Я буду помнить

      В Щегловск Егор вернулся опустошенный, словно сосуд, содержимое которого, излили до самой последней капельки. Все снова перепуталось. Щегловск, Михайловск, Приморье. Новые имена, новые голоса отныне живут в его голове. Он с трудом вернулся к работе, в университет, в редакцию, но еще с большими усилиями он сел за роман. Теперь та, записанная на электронных листах, жизнь обретала новый тайный смысл. С этой минуты в ней появился новый персонаж, новая история.       Ульяна. Его друг по переписке, его студентка, девушка, жаждущая от него… Господи. Жаждет ли он от нее того же? Егор прислушивался к себе, к своему нутру. Без тени малейшего сомнения он вмиг распознал взгляд Захара, взгляд мужской влюбленности, полной страхов и волнения. В тот же миг он уловил взгляд Милены, взгляд женской влюбленности, полной страхов и волнения. Но, как ни старался, не мог услышать себя, разобрать, что говорил ему внутренний голос.       На занятиях он ловил на себе влюбленный взгляд Маши Грачевой. Неужели это правда? Он из кожи вон лез, чтобы Захар приглядел добрую девчонку у себя под носом, а понадобилось-то всего слетать в другой конец страны и сделать пару фотографий без спроса. Ну и жизнь! Или взять его самого: неужто он так и не научится распознавать рядом людей, готовых на большое чувство к нему? Несколько лет назад Ульяна, сейчас Маша. Где он бывает, в то время, когда они несут ему свое сердце, в каких неизведанных мирах летает? Егор на минуту прервал лекцию, задержал дыхание, чтобы не сбить голос. Студенты подняли на него обеспокоенные глаза, особенно Маша. Чем она живет, глядя на него, взрослого мужчину-преподавателя, какими несбыточными мечтами подпитывает свое чувство? Ведь она ничего о нем не знает, ничегошеньки, но уже волнуется, переживает. Бедная девочка! Отдышавшись, он продолжил лекцию, потому что ответ на его собственный вопрос очевиден — Егор чаще всего бывает в прошлом, он им живет.       Ульяна или его шанс на будущее. За время поездки он приглядывался к ней, вникал в ее речь, жесты, ее едва уловимую улыбку, которой она одаривала его. Ее робкий и скромный поцелуй на прощание: нежные губы легко коснулись его небритой щеки, а пальцы проникли за спину под теплый пиджак. Она хотела, чтобы он остался. Может быть, ему все показалось, и она вовсе не этого хотела? Несмотря на всю сложность отношений и разницу характеров, с Эммой было легче, потому что тогда он знал, что она его желает. С Ульяной же все по-другому.       За время, проведенное с ней, он размышлял, как назовет эту новую для него главу, каким будет финал. Это было удивительное состояние — находиться рядом с человеком, с которым целый год обменивался душевными письмами, но не видел лица. Ульяна — одновременно близкая и такая далекая. Он никогда не рисовал ее образ в своих фантазиях, ничего подобного; лишь почерк и выдуманный голос. Теперь же она перед ним, протяни руку.       Оставшись с ней наедине, он наконец спросил ее о том рассказе из сборника.       — Мне кажется, я имею право знать, — уверенно сказал он.       Они тихо брели по длиннющей набережной, и Егор ощущал теплое дыхание осеннего моря, немного ленивого и полусонного. Он пытался убедить себя, что эта набережная ничуть не хуже его липовой аллеи, где каждая трещинка под ногами на своем месте.       — Я расскажу, — пообещала она.       В Приморье я оказалась случайно, ткнула пальцем в карту и уехала, начала она. Егор догадывался о причине: мужчина. Ульяна была влюблена. После университета встретила его и закрутилась любовь. Настоящая, зачем-то уточнила она, не поднимая на Егора взгляд, не придуманная и не безответная. Их любовь была безумно красива, что Ульяна в те дни много писала — рассказы так и лились рекой по бумаге, она лишь подхватывала ритм этой безудержной реки и растворялась в ее течении. «Восхваленная любовь, которая встречается слишком редко и о которой пишут поэты» — говорил он ей. А вскоре, в один солнечный денек, он познакомил ее со своими детьми, двумя дочками.       — И наша высокая поэзия превратилась в пошлый бульварный роман, — закончила Ульяна. — Он был женат, у него было двое детей. И он все это время пудрил мне мозги. Мудак.       Многие считают меня злой, но это не так. Просто когда к барной стойке подходит мужчина с обручальным кольцом на пальце и мило подмигивает мне, пытаясь флиртовать, внутри меня разжимается пружина, которая сжалась с тем мужчиной. То же самое происходит и с мужчинами без обручальных колец: на каком-то подсознательном уровне я ощущаю опасность, а вдруг и этот обманет.       — Потому легче отпугнуть от себя, показаться агрессивной, чем потом снова бежать в другой город, — подытожил Егор.       — Да, лучшая защита — нападение.       Что-то в ее словах заставило Егора вздрогнуть. Знакомое, давно утраченное чувство? Нет, он первым никогда не нападал, только отражал удар.       — Знаешь, ведь на самом деле у него замечательные дети. Такие, которых так и хочется зацеловать. У него действительно была прекрасная семья, в то время как у меня не осталось ни одного шанса на ненависть, оставалось лишь винить себя за наивность.       Егор остановился. Задумался.       — Ульяна… почему ты поверила мне?       Она пожала плечами, и лицо ее приняло серьезный вид.       — Не знаю. Просто поверила. Захотела и поверила.       — А если и я тебя обману?       — Не обманешь.       И протянула ему руку. Егор несколько секунд колебался. Наверное, именно в этот миг он отчетливее всего слышал свой внутренний голос: «Отпусти прошлое, выдохни черный дым и сделай шаг навстречу жизни». Шаг, он делает всего шаг, и пальцы касаются ее пальцев. Нет, он не падает на этот раз в руки незнакомки и не ищет утешения. С ним происходит что-то абсолютно новое, неизведанное. Может быть, жизнь делает ему подарок? Вот только пальцы дрожат, и слова застревают в горле. Принять или не принять? Боже, как же прекрасна, как прекрасна минута страха, за которую он цепляется. Целая минута отделяет его от старой, набитой призраками прошлого, жизни до новой, еще пока неизвестной. Он следует за девушкой по вечерней набережной, держа ее теплую, сухую ладонь в своей и улавливая тонкие ароматы корицы, шоколада, кофе, смешанные с морской солью. От таких ощущений плывет голова, и он думает, что верно, он поступает верно. Что-то должно меняться, ничто не вечно. Даже печаль.              Внутренний голос проснулся внезапно, глубокой ночью. В темноте Егор обвел взглядом московский гостиничный номер, освещаемый узкой полоской лунного света. После внезапного пробуждения сердце в груди трепыхалось, во рту сухость, и хотелось пить. Он поднялся с кровати и сперва подошел к окну: раздвинув тяжелые шторы, впустил осторожную ночь. Нет, это не лунный свет, а самый обычный фонарный и подсветка от громадных желтоглазых витрин. Как жаль, что он ошибся.       Этой ночью ему снилась Ульяна, лицо размытое, даже и не ее совсем, но во сне он точно мог сказать — это она. И голос у нее был другой, чужой, будто из потустороннего мира. Странный сон. Впрочем, он уже давно не просыпался с женским именем на устах. Как толчок, как импульс, но в груди, кажется, пробивался росток чего-то теплого и желанного. Иметь, обладать, желать, чувствовать. Он закрыл глаза и постарался запомнить это мгновенье.       Егору хотелось разбудить спящего позади Захара, рассказать ему, вывернуться наизнанку. Захар будет рад, если у него все получится, он уже давно говорит ему об этом. Иногда Егор уверен, что за этим скрывается чувство вины — Захар до сих пор не может простить себе уход Эммы, навязчиво предполагая, что из-за него Егор одинок. Боже, какими же глупостями забита его молодая голова!       В гостиничных номерах, в этих холодных и пустых простынях, Егору всегда было не по душе. Да и ближе к сорокалетнему возрасту все чаще посещала бессонница, не то что молодой и полный энергии Захар в любом положении на любой поверхности проваливался в глубокий и здоровый сон. Просто Захару пока нечего вспоминать, не о чем сожалеть. Когда-то таким же был и Егор. Когда-то… двадцать лет назад он думал о своем будущем, а сейчас не бывает и минуты, чтобы он не возвращался в те дальние события своей жизни. В той жизни все было иначе. По молодости он задавал себе вопросы: хотел бы он прожить ее заново? Хотел бы изменить в ней хоть что-нибудь, одну маленькую, совершенно пустяковую или слишком важную деталь? И по правде говоря, находились лишние детали или люди, что были хуже лишних деталей, но с возрастом к Егору пришло осознание: любое событие в своей жизни человек проживает не единожды. Последующие влюбленности, любови, ссоры, предательства и разочарования, находки и потери. Каждый раз заново и по-новому. Егора это знание одновременно радовало и огорчало, потому что впереди еще много неиспользованных шансов, но помимо этого есть два события, которые прожить заново еще никому не удалось. Рождение и смерть. Великая тайна. Никто не помнит своего рождения, и никто не знает своей смерти. Как же горько и бессмысленно! Бессмысленно вторгнуться в большой мир, не зная точки отсчета и последней цифры исчисления. Бессмысленная бесконечность жизни.       Егор в темноте нашел свешанную с постели руку Захара и крепко ее сжал. Пока он жив, он никогда не отпустит его. Никогда.       И тогда же внутренний голос напомнил о себе: «Счастье подобно рождению, то ли было на самом деле, то ли показалось. Уж слишком оно короткое и недолговечное, что память о нем тускнеет на следующий же день. Так попробуй испытать его еще раз — у тебя есть шанс!» И слушая его, Егор так и не сомкнул глаз под гул московской улицы.       Утром они с Захаром отправились в один московский вуз, где у Егора была запланирована лекция. Всего-то часа на три с небольшим перерывом. А Захар ему понадобился исключительно с профессиональной точки зрения: требовался фотограф. Как удобно, оказалось, иметь личного, почти подручного фотографа! Однако в Москву они приехали не на один день, а на несколько: за день до лекции и один после, чтобы побыть только вдвоем, как в былые времена, когда весь мир лежал у их ног.       После лекции они зашагали по московским проспектам, по которым уже стелился первый снег. Еще месяц-другой и города утонут в праздничной суете, зыбучих снегах и ледяных ветрах. Вот и еще один год его жизни неизбежно подходит к концу; впрочем, годы круто поднабрали скорость, не остановишь, и, оборачиваясь на последнюю пятилетку, только и можно сказать — все как один.       Вчера вечером они ходили на спектакль-комедию, сегодня, наверное, пойдут на какой-нибудь фильм, правда, они пока не решили, что это будет. В эти дни они никуда не спешат, пусть все идет своим чередом, пусть осень отступает на мягких лапах перед зимой.       Впереди алеет вывеска, привлекая внимание Егора, что-то ярко-красное, почти огненное. Он приглядывается: буквы в полыхающем пламени гласят «Выставка современной живописи». Снизу еще одна надпись — фамилия художника, Егор несколько раз перечитывает его имя и не находит такого в своей памяти. Печально. В молодые годы он знал всех современников, интересовался настоящим днем, смотрел вперед, а сейчас, глядя на специально потертые с дырами джинсы Захара, думает: как же ему не холодно? Подумать страшно, что же произойдет с ним лет так через 15-20? Вероятнее всего, тот будущий современный мир начнет его пугать. Егор усмехнулся собственным мыслям, какие-то они в последнее время стали печальными, беспросветными. Нет, друг хороший, пора выкарабкиваться, иначе засосет болото! Карабкайся!       — Сходим? — предлагает он Захару.       — Выставка современной живописи, — читает Захар, — давай.       Захару нравится живопись, она роднит его с фотографией. Но вот что странно, Захар никогда не пытался рисовать по-настоящему, профессионально. Захар никогда не соотносит себя со словом «профессионально», все его действия это полное отражение внутренних чувств; «я всего лишь такой, какой есть» — говорит он, и Егор его понимает.       В выставочном зале тепло, чему Егор радуется, у него руки замерзли, а карманов на верхней одежде нет. На выставке не действуют правила, потому что она сама имеет название «Без правил», можно самостоятельно бродить по залам от картины до картины, близко подходить к экспонатам и даже трогать руками, разумеется, не нанося вред картинам. Здесь мягкий приглушенный свет, пыльно-серый, что мгновенно расслабляет, если ты скован напряжением как сжатый крепкий кулак.       Егора поражает точность, с которой выполнены работы, каждый мазок как маленький кирпичик в строении. Все линии переходов от оттенка к оттенку плавные, легкие, что единожды Егор не выдерживает и дотрагивается кончиком пальца до изображения. Надо же, как настоящие! Кроме того он замечает, что наибольшее количество картин с одним и тем же изображением, вернее с одним и тем же позирующим, — молодой мужчина. Будто любимый натурщик художника, впрочем, возможно так и есть. Необыкновенная внешность, притягательная: темные волосы, зеленые миндалевидные глаза — очень настороженный взгляд. Иногда попадались отдельные части тела этого мужчины, по крайней мере, Егор предположил, что это мог быть один и тот же человек. Он поинтересовался об этом у Захара, на что тот ответил: да, так и есть. И добавил серьезным тоном: потрясающая точность. Егор рассеянно кивнул, его тоже это поразило. Но больше прочих картин и его, и Захара поразила последняя, у которой меньше всего толпилось народа. На картине руки — мужские кисти, застывшие над черно-белым полотном пианино. Не понятно то ли мужчина только собирается играть, то ли только что прекратил мелодию.       — Как думаешь, какую мелодию он играет? — спросил у Захара.       Захар призадумался:       — Думаю, что-нибудь душевное, — немного, подумав, — что-то очень личное.       Картина написана под необычным углом, вид не сверху и не прямой, а будто тайно наблюдаешь за играющим музыкантом из-за полуприподнятого занавеса, наблюдаешь как клавиши инструмента, подобно свободным птицам, уплывают в бесконечность, оставляя тебя здесь совершенно одного, пораженного и опустошенного. Что этот мужчина музыкант, сомнений никаких: его пальцы, созданные лишь для того, чтобы дарить наслаждение, со страстью распластались по клавишам как по телу самой дорогой сердцу любовницы.       С минуту они простояли напротив картины молча, не проронив ни слова. Да собственно, таковых и не имелось. Искусство кричит громче всех голосов, вместе взятых, и одновременно заставляет молчать, признавая покорность. Вот где сила человека, его мощь, его способность изменить мир, превратив в идеал или же уничтожив до самой последней мысли. Искусство, как и красота, — страшная сила, к нему тянется не только добро, но и зло, оно желает его лицезреть, желает обладать им, желает сделать своим, а искусство в недобрых руках — смертельное оружие.       — Я думаю, это очень добрая мелодия, — уверенно говорит Егор.       Напоследок они останавливаются еще у одной картины: мужское лицо, изображенное в профиль, с ядовито-зелеными глазами, подобно майской сочной траве.       — Посмотри сюда, — Захар указывает на глаза мужчины, вернее на ресницы, такие тонкие, такие правдоподобные, что Егор второй раз дотрагивается до картины. Честное слово, неудобно! Даже совесть за грудной клеткой пошевелилась, угрожая пальцем, но сил удержаться нет! Когда он аккуратно прикоснулся до зелени глаз, ему вдруг показалось, будто мужчина «моргнул», и он отдернул руку скорее назад, улыбаясь и радуясь как дурачок. Просто невероятные ощущения!       — Я бы такую картину не хотел иметь у себя в доме!       Мужской голос прогремел за их спинами слишком внезапно. Испуганно они обернулись.       — Простите, что вы сказали? — переспросил Егор.       — Говорю, я бы такую картину у себя в гостиной не повесил.       В незнакомце Егор узнал Цветкова Сашу, одноклассника. Неожиданная встреча.       — Мой партнер по бизнесу задерживается, а я тем временем решил заглянуть сюда. Давно планировал, но дела… сами понимаете, трудно бывает вот так бросить работу и начать отдыхать.       Цветков рассмеялся. А Егор осознал весь ужас этой фразы — «трудно бросить работу, чтобы начать отдыхать». А еще труднее бросить курить. После поездки в Приморье его руки вечно заняты зажженной сигаретой, как будто клеем смазаны. Брошу, обязательно брошу, пообещал он себе, с завтрашнего дня точно к пачке не прикоснусь.       — Наверное, такое долго рисовать, — Цветков повел подбородком, — сколько терпения нужно, да?       — Много, — отозвался Захар. — И сил. Это на первый взгляд, кажется, что заниматься подобными делами гораздо легче, чем, например… скажем, на заводе работать или в шахту спускаться. Я не имею в виду, что в шахте легко, но представьте себе мир, в котором не было бы красоты! Представляете? Одни черные подземелья, вместо музыки — скрежет металлического оборудования, вместо литературы — технические инструкции; нет театров, нет кино, нет изобразительного искусства… Наверное, мир бы сошел с ума        — И все-таки такую картину я бы не отважился держать в доме, — еще раз повторил свое замечание Цветков, — слишком она настоящая, этот взгляд! Я бы все время думал, что парень с полотна следит за мной. По мне лучше какой-нибудь безобидный пейзаж иметь, море или лес.       Почему-то на этих словах Егор вспомнил, как Эмма всегда реагировала на старые часы в его доме, прислушивалась, считала удары, словно они имели какое-то влияние на ее жизнь. Нет, Егор не суеверный, но может быть… Нет, ничего не может быть. Хватит думать.       Задумавшись, Егор отстал от остальных. Ему пришлось с невозмутимым видом нагнать мужчин и влиться в их разговор, они обсуждали морской пейзаж с девушкой на берегу — девушка была настолько крошечной, как птичка в небе, что едва можно было различить, где ее развевающиеся на ветру волосы, а где платье. «Такое мне нравится!» — говорил Цветков, расплываясь в довольной улыбке. Егор глядел на размытую вдалеке женскую фигурку, на эти беззащитно растрепанные ветром волосы. Почему он их треплет? Почему эта девушка изображена спиной? Она кого-то ждет на горизонте? Или, наоборот, отвернулась от него навсегда, не желая больше показывать свое лицо? Егор шумно выдохнул, не сдержавшись. Нет, она никого не ждет, она уходит, она просто уходит от него. Она всегда поворачивалась к нему спиной и уходила, одна или с Юркой, а после с Алексеем. Он провожал ее взглядом и надеялся, что однажды она обернется, однажды он сумеет ее удержать, но пока силуэт становился все тоньше и тоньше до тех пор, пока не сливался с узкой полоской липовой аллеи.        — Егор?       Тревожный голос Захара вывел его из ступора. Он рассеянно поморгал.       — Я засмотрелся…       — Я предлагаю поужинать. У нас есть время, — и для подтверждения своих слов Цветков посмотрел на наручные часы.       — Почему бы и нет, — согласился он. — Было бы неплохо.       На самом деле Егор уже хотел поскорее покинуть галерею. Ему стало душно и тяжко, он больше не мог здесь находиться. По старой привычке он похлопал себя по карману. Сегодня последняя, честное слово.       Цветков проводит их в какое-то заведение, где очень красиво, играет классическая музыка, и главное — очень тепло, потому что у Егора опять замерзли руки. Цветков делает заказ, уверенным жестом подзывая девушку-официантку и произнося всего-то пару слов: «для меня». Из чего становится понятно, это его ресторан.       — Здесь красиво, — неудачная попытка сделать комплимент хозяину. Впрочем, Егор никогда не умел делать хороших комплиментов.       Саша Цветков сдержанно улыбается, скрывая чувство гордости за собственное детище, достойное и заслуживающее внимания:       — С рестораном, как с картинами, работа долгая, неспешная, все время задаешься кучей вопросов, пойдет дело или нет, понравится или нет.       Затем приносят еду, вкусную, отменную. Теперь, когда каждый занят собственной тарелкой, разговор утихает. Лишь изредка хозяин ресторана поглядывает на часы и осуждающе качает головой.       — Постоянно опаздывает. И как я только умудрился с ним третий ресторан открыть? С какой-то божьей помощью наверняка. Кстати, Егор, я же тебе говорил, что мы расширяемся?       — Да.       — Здесь, в Москве? — уточняет Захар.       — Нет, на юге. В Приморье.       — Приморье? Краснодарский край? — от удивления Захар округляет глаза.       — Совершенно верно.       — А мы с Егором недавно отдыхали там. Хорошее место, тихое.       — Правда? — изумляется Цветков. — Понравился, говорите, город! Теперь вы обязаны будете приехать на открытие моего ресторана!       Неожиданно Захар подается вперед, и только на последних секундах Егор замечает у него в руках фотоаппарат.       — Я тут сделал несколько фотографий.       Цветков смотрит на экран. Сначала снимки его умиляют, он узнает город, по ходу просмотра рассказывает короткие истории, но потом ему становится откровенно скучно разглядывать запечатленных прохожих, голубей, детей, и он передает фотоаппарат Захару, просматривая напоследок еще одну фотографию. Едва Захар протянул руку, как Цветков застывает с фотоаппаратом в воздухе над столиком.       — Кто эта девушка? — спрашивает он резким и любопытным тоном.       — Какая?       На маленьком экране — Милена, ее первая фотография.       — Моя девушка, — лжет Захар.       — Извините, — произносит Цветков, задерживая на ней взгляд. — Интересная девушка. И фотография необычная.       Он слишком долго разглядывает снимок. Неприлично долго.       — Дальше фотографии только личного характера, — стальным тоном снова лжет Захар, и Егор прекрасно понимает почему: задето мужское чувство собственности, Милена чужая девушка, но Захар уже ощущает ее своей, и отныне хозяин ресторана ему больше не товарищ.       Цветков неловко улыбается, но в улыбке кроется что-то малоприятное, отчего Егор поспешно вытирает руки, достает бумажник и, извиняясь ответно, оставляет деньги на столе.       — Прекрати, — Цветков перехватывает его руку своей быстрой ладонью, тем самым запрещая платить. — Это за счет заведения.       — Нет, все нормально, правда. Это был замечательный ужин.       Егор настаивает, и Цветков нехотя сдается. В дверях ресторана они сталкиваются с мужчиной, тот бегло оглядывается на них и спешной походкой направляется к тому самому столику, из-за которого они только что вышли.       На улице уже заметно стемнело и похолодало. Свежий мороз опустился на землю и пробрался под нагретую ресторанным теплом одежду, и Егор поспешил спрятать голые руки в рукава. В свете фонарных столбов начинал кружиться снег, больше похожий на крупу: мелкий, острый и колючий, больно хлеставший по лицу. Жаль, что они возвращаются в гостиничный номер, а не домой.       Рядом шедший Захар молчал, смотря себе под ноги. Разумеется, он чувствует вину, что погорячился. Не сдержался. По правде говоря, ему хочется сейчас провалиться под землю — не из-за Цветкова, а из-за Егора, выставил брата дураком. Нелепо все как-то вышло. Кто он ей, чтобы ревновать? Правильно, никто, даже номер телефона не дала. Наконец он отрывает свой взгляд от запорошенных тротуаров и теперь глядит куда-то вперед, вглубь улицы. Вот зачем, зачем он выхватил ее из всей толпы? Он отправил ей фотографии дурацким конвертом на ее дурацкий адрес в Приморье, а она не ответила, будто не было тех дней, не было тех разговоров. Как же теперь ему забыть? Как?       — Захар, — мягко вторгается в его мысли Егор, — послушай…       — Давай не сейчас, ладно?       Единственное, чего сейчас он желает больше всего на свете — вернуться в Щегловск, вернуться на учебу, чтобы каждый день был снова расписан с утра до вечера, чтобы Егор завалил его какой-нибудь работой, чтобы времени на раздумья и воспоминания оставалось все меньше и меньше. Возвратившись в гостиницу, он молча укладывается в постель, поворачиваясь к брату спиной.       — Захар, — снова этот теплый голос брата, от которого у Захара ком в горле встает. Егор садится рядом, почти невесомо кладет руку ему на плечо, но он крепко зажмуривается, делая вид, что уже уснул, хотя оба знают, что это неправда. — Пожалуйста…       Но Захар в этот момент тихо ненавидит себя. Ненавидит за свое мальчишеское поведение. Как мальчишка он отвернулся от старшего брата, как мальчишка нагрубил чужому человеку, как мальчишка следовал за ней по пятам, боясь признаться, потому что отлично знал, кого она видит в нем. Мальчишку! И сейчас ему меньше всего хотелось бы, чтобы Егор видел его маленьким мальчиком, заслуживающим жалости.       — Ну, ничего-ничего, — успокаивает брат. — Всякое случается.              Поздней ночью, когда Захар действительно засыпает, Егор пробирается в коридор и просматривает сообщения от Ульяны. Они больше не пишут писем друг другу, конверты заменили смс-ки, голосовые сообщения и звонки. Но иногда Егор ловит себя на мысли, что скучает по той переписке, в ней они оба были настоящими, живыми, не подыскивали правильных слов, не замолкали в неловкие минуты провисшего телефонного разговора. И дело абсолютно не в том, что между ними еще тонкая преграда, а в том, что зачастую каждый из них боится предложить что-то новое. Каждый волнуется, что это новое необратимо отвернет их друг от друга и отправит ждать с моря погоды по собственным углам.       Он на несколько раз прочитывает ее коротенькие послания и отправляет на них ответы. Он все еще сомневается, как поступить им в ближайшем будущем. Они уже обсуждали возможность увидеться вновь, но как-то мутно, завуалировано: он не решался настоять на встрече, быть напористым, она не решалась просить его быть таким. Словно хождение по тонкому льду. «Может быть, на новогодних каникулах?» — предложил он, задерживая дыхание и слыша, как на том конце провода она делает то же самое. «Может быть», — отвечает она. Тонкий, слишком тонкий лед, что холодная вода выступает на поверхность. Если он прилетит сам, не рассчитает ли она его спонтанный поступок — спешкой, безысходностью одинокого мужчины? Ведь он сам ей писал, что он одинок. Нет-нет, он писал ей по-другому, что он бесспорно счастлив, потому что это были письма радости. «Но все равно я счастлив…» — писал он, сжимая ручку в ладонях с такой силой, отчего она впилась в кожу, оставляя багровые следы. А если прилетит она? Как бы ему хотелось, чтобы она приехала в Щегловск; он бы показал ей все любимые места, провел бы ее по сотне тропинок, рассказал бы все городские легенды. Имеет ли он право просить ее об этом? Не посчитает ли она, что он пользуется ею?       Захар перевернулся на спину, откидывая одеяло к ногам, тем самым отвлекая Егора. Он возвращается назад, к своей кровати. В голове безостановочно крутится одна фраза Ульяны: «больше я не потерплю обмана». Не потерпит. Захар шумно вздыхает во сне, что-то говорит бессвязное, наверное, сон плохой. Минуту-другую Егор напряженно думает, разглядывая спящего Захара. А если я тебя обману? — тогда спросил он у Ульяны. — Нет, не обманешь, — очень просто ответила она, вкладывая в эти три слова все свое доверие к нему. Не обманешь. Не моргая, Егор глядит на Захара, на свой самый главный обман. Начав отношения с Ульяной, он будет ее обманывать, как обманывал всю жизнь Захара.