошло? Больше пяти точно. А Егор вон как изменился… — она тяжело сглотнула, и Милена догадалась почему. — На лбу морщины, вокруг глаз тоже и взгляд еще мрачней стал. Неужели я тоже изменилась в его глазах?       На что Милена хохонула. Ульяна младше ее на пару лет, а уже о старости думает, глупая.       — Он тогда был вылитый Захар сейчас. Поразительное у них сходство!       Да, поразительное. Тот самый случай, когда можно сказать, как молодой юноша будет выглядеть мужчиной в возрасте. В возрасте… На этом слове Милена мысленно споткнулась, ударилась о фразу лбом и довольно-таки больно: она тоже в возрасте. Ей без года тридцать, а тот молодой парень, Захар, все не спускал с нее взгляда весь вечер. Во время прогулки они пропустили вперед Ульяну и Егора — им есть о чем поговорить, в то время как Милена и Захар оказались лишними. Нужно было хоть о чем-нибудь да разговаривать, поддерживать несостоявшуюся беседу, но в горле ощущался нервный комок. Парень держался чересчур вежливо с ней и не рисковал обратиться по имени, из чего Милена сообразила — не знает ее отчества, и от этого знания ей стало душно, вопреки прохладному вечернему ветерку.       — Знаете, я ведь так и не удалил фотографии Ульяны. — Он первым нарушил тишину.       — Правда?       — Слишком красивые. Пришлось солгать ей. Но вы не думайте, что я что-то плохое стану делать.       — Я так не думаю, вовсе нет.       Он улыбнулся. Улыбался он точно так же, как и Егор. С натяжкой, будто улыбка никогда не давалась им легко. Но и не вымученная, нет. Улыбка, на которую нужны все жизненные силы. И глаза у парня были живые, не такие как у брата. Наверное, это было единственным различием между ними.       — Я должен вам в кое-чем признаться.       — В чем? — настороженно спросила она.       — У меня есть и ваши фотографии.       Она приподняла вопросительно брови.       — Да. Если бы не вы, мы бы все не встретились. Я увидел вас на улице и принялся делать снимки, следуя по пятам. Вы вошли в кафе, а я утянул Егора за собой. Вот так и получилось. Представляете?       — Если честно, то не очень. Никогда не думала, что могу кого-нибудь заинтересовать прямо на людной улице, — засмеялась она.       — Меня. Меня заинтересовали.       В воздухе, наполненным запахом неспокойного осеннего моря и городским шумом, повисло молчание.       — Вы верите в судьбу? — спросил он с видом самого прилежного ученика в классе.       — Нет. Я верю в точные рецепты. Если сделать все правильно и приглядеть за выпечкой, то плохого не случится, а если спустить все на случай или, как вы выразились, на судьбу, то меня моментально уволят с работы.       — Да, кажется, я вас понимаю. Или можно использовать в этом смысле не только рецепты, но еще и часы, например.       — Часы? Теперь, кажется, я вас не понимаю.       — А хотите, я покажу ваши фотографии?       — Хочу.       Милена кинула нервный взгляд на удаляющихся вперед Ульяну и Егора и подумала, что наверняка не стоило отставать от них. Мало ли что могут подумать. Словно прочитав ее мысли, парень махнул рукой в их сторону, мол, ничего страшного — догоним. Потянувшись за рюкзаком на спине, он совершенно случайно оттянул в бок левую сторону ворота толстовки. Через секунду яркий свет фотоаппарата осветил его радостно-волнительное лицо, и на небольшом экране она увидела силуэт девушки.       — Плохо видно.       — Давайте поближе.       Они оба одновременно потянулись друг к другу, глухо столкнувшись лбами.       Уже дома, находясь в постели и глядя в потолок, Милена вспоминала это мимолетное прикосновение. Снимки в самом деле были хороши, наверное, потому что на них она не похожа на саму себя. В бабушкином альбоме имелись ее фотографии, но на всех она какая-то обиженная: смотрит исподлобья, вот-вот готовая разрыдаться. Вечно обиженный ребенок. А Захар сказал, что в ее глазах живет печаль. Господи, где таких слов он нахватался? Если вам не понравилось, то я удалю, пообещал он. Правда, спросила она, не веря ему, потому что сохранившиеся снимки Ульяны были тому доказательством. Неправда, ответил он. Они застыли посреди улицы, и всем встречным прохожим пришлось обходить их. Почему сейчас, когда она пытается закрыть глаза и ничего перед ними не видеть, то ничего не выходит? Почему, закрывая глаза, она видит его застывшее в сумерках лицо с живыми глазищами и думает о каком-то непонятном узоре на его левом плече, оголившемся так случайно и так беззащитно? Почему ее не терзает чувство вины за то, что бессовестно пялилась на почти детское плечо и позволяла крутиться бесстыдному вопросу в голове: какая его кожа на ощупь в том месте, под узором?       В пустой темноте своей комнаты она потерла влажный лоб. Совсем скоро это воспоминание забудется, все забывается. Но именно в этот ночной час хотелось запомнить его навсегда: вот такой неуклюжий и больной удар, лоб в лоб; и она, и он схватились за свои ушибленные места, по-идиотски улыбаясь и извиняясь. Помимо этого Захар чуть не выронил из рук фотоаппарат, но ловко успел прижать его к себе. Прямо вцепился в него пальцами. Потом они медленно побрели за Егором с Ульяной, а Милена все размышляла, что уже давным-давно не шла куда-то по вечерней дороге рука об руку с мужчиной… парнем, позже мысленно поправила она себя, очень-очень молодым парнем, который рассказывал ей что-то о часовом механизме, фотографии и о классиках зарубежной литературы, при этом делал это так осторожно, словно от его пересказа зависела годовая отметка в аттестате. И каждое его «вы» как обращение к ней, заставляло ее лицо гореть. Как там рассказывала бабушка Зоя, когда выходила с дедом Алексеем в город? «Пусть ваш папа присядет!» — говорили пассажиры в автобусе. Когда парень дойдет до рассказа о своей учебе в университете, она как-нибудь вежливо попытается остановить его, потому что этого она точно не переживет. И наконец набравшись храбрости и перебив Захара на самом интересном месте, она попросила его больше ей «не выкать». Он мотнул головой и поспешил спрятать взгляд, уткнувшись в экран фотоаппарата.              Верит ли она в судьбу? Да и что за слово странное — «судьба»? Судьба, рок, фатум, предназначение, предвидение, провидение. Так много бесполезных слов, описывающих бессмысленность самого существования. Неужели умереть молодой ее матери было предначертано свыше? Кто так распорядился? Кто запустил могущественную руку в барабан с бумажками с написанными на них именами и вынул оттуда — «умереть молодой»? Говорят, Бог не вершит человеческую судьбу, а дает выбор, и только человек в ответе за него. Многие — уже старики и старухи — в Михайловске распускали языки: Женька сама виновата, что с Володькой связалась и терпела его. А ведь впрочем, была любовь. Одно сердце потянулось к другому, одно сердце ревновало, другое прощало. Или за собственное сердце человек тоже в ответе? За жизнь в ответе, за сердце и разум в ответе, за выбор в ответе, за мысли и поступки в ответе… Тогда зачем нужны Небеса? Карать, наказывать, судить, гневаться за неугодный и ими же данный выбор — вот для чего, но где же Ваше Милосердие? Разве Милосердный карает мечом и огнем? Разве Милосердный дает выбор: умереть от болезни или утонуть в речке, умереть молодым или в старости? Разве Милосердный наказывает ранней смертью собственных детей? Или Милосердный оставляет детей без родителей? Когда люди не способны толком ответить на главный, терзающий уже много веков, вопрос «для чего нужны Небеса?», то быстро находится другой, более подходящий, ответ — «судьба». Человечество привыкло делать выбор и привыкло перекладывать его последствия на вымышленный образ — небо, бог, судьба и еще целая куча того, кто во что верит. Милена не верит ни в Бога, ни в судьбу. Это просто жизнь, жизнь, из которой живым еще никто никогда не выбирался: ни грешный, ни святой. И в ее праве сделать выбор. Закрыть глаза и уснуть, больше не вспоминая его живые глазища, или же продолжить думать о них и понимать, что их связь будет слишком кратким мгновением. Красивым, полным сумасбродных слов и жестов, горячих поцелуев и крепких объятий, но невероятно коротким. Он и она из разных миров, и между ними огромная и непролазная пропасть в десять лет, десять чужих лет.              Рома, первый муж, вошел в ее жизнь одним летним днем в середине августа. Тем летом Милена окончила школу и безнадежно мечтала о будущем. О своем славном и потерянном навсегда будущем.       Она села в первый прибывший на остановку автобус, и он закружил ее по Михайловску. Она сбежала из дома. Подобное произошло впервые, и единственное, что она позволила себе — сесть в дребезжащий на пробоинах в асфальте автобус и уехать в неизвестном направлении на другой край Михайловска, куда не выбиралась за всю свою жизнь. Давай, давай, выметывайся, в ушах еще звучали последние брошенные ей в спину слова бабушки, собирай свое шмотье и катись к чертям, девка паршивая! Милена закрыла лицо руками и заплакала прямо на глазах у всей автобусной публики. Как теперь быть? Куда бежать? Проваливай из моего дома сучка неблагодарная, чтобы ноги твоей больше здесь не было, поняла? Поняла? Девушка? Девушка?       Милена очнулась и вскинула голову.       — Девушка? Приехали. Конечная.       — Как? Уже?       Она огляделась по сторонам, где она? В глазах слезы, сложно всматриваться в раскаленное от августовской жары стекло — все плывет перед глазами и за стеклом. Сучка неблагодарная, все улыбаешься да хвостом метешь перед кобелями. Ищешь на свою задницу мужика такого же, как твой папаша? Ей некуда бежать. Михайловск ей чужой. В нем нет ни единой души, кому она была бы нужна. Тайком, прячась от бабушки, она искала встреч с родней отца пару лет назад. Зачем? Кто знает? Искала утешения. Искала той второй правды. Хотела слышать тот второй голос рассказчика, о котором ненавидела упоминать бабушка. «Там правды нет, — говорила она ей, — вся их правда в земле лежит, гниет». Первый раз с родней отца Милена встретилась на кладбище, нос к носу столкнулись в центральных воротах. Бабушка Зоя моментально побледнела от злости, что Милене показалось, будто надвигается буря и грозовые тучи уже нависли над их головами.       — Здравствуй, Зоя, — сказала пожилая женщина, сторонясь и словно сворачиваясь в какую-то маленькую квадратную коробочку.       — К ублюдку своему наведались?       — Зоя…       — Чтобы пусто ему было и всем вам.       — Сколько же мне еще прощения просить…       Слова женщины растворились в наэлектризованном воздухе между ней и бабушкой. Чиркни спичкой, как все покойники повылетают из своих могил ко всем чертям.       — А эта девочка… это же наша внучка… — женщина поглядела в сторону Милены. — Зоя, так ведь нельзя!       В общем, закончилось первое и последнее свидание Милены с ее родственниками очень плохо. Зря женщина напомнила бабушке Зое, что у Милены есть еще одна бабушка. Ой зря! Потом обезумевшая от злости бабушка схватила Милену за локоть и оттащила в кусты и пригрозила, сверкая глазами, узнаю, что видишься с родней отца, — рядом с матерью ляжешь, Миленка, клянусь! Не побоюсь ни бога, ни черта лысого, но ничего им больше своего не отдам!       Все же родственников по отцовской линии она нашла. С того страшного дня они переехали в другой район Михайловска, подальше от людских глаз и языков. Если Милене, дочери покойных родителей, было тяжело существовать среди людской молвы, то каково было жить родителям убийцы и самоубийцы, на чье мертвое тело пришли поглазеть любопытные зеваки? Одним днем она долго ехала в автобусе и сердце ее трепетало от страха, подпрыгивая на кочках вместе с автобусом. Выйдя на остановке, побрела в сторону тихого, укрытого высокими тополями и стройными березами, дворика. Поднялась на нужный этаж, задержала дыхание и на счет три с закрытыми глазами надавила на тугой звонок. Тишина. Она положила ладонь на грудь, где вовсю ухает сердце. Ну же, ну же, пусть хоть что-нибудь произойдет! Дверь делает «щелк», и полоска комнатного света вырывается наружу. Здравствуйте, вы знаете, кто я? Нет? Я внучка ваша, Милена, дочь Владимира. Что? Какая фамилия у меня? Казанцева. Бабушка переписала на свою. Зачем я пришла? Не знаю, искала вот вас… голос Милены дрогнет, когда глаза родной незнакомки напротив превратятся в узкие щели: что вы хотите от нас? Ничего. Как это ничего? Для чего-то же вы пришли? Я просто искала родных людей… Родных?! Родных?! Я не ослышалась?! Старая женщина сложила губы в презрительной ухмылке: родных?! Извините. Она сорвалась с места и понеслась вниз по лестнице, не считая пролетов, и упала без сил на лавочку. Вот же дура! Дура! Треклятая дура! Миллион лет прошло, на кой черт ты сдалась этой семье? Ой дура! Ну, Миленка, Миленка, ну досталась же ты мне такая! — в голове раздается сломленный голос бабушки Зои.       — Девушка, вы собираетесь выходить из автобуса? — тон властный.       Милена роется в кармане и нащупывает мелочь. Вот, кажется, хватает на еще одну поездку. Она выскочила из дома без денег, слава богу, эти нашлись. Кондукторша удивленно спрашивает вновь, так выходить не собираешься? Нет, я плохо знаю этот район. Странная какая-то девка сидит у нас в салоне, говорит громким шепотом кондукторша водителю, и Милена отворачивается, чтобы скрыть жгучие слезы. Придется возвращаться домой.       С одной-единственной пассажиркой автобус трогается с обочины дороги и въезжает на главные улицы Михайловска. Толпа заполняет душный салон, и в конец становится нечем дышать. Глаза режет боль, запах пота и безнадежности, что топором висит в сегодняшнем воздухе. Впрочем, дома еще ужаснее. Отношения с бабушкой с каждым днем все хуже и хуже. Зато отношения бабушки с алкоголем с каждым днем все лучше и лучше. С тех пор она только обещает Милене бросить. В какой раз? Да, наверное, уже и со счета сбилась. Брошу, Миленка, вот увидишь, этот раз последний, самой от себя противно.       — Девушка, вам плохо?       Господи, что еще? Она же заплатила! Что вам всем надо?       — Вам нехорошо?       Нет, не кондукторша. Мужской голос, определенно. И парень молодой за ее спиной. Глаза у него так близко к ее лицу, и пахнет от него лосьоном от бритья. Видимо, перед поездкой только что побрился. Свежесть, на которую уже оседает полуденная грязь. Грязь всегда отыщет чистое местечко, чтобы поглотить его.       — Все хорошо, — еле слышит саму себя.       — Вы на какой остановке выходите?       — Еще не скоро, предпоследняя. А что?       — Я вас провожу. Мне кажется, вам нездоровится.       Точно, нездоровится. Милена делает большой глоток воздуха, и он застревает глубоко в горле тяжелым камнем. Почему-то все в этот миг стало безразличным: духота, услужливый симпатичный незнакомец, идущий за ней по улице, ее белеющий впереди дом под разросшейся яблоней, такой кустистой, что отныне она закрывает ветвями весь дом. Но Милена хорошо знает бабушку Зою, как собака хребтом ее настрой чует. Вот ее размытые черты фигуры у крыльца, стоит руки в бока упертые, подбородок задрав кверху, скалится, видя, как она с мужчиной возвращается. Что же, все как ты боялась, бабушка моя, вот я и привела мужика в дом!       — Как вас зовут? — наконец обращается она к парню.       — Рома.       — Милена.       Улыбка у него ужимистая, но это единственная чужая улыбка, подаренная ей. Милена улыбается ему в ответ. Спасибо, что помог, проводил. Да мне не сложно было, он слегка краснеет, смущается и начинает теребить пальцами край своей рубашки. И тут на Милену словно что-то находит — озарение, снисхождение или что там есть еще, и это что-то под горящим, буравящим весь Михайловск взглядом бабушки, приобретает такую мощь, такой яростный порыв, что она не в силах это контролировать. Она приближается к Роме и целует его.       «Если не бросишь пить, я уйду из дома!» — до этого она объявила бабушке ультиматум. Да что ты вообще о жизни знаешь, девчонка! Сопля! Гляньте-ка на нее, раскудахтался мне тут цыпленок! Бабушка Зоя стукнула пьяной рукой по столешнице и из граненого стакана пролилась мутная жидкость, растекаясь отвратной лужицей. Ишь, яйца курицу не учат! Милена промолчала, но слова запомнила. Я тебя вот этими руками, бабушка протянула к ней свои скрюченные руки, вот этими руками вырастила, а ты мне не даешь и глоточка выпить, душу свою успокоить! Да если бы не я, не вот эти руки, ходила бы оборванкой по вокзалу или еще хуже — у цыган жила. Думаешь, твои родственнички с отцовской, этого ублюдка — она смачно плюнула, стороны тебя бы пригрели, накормили, шмотья бы тебе хорошего прикупили? Бабушка Зоя скрутила дулю и выставила ее к носу Милены: На! Выкуси! Никому, ты Миленка, не нужна в этом мире! Слышишь, никому! Только мне и Алексею должна!       — Тогда смотреть на тебя пьяную я тоже должна? — голос Милены впервые зазвенел от злости. — Твои концерты терпеть тоже должна, таскать тебя по всему дому на себе, отмывать, оберегать? Хочешь правду? Это ты! Ты виновата, что мать умерла! У тебя под носом дочь убили, а не у меня! Ты недоглядела! Ты плохая мать! У тебя все дети умерли!       Последнюю фразу Милена произнесла со злости, от безысходности, потому что больше не было сил. Не было сил лгать знакомым про мать и отца, не было сил покрывать бабушкины запои, не было сил всякий раз вытаскивать ее из пропасти, в которую бабушка падала, не было сил слушать ее бесконечные обещания завязать с выпивкой, не было сил слышать бабушкины горькие всхлипы по ночам в памятные даты, не было сил думать, для чего ей эта жизнь досталась. Не было больше сил жить… Ах ты, сука неблагодарная!        Ах ты, сука неблагодарная! В моем же доме! В ярости она опрокинула стакан и бутылку на пол, тупой звон не разбившегося стекла, всплеск жидкости, бутылка громко покатилась под стол. Сука! Слышишь, Алексей, что эта сука мне заявляет? Бабушка пытается встать из-за стола, но ноги путаются о половик, и она подается вперед. Видя очередную сцену, Милену не отпускает мысль — а не пошло бы это все в задницу? Взять и бросить всех к чертям! Уехать, сбежать, исчезнуть, раствориться. Все равно никто искать не станет. Никто. Мысль стучит в мозгу. Никто. Почему-то в эту минуту она думает о надгробьях матери и отца. Их пока помнят, о них жива память. Но кто вспомнит о ней? Бабушка Зоя шумно падает на стол, изрыгая проклятья. Ей не дойти самостоятельно до кровати, потому Милена по старой привычке взваливает ее на спину и тащит из кухни в комнату. Никто. Тебя, суку неблагодарную, даже замуж никто не возьмет, потому что твой ублюдок-отец хорошо постарался — и характером тебя наградил, и прошлым — вон весь Михайловск куда не плюнь знает нас, все знают, что ты дочка убийцы. Никто. Куда ты собралась, девчонка? А? А ну, брось чемодан свой, паршивка, кому сказала! Алексей! Алексей! А ну останови ее! Алексей! Не позволю из дома сбегать!       Парень отступает на один шаг. Ее первый поцелуй. Подумать только, и с кем? С парнем, которого она знает несколько минут? Докатилась. Спасибо, выдыхает она и тоже отступает, чтобы чего дурного о ней не подумал. Милена, внезапно окрикивает он ее, и она вздрагивает от его голоса, возбужденного и горячего, что по спине и рукам мурашки побежали. Так ее еще никто не звал, даже стыдно за такое. Милена, а если я завтра к тебе приду, разрешишь? Она пожимает плечами — приходи. Может, в кино сходим или на концерт какой, не знаешь, что во дворце культуры показывают? Не знаю, робко отвечает она. И я не знаю, также робко отвечает он. Тогда, может быть, завтра вместе это узнаем? Она улыбается, и Рома засчитывает ее улыбку за ответ. Ее никто и никуда никогда не приглашал. Она снова улыбается, на этот раз шире и искренне, без зажатости. Завтра в шесть приду, только ты жди меня, ладно? Ладно. Он уходит и напоследок оборачивается, машет рукой и через пару шагов скрывается за углом дома. На губах все еще горит вкус его поцелуя — не такой, о каком она мечтала и не такой, каким он показался ей по первому ощущению; до нее как будто только сейчас дошло все послевкусие этого процесса прикладывания свих губ к чужим. Надо же, за спиной у нее жизнь-дерьмо, а она все стоит под фонарным столбом и двинуться с места не может. Как оказалось мало требуется, чтобы захотеть жить.